Договор

За ночь выпал снег, покрыл тонким белым слоем ступени веранды и траву. Редкость в Юньмэне. Все равно растает еще до полудня, но пока Цзян Чэн смотрит на него из окна, ежась от холодного воздуха. Уже несколько дней холодно, и Вэй Ин спит, укутавшись в одеяло до самого носа. В такую рань он всегда спит, Цзян Чэн привык и не мешает ему — пусть себе. Но сегодня хочется, чтобы он тоже увидел, и, подойдя к его кровати, Цзян Чэн запускает холодные с улицы руки в его уютный кокон, надеясь успеть пробраться под одежду прежде, чем они согреются. Способ оказывается действенным: даже сквозь сон почувствовав ледяное прикосновение к ребрам, Вэй Ин вскидывается и пытается отскочить, и Цзян Чэн радуется, что предусмотрительно держался подальше, когда одеяло летит в его сторону. Спросонья Вэй Ин выглядит растрепанным, трет глаза и зевает, кажется, не понимая, что происходит и зачем Цзян Чэн его разбудил. — Смотри, что там. — Он возвращает одеяло и показывает на окно, и Вэй Ин неохотно выбирается из постели, выглядывает наружу. — А, снег все-таки выпал. Цзян Чэн все время забывает, что когда-то он рос в других краях, а не жил с ними всегда. Видимо, снегом его не удивишь. Вэй Ин зябко переступает с ноги на ногу на холодном полу и собирается снова нырнуть под одеяло, но Цзян Чэн не отпускает, обхватывает со спины, коротко прижимает к себе так, что на секунду самому становится не вдохнуть. Под тихий смех Вэй Ина он забирается на постель вместе с ним и, подумав, накрывает их с головой. Так разглядеть что-либо невозможно, но чувствуется не успевшее остыть тепло Вэй Ина, его запах. Цзян Чэн обнимает его, наощупь прижимается носом к шее и выдыхает, уже зная, насколько у него это чувствительное место. Узнавать друг друга, позволяя себе все больше прикосновений, оказалось удивительно просто и приятно. И они возятся в тесном темном пространстве под одеялом, то дурачась, то притираясь друг к другу через одежду, трогая везде, куда дотянутся. Руки уже согрелись, и когда Цзян Чэн забирается ими под рубаху и кладет Вэй Ину на поясницу, тот уже не пытается отскочить, наоборот, обнимает еще крепче. Целоваться тоже получается уже гораздо лучше, не сталкиваясь носами и зубами, не прикусывая случайно чужой язык, пробравшийся в рот. Теперь от этого только хорошо и ни капли не неловко, как поначалу. Выныривает из-под одеяла Цзян Чэн, только когда дышать становится совсем тяжело, — и рядом сразу показывается еще более растрепанная голова Вэй Ина. — Пойдем после завтрака на озеро? Сегодня вряд ли кто-то их хватится: из-за холодов последние два дня все либо занимаются в Зале познания меча, либо медитируют. На озере еще и ветрено, вряд ли найдется много желающих гулять там. — Зачем? Купаться же все равно не получится. — Зато можно полетать на мечах. Первое время, когда им разрешили брать мечи с собой и летать одним за воротами Пристани Лотоса, кажется, только этим они и занимались: родные места сверху казались совсем другими. Пусть видел и раньше, стоя рядом с матерью или отцом на их мечах, но теперь это воспринимается совсем иначе. Сегодня тоже можно полетать, может, даже снег на деревьях еще остался. — Хорошо, сходим. — Отлично. — Вэй Ин выглядит довольным, но вставать не спешит. Наоборот, вдруг крепко обхватывает руками и ногами, не давая выбраться и ему. — А пока немного полежим, все равно еще слишком рано. Цзян Чэн не возражает: пока можно не спешить. Но Вэй Ин почти сразу засыпает, тепло дышит в плечо, и, закрыв ненадолго глаза, Цзян Чэн тоже падает в сон. *** От холода не спасает даже зимняя одежда: стоит выйти во двор — и за ворот сразу забирается морозный воздух. Но с тех пор, как перестал жить на улице, Вэй Ин начал относиться к зиме гораздо лучше. Пусть и не как Цзян Чэн: того снег радует — даже разбудил, чтобы показать. Снег Вэй Ину был не особо интересен, но досыпать потом в обнимку с Цзян Чэном было тепло и хорошо настолько, что потом еле успели на кухню за едой. В дни, когда тренировок нет — в обычные тоже, но в такие особенно, — Вэй Ин рад, что с утра в Пристани Лотоса не принято собираться в главном зале: можно по-быстрому поесть то, что найдется, и уйти на озеро, или за фазанами в лес, или как сейчас — полетать на мечах, пока никто не заметил и не придумал им занятие. Полет стал уже делом привычным, но по-прежнему радостным. Меч легко поднимается выше, отзывается на каждое движение ци, послушно несет туда, куда ему хочется. Ему достался быстрый меч, так ему говорили. Вэй Ин и сам уже заметил: Цзян Чэн ни разу не смог его обогнать. И Вэй Ин пользуется этим преимуществом, сразу вырываясь вперед, направляя меч к лесу, где на верхушках деревьев до сих пор лежит белыми пятнами снег. Наверху холоднее, но ветра нет, поэтому лететь несложно. Отсюда берег озера с мостками кажется совсем далеким, раскладывающие на прилавках свой товар торговцы — крошечными. Можно рассмотреть и то, что происходит за высокими стенами Пристани Лотоса: иногда промелькнет кто-нибудь из слуг, но на тренировочном поле никого не видно. Значит, не зря улетели, все равно ничего интересного не пропустят. Добравшись до деревьев и уже там поджидая отставшего Цзян Чэна, он собирает немного снега с веток, сминает легкие хлопья в плотный ком тут же озябшими пальцами, но снежок получается совсем небольшим, в Цзян Чэна таким кидать неинтересно. Поэтому он спускается чуть ниже, под крону леса, и, заметив его, Цзян Чэн делает то же самое — настолько доверчиво, что на секунду Вэй Ин подумывает отказаться от вероломной затеи. Ненадолго, правда. А потом все равно целит в ветку, под которой Цзян Чэн должен пролететь через пару секунд — и того окатывает снежной пылью, заставляя чуть вильнуть в сторону. Вэй Ин смеется, и его смех вместе с возмущенным окриком Цзян Чэна эхом разносится по пустому лесу. Быстро летать среди деревьев опасно, но они все равно гоняются друг за другом, пока не надоедает. Вэй Ин успевает согреться, по спине под одеждой катится пот, а воздух больше не кажется холодным, наоборот, хочется глотнуть его побольше. Он наконец останавливается, и Цзян Чэн сразу догоняет, дергает ветку, осыпая снегом уже их обоих. Снежинки тают, приятно охлаждая разгоряченное лицо. Целоваться на лету не получается: слишком сложно удерживать контроль над ци, когда губы Цзян Чэна касаются горячо и мягко. Возможно, когда-нибудь потом, если потренироваться… Но пока они спускаются на землю, оставляют мечи в стороне и обнимаются, прижавшись к стволу дерева. Становится еще жарче, но прекращать совсем не хочется — только обхватить руками еще крепче, целовать, пока хватает дыхания. Еще раньше, когда только понял, что ему нравится Цзян Чэн, Вэй Ин думал, что он будет против: он же даже на девушек фыркал, а стоило старшим ученикам, переглядываясь, начать похваляться особо успешными вылазками из Пристани Лотоса, чтобы полюбоваться луной с красавицами из соседнего городка, брезгливо кривился, будто считал такие развлечения чем-то глупым. Вэй Ин даже говорить ему не собирался. То, что он согласился, до сих пор удивляло. То, что он с самого начала умел целоваться, — было и вовсе поразительно. Когда Вэй Ин выспрашивал у него, где научился, он только краснел и бурчал, что нечему там учиться и так все понятно, но выглядел польщенным. — Цзян Чэн, а пойдем любоваться луной? — говорит Вэй Ин, когда они все-таки заканчивают с поцелуями и просто прижимаются друг к другу. Рука, до этого неторопливо гладившая спину, замирает. Цзян Чэн смотрит на едва виднеющееся сквозь кроны деревьев пасмурное небо. — Не сейчас, когда ее будет видно. Заберемся на крышу, посидим там вместе. — Ладно. Цзян Чэн продолжает водить ладонью по спине, и Вэй Ину снова хочется его поцеловать. После полета, как и после тренировки, всегда хочется есть, а обед еще не скоро, поэтому на обратном пути они подходят к прилавку с лепешками: с мясом и специями, такими горячими, что в холодном воздухе видно поднимающийся от них пар. На причале по-прежнему малолюдно, и они устраиваются с едой там, сидят совсем рядом, и это тоже греет не хуже, чем полет и еда. — Сейчас бы еще лотосового супа, — вздыхает Вэй Ин, доев вторую лепешку. — Куда в тебя столько влезает? — удивляется Цзян Чэн. У него еще осталась половина своей, но, заметив, как Вэй Ин на нее смотрит, он быстро с ней заканчивает. — Ну так я расту. Мне надо. — Я тоже расту. — Ты растешь медленнее. А не будешь есть, вообще не вырастешь! — Чего это? Еще выше тебя вырасту! — Цзян Чэн тыкает его локтем в бок, и Вэй Ин отвечает тем же. Драться лень, а спорят они просто по привычке. После еды тянет еще и лечь, но мостки сейчас холодные и отсыревшие, так что лучше уже потом, дома. — Вообще, если хочешь супа, попроси сестру, она тебе никогда не отказывает. — Тебе тоже. — Так это ты же супа хочешь, с чего бы мне просить? Возможно, суп уже ждет их даже без просьб: шицзе часто готовит для них, а сегодня погода самая подходящая для горячей вкусной еды. На причале, на глазах у торговцев, уже не пообнимаешься, а руки без теплой лепешки начинают мерзнуть. Сейчас лучше всего пойти в комнату и забраться обратно под одеяло, но, судя по тому, что никого из учеников за пределами Пристани Лотоса по-прежнему не видно, дело для них нашлось, а если они попадутся госпоже Юй, то и им найдется. Поэтому возвращаться пока рано. — Давай еще полетаем? — предлагает Вэй Ин. Цзян Чэн, только что тоскливо оглядывавшийся на ворота, кивает. На этот раз они не отходят далеко, кружат над озером — так же, как делали поначалу, еще летом: вода не такая жесткая, как земля, в нее не страшно упасть. Вэй Ин чуть приседает, задумывается, получится ли пролететь по петле, ненадолго оказавшись вверх ногами: взрослых заклинателей за таким занятием он не встречал, но это не обязательно означает, что не умеют или неосуществимо, — могут быть просто слишком серьезными, посчитать такое глупостью. Вэй Ин хочет попробовать, но не сейчас, а когда чуть потеплеет: оказаться в холодной озерной воде в случае неудачи совсем не хочется. Цзян Чэн летит следом, стоит на мече ровно, как те самые серьезные взрослые заклинатели. Пролетев совсем низко над озером, Вэй Ин зачерпывает горсть ледяной воды и, оглянувшись, кидает ее в Цзян Чэна. Возможно, он задумался о чем-то или отвлекся, но только что казалось, что летит он очень уверенно, — и вот неловко взмахивает руками, теряя равновесие, начинает заваливаться и раньше, чем Вэй Ин успел что-либо сделать, падает в воду. *** Оказавшаяся вдруг со всех сторон ледяная вода будто выбивает весь воздух из груди. Цзян Чэн крепче сжимает перехваченную в последний миг рукоять меча — озеро глубокое, если утонет, достать будет сложно, — и рывком всплывает на поверхность. Очень глупо было отвлечься и просто лететь за Вэй Ином — от него в таких случаях всегда стоило ждать подвоха. Ну и Цзян Чэн обычно ждал: вот как с лесом, там было понятно, да и самому хотелось полетать, а так было даже веселее. Но после еды расслабился, засмотрелся на летевшего перед ним Вэй Ина. Зря. Цзян Чэн еще не успевает открыть глаза и сориентироваться, где берег, когда рядом плюхается что-то тяжелое, с головой окатывая водой, подхватывает под руку и тащит, словно ему нужна помощь. Дурак он все-таки. Но в груди становится тепло. Тратить время на разговоры в холодной воде не хочется, поэтому Цзян Чэн плывет с ним к берегу, подгребая свободной рукой. Плыть не так далеко — и, заметив, что он справляется сам, Вэй Ин наконец отцепляется, и так получается гораздо быстрее и удобнее обоим. Они выбираются почти одновременно, пробираясь сквозь заросли осоки и зачерпывая обувью стылый ил, дышат одинаково тяжело. На ветру сразу становится еще холоднее. — А ты зачем прыгнул? — спрашивает наконец Цзян Чэн, оглянувшись на такого же мокрого и замерзшего Вэй Ина. — Думал, я утону, что ли? — Совсем не думал, увидел, что ты упал и кинулся ловить. — Вэй Ин смахивает с лица волосы и начинает смеяться — видимо, наконец дошло, как это было глупо, — и, глядя на него, Цзян Чэн невольно усмехается. Ну хотя бы меч не упустил — тоже сжимает рукоять посиневшими от холода пальцами. — А я как будто не из-за тебя упал! — Ну кто же знал, что ты так плохо держишься на мече? — Да я тебе сейчас! — Цзян Чэн замахивается свободным кулаком, но драться не начинает: не до того. Вместо этого вытряхивает воду из висящих за спиной ножен и прячет в них меч, собираясь тщательно вытереть и высушить сразу, как вернется в свою комнату. — Пойдем быстрее домой, холодно. До Пристани Лотоса они бегут: согреться все равно не поможет, но хотя бы поскорее окажутся в тепле. На тренировочной площадке, как и утром, никого нет, и они почти успевают незаметно добраться до комнаты, когда их останавливает окрик матери, от которого снова хочется перейти на бег: — Цзян Чэн! Что опять случилось? Можно сказать, что ничего, но весь их путь по коридору покрыт грязными следами, а там, где они стоят сейчас, грозит набраться лужа озерной воды. — Тренировались летать на мечах и упали в озеро, — быстро сообщает Вэй Ин, хотя его никто не спрашивает. — Пока все медитируют в Зале познания меча? — Мать фыркает и качает головой, но, кажется, ответа не ждет. — Отправить бы вас обоих стоять на коленях в Храм Предков, но вы же и туда воды нанесете. Быстро переодеваться! Цзян Чэн благодарно кланяется, замечая краем глаза, как Вэй Ин рядом делает то же самое, а после торопится уйти, пока она не передумала. Похоже, у матери сегодня поразительно хорошее настроение, раз даже не приказала потом убрать за собой. Добравшись до комнаты, Цзян Чэн оставляет сапоги у порога и сразу начинает скидывать одежду. Кажется, холод пробрался уже до самых костей, даже раздевшись, не получается избавиться от ощущения холодной мокрой ткани, облепившей тело. Он достает из ножен меч, собираясь заняться им, как только найдет сухую одежду, но Вэй Ин подбирается сзади, облапывает холодными руками и тащит под одеяло. — Согрейся сначала, вот какой ледяной. — Сам как будто лучше! — Не лучше. Поэтому идем греться. Спорить с ним бесполезно, да и не хочется, на самом деле. Цзян Чэн все-таки торопливо обтирает меч краем одеяла и заставляет Вэй Ина сделать то же самое для своего меча, а потом позволяет вести себя к кровати, укутывать их. Вдвоем действительно оказывается теплее. На них обоих сейчас нет одежды, они прижимаются кожа к коже, растирают ладонями, — и холод уходит, сменяется жаром и смутным желанием чего-то большего. Цзян Чэн часто видел Вэй Ина голым и раньше, но тогда это не казалось чем-то неприличным, не вызывало таких чувств, как теперь. — Извини, — говорит он, замечая, как окрепшая плоть упирается в бедро Вэй Ина, и пытается перевернуться на спину. Но Вэй Ин не дает, удерживает на месте. — Ничего. Это нормально. — За собственным смущением Цзян Чэн не сразу замечает, что у него тоже стоит. Ему все еще неловко, но от того, что такое происходит не с ним одним, становится спокойнее. — Можно? Даже не понимая, о чем он спрашивает, Цзян Чэн кивает и невольно задерживает дыхание, когда члена касаются пальцы, поглаживают, чуть сжимаются. Вэй Ин трогает его осторожно, как будто изучая, и только потом обхватывает всей ладонью — уже согревшейся под одеялом, чуть влажной. Он, конечно, ласкал себя сам, но когда это делает Вэй Ин, ощущения совсем другие, гораздо лучше. Цзян Чэн тихо выдыхает, чувствуя, как внутри начинает разгораться удовольствие, уже сейчас обещая стать самым ярким в его жизни. Движения руки по члену становятся увереннее, и, ненадолго придя в себя, Цзян Чэн вглядывается в сосредоточенное лицо Вэй Ина и думает, что, наверное, тоже должен сделать что-нибудь для него. Не сразу, он на ощупь находит чужую твердую, горячую плоть, и Вэй Ин на секунду дергается, пытается отстраниться, а потом придвигается обратно, пытается лечь так, чтобы ему было удобнее. Ласкать не себя непривычно, Цзян Чэн не уверен, что сможет сразу разобраться, как нужно, чтобы Вэй Ину понравилось, наверняка хмурится так же сосредоточенно, как он. Но уже спустя несколько длинных движений Вэй Ин вдруг прерывисто вздыхает и расслабляется — и Цзян Чэн понимает, что все делает правильно, и от этого собственное нарастающее удовольствие становится еще сильнее. Ему кажется, что он уже и так делает слишком много всего одновременно, но когда Вэй Ин тянется, чтобы его поцеловать, обнаруживает, что легко успевает и это. Возможно, что бы они ни делали, все равно будет хорошо. Когда удовольствие становится вдруг невыносимым, Цзян Чэн прижимается к губам Вэй Ина еще крепче, стараясь не выдать стонами то, чем они занимаются: только теперь вспоминается, что там, за дверью, могут быть люди — но даже это уже не может остановить, кажется слишком далеким и неважным, чтобы думать об этом сейчас, когда слишком хорошо. Изливаясь в руку Вэй Ина, Цзян Чэн понимает, почему это называют сияющим пиком. Прохладный воздух немного остужает разогретое тело, когда Вэй Ин приподнимается, откидывает ненадолго одеяло и, дотянувшись до валяющейся в ногах кровати рубашки, — вот зачем он ее туда бросил, мокрая же? — обтирает ею живот и обмякший член Цзян Чэна, его тоже залитую семенем ладонь, а потом вытирается и сам. Теперь рубашка отправляется на пол, а их обоих снова накрывает одеялом. — Здорово было, правда? — спрашивает Цзян Чэн, не зная, что еще сказать. — Да. — Вэй Ин выглядит довольным, устраиваясь удобнее и, кажется, снова собираясь заснуть. — Где ты такому научился? Цзян Чэн просто дразнит, припоминая вопрос, с которым Вэй Ин долго не отставал после того, как он его поцеловал. Скорее всего, нигде: в отличие от самого Цзян Чэна, который на одном из первых собраний кланов, куда его взяли, тайком целовался на спор с такой же юной, но гораздо лучше разбиравшейся в подобных вещах заклинательницей, Вэй Ину неоткуда было набраться такого. Да и догадаться тут проще, хотя бы и без опыта. Но Вэй Ин вдруг вздрагивает, словно все еще мерзнет. — Чему тут учиться, — говорит он, и это именно тот ответ, который ожидал услышать Цзян Чэн, только непонятно, почему его голос звучит так напряженно. Но потом Вэй Ин насмешливо фыркает, и Цзян Чэн решает, что ему показалось. *** Сходить к шицзе, чтобы попросить приготовить суп, Вэй Ин не успевает: слишком долго они остаются в постели, а когда выбираются, Цзян Чэн, спохватившись, начинает полировать меч и требует от него того же. — Вот заржавеет, и что тогда делать будешь? — пугает он. — Ему и так уже достаточно не повезло, когда ты назвал его Суйбянем. Вряд ли заклинательский меч такого уровня способен заржаветь, просто пробыв недолго в озере, а случайно доставшееся мечу имя самому Вэй Ину даже нравится, но он не спорит: пожимает плечами, берет меч, садится на свою еще более разворошенную, чем с утра, постель, и тоже принимается за дело. — Зато не придумывал имя несколько дней, переворошив всю библиотеку, как некоторые. — А стоило бы. — Цзян Чэн водит по мечу промасленной тряпицей так ласково, выглядит при этом настолько умиротворенным, что сложно не дразнить его. — Смотри, так и прозовут тебя потом люди мастером своего меча, вместо нормального титула, если не займешься чем-нибудь еще. — Не вижу в этом ничего плохого. — Цзян Чэн все так же размеренно и любовно натирает меч, но чуть хмурится, как будто задумавшись о чем-то. — И чем же заняться, например? Вэй Ин предлагает ему варианты, конечно, но приличные Цзян Чэну не нравятся, а от непристойных он краснеет почти так же, как совсем недавно, когда понял, что упирается в него членом. Упирался и раньше — утром во сне или во время привычной возни, но тогда это было через одежду, и дальше поцелуев они не заходили. Без одежды оказалось гораздо приятнее даже просто прижиматься друг к другу. Все остальное — еще лучше. К тому моменту, как Цзян Чэн успевает отполировать меч так, что смотреть больно, Вэй Ин едва проходится по лезвию один раз. — Смотри, ты сколько раз в день полируешь Саньду? — Дважды. Но лучше трижды. — Цзян Чэн настороженно подбирается, ожидая подвоха. Правильно делает. — Вот! Даже если не пользуешься! А свой другой меч обделяешь вниманием! — Какой другой? — начинает Цзян Чэн, а когда понимает, о чем речь, заливается особенно густой краснотой. — Ага, именно этот. Так что предлагаю его тоже полировать: я тебе, а ты мне, как сегодня. Хотя бы раз в день. Но можно и два-три, если ты говоришь, что так лучше. — Заткнись! — наконец не выдерживает Цзян Чэн. Кажется, что еще немного, и он задымится от смущения, но против самой идеи никак не возражает. — Ладно. — Вэй Ин откладывает свой меч на постель, чтобы дать ножнам просохнуть. — Тогда пойдем на кухню. Пусть не суп, но есть все равно хочется. И в этот раз Цзян Чэн не спорит. Они рассчитывают поживиться чем-нибудь из готовящегося к обеду, но удача сегодня явно на их стороне: шицзе все-таки готовит суп. Она улыбается им и в клубах пара, поднимающегося от стоящего на огне горшочка, кажется похожей на богиню, спустившуюся в мир, чтобы спасать смертных от голода. О чем Вэй Ин ей и сообщает, пока они с Цзян Чэном ждут, когда суп доварится. — Опять ты подлизываешься к сестре, — ворчит тот неодобрительно. — А ты не согласен? Тогда я заберу твою порцию. — Только попробуй! — Цзян Чэн показывает ему кулак, но драку устраивать не торопится, пусть ждать и скучно: чтобы не выгнали с кухни, как в прошлый раз. — Тогда просто признай, что я прав! — Еще чего. Шицзе смеется, глядя на них, и, наверное, от ее радости, а может, от радости самого Вэй Ина, суп получается особенно вкусным. До Зала познания меча они добираются совсем поздно, и Вэй Ин хорошо понимает остальных адептов, проведших много часов за нудными занятиями: сам бы обзавидовался, услышав рассказ о таком удачном дне, — даже в сильно сокращенной версии, какую он им выдал. Причины удивительного добродушия госпожи Юй выясняются за обедом, когда она сообщает, что на следующий день приедет госпожа Цзинь. — Они с Цзысюанем погостят у нас неделю, — говорит она, аккуратно ставя на стол пиалу с чаем. Если верить сплетням слуг Пристани Лотоса, приезды госпожи Цзинь означают, что она опять повздорила с мужем. На неделю — что повздорила сильно. — А вы двое чтобы больше не задирали его, понятно? Хватит того, что в прошлый раз чуть не утопили. Вэй Ин едва не фыркает в тарелку и низко наклоняет голову, чтобы скрыть усмешку. Цзинь Цзысюаня они топить всерьез не собирались, да и было там неглубоко — кто же знал, что он не умеет плавать? Досталось им тогда обоим крепко, но барахтался он забавно и выглядел потом как мокрый павлин, так что это того стоило. — Конечно, матушка. — У Цзян Чэна с выдержкой лучше, говорит он совершенно спокойно и наверняка с самым серьезным видом, Вэй Ин каждый раз поражается. — И ты, А-Ли. По крайней мере пока они здесь, не ходи на кухню. Пусть они видят, что ты госпожа, даже если обычно тебе так нравится заниматься работой слуг. Шицзе, все время с тех пор, как узнала о приезде гостей, смущенно красневшая и опускавшая глаза, как будто становится еще меньше, и сдержать слова обиды за нее сложнее, чем веселье по поводу Цзинь Цзысюаня. — Да, матушка. Дядя Цзян, сидя на своем месте, слушает спокойно и рассеянно, но и так понятно, что приезды госпожи Цзинь его полностью устраивают: на это время госпожа Юй утихомиривается, и ссорятся они редко. День оказывается слишком удачным, и Вэй Ин забывает об осторожности, не торопится уйти после обеда раньше всех, а задерживается с Цзян Чэном на выходе из зала — и это оказывается ошибкой. — Зайди ко мне, — говорит дядя Цзян с мягкой улыбкой, и Вэй Ин понимает, что сегодня сбежать не удастся. Везение не может длиться слишком долго, иногда оно заканчивается. Стоящий рядом Цзян Чэн тут же хмурится, смотрит непонимающе: он не знает, зачем дядя Цзян зовет одного Вэй Ина, и уверен, что наказывать их не за что, а значит, дело в чем-то совсем другом. — Подождешь меня в комнате? Я скоро вернусь, — обещает ему Вэй Ин, и он кивает, безуспешно пытаясь скрыть обиду и зависть. Поднимаясь по лестнице, Вэй Ин чувствует горечь во рту, замечает, как слабеют ноги, и уговаривает себя, что это ненадолго, а потом на какое-то время наступит затишье — если повезет, то несколько недель, но хотя бы одну точно: пока в Пристани Лотоса гости, ничего не будет. — Ты ведь не откажешься мне помочь? — спрашивает дядя Цзян, едва Вэй Ин плотно закрывает за собой дверь, заранее зная, каким будет ответ. Точно так же он попросил бы о какой-нибудь мелкой услуге — но тогда вряд ли позвал бы к себе одного. Хотя, кто знает. Вэй Ин осторожно кивает, все еще надеясь, что это окажется что-то обычное, о чем потом не будет стыдно думать и невозможно рассказать Цзян Чэну. Но, конечно, эти надежды не сбываются. — Хорошо. Тогда раздевайся. Сейчас в его взгляде нет ни капли той жесткости, с которой он смотрел, стоило сказать во второй раз, что он не хочет больше этого: если это наказание, то Вэй Ин согласен на любое другое, если нет, то зачем, ему это не нравится. Тогда он объяснил, и ему больше не приходится повторять те слова — спокойные, но резкие, которые никогда не удастся забыть, даже если бы собирался. Вэй Ин и сам знает, что многим обязан Юньмэн Цзян, и всегда был готов отдать этот долг, но никогда не думал, что придется это делать так. Тогда он не дал ему лечь на стол, пришлось стоять у стены — еще отчетливее ощущая разрывающее движение внутри, приподнимаясь на носки, когда его подбрасывало от сильных толчков, и напрягаясь, чтобы удержаться на месте, а придерживавшая под живот рука не столько помогала устоять на ногах, сколько не давала отстраниться. В тот раз было гораздо больнее, действительно напоминало наказание — за то, что не согласился сразу. Уже потом, раздеваясь перед тем, как забраться в бочку с водой для купания, он видел на штанах засохшую кровь. С тех пор он не отказывался, и крови не было, только ныло немного после, вот и все. Под спокойным взглядом дяди Цзяна он снимает одежду, ложится на стол грудью, так же, как раньше для порки, и снова думает, что лучше бы потерпел удары, чем ласки. Ему хорошо слышно тихие шаги дяди Цзяна, когда тот подходит вплотную, останавливается рядом. Сегодня холодно, поэтому даже не понять, отчего по коже бегут мурашки. Он всегда берет его сзади — к счастью: уткнувшись носом в стол или стену, легче не думать о том, кто именно делает это с ним. Теплая ладонь проводит по спине, от шеи до поясницы, и Вэй Ин вздрагивает, несмотря на то, что ожидал прикосновения. Даже холодные, руки Цзян Чэна ощущались совсем иначе, лучше. Пальцы проникают внутрь осторожно, но глубоко. Он всегда начинает с пальцев, продолжает достаточно долго, чтобы тело перестало пытаться вытолкнуть — теперь для этого нужно не так много времени, Вэй Ин и сам старается не зажиматься. С каждым следующим разом это получается все легче. Пальцы поощрительно надавливают там, где приятно, до тех пор, пока Вэй Ин не начинает дышать тяжелее, чувствуя, как крепнет член, а по телу расходится жар — так же, как когда обнимаются с Цзян Чэном под одеялом. Но там возбуждение приходит само, сразу так, что не удержать, а здесь пальцам приходилось постараться — как и самому Вэй Ину: не вспоминать, что и зачем с ним сейчас происходит, не сопротивляться. Так все закончится быстрее, покажется даже приятным — главное, расслабиться и не думать, и тогда все будет хорошо. Но когда пальцы ненадолго исчезают, и почти сразу прижимается что-то заметно большее, не зажиматься все равно не удается — слишком хорошо он знает, что будет дальше. — Расслабься, ты хорошо справляешься. — Вэй Ин каждый раз удивляется, когда он говорит такое, не понимает, как можно хвалить за то, что взял бы в любом случае. Подчиняясь прикосновениям рук, он прогибается сильнее, старается дышать ровно и не отстраняться, когда в него все глубже проникает постороннее, горячее, большое. Однажды он пробовал представлять Цзян Чэна — но почти сразу перестал: Цзян Чэн бы не стал поступать с ним так, успокаивать и хвалить. Его бы он и сам торопил, хотел бы видеть все то время, пока им будет хорошо. — Вот так, молодец. Движение внутри ненадолго прекращается, и Вэй Ин вытирает взмокший лоб о предплечье, крепче цепляется за край стола, чтобы удержаться на месте, когда оно возобновится, станет быстрее и резче. Ладонь убирается с поясницы и ложится на член, проводит по всей длине, трогает между ног, гладя чувствительную кожу — делает это гораздо лучше, чем раньше получилось бы у самого Вэй Ина. Теперь это настолько привычно, что сегодня с Цзян Чэном он не сразу понял, что сам повторяет те же ласковые прикосновения, а когда Цзян Чэн спросил потом — испугался, что тот догадался о чем-то. Он никогда его не простит, если узнает. Из-за тяжелых мыслей к глазам подступают слезы, все-таки проливаются от первых долгих толчков. Растревоженное, ставшее слишком чувствительным от ощущений тело все-таки отзывается — не сразу, позже, чем обычно, будто, уже получив сегодня свое с Цзян Чэном, теперь не хочет чужих ласк, — но в какой-то момент, вздрагивая от мучительного чередования пустоты и наполненности, он замечает, что и сам вбивается членом в кулак, давит уже стоны удовольствия — и чувствует будто этим еще больше предает Цзян Чэна. Иногда он думает, что будет, если закричать, привлечь внимание, но сдерживается: ради Цзян Чэна и потому, что понимает, что, скорее всего, все равно в итоге виноватым окажется он. Дядя Цзян был первым человеком, который спас его, забрав с улицы, а потом оказалось, что и ему верить нельзя — чего тогда ждать от других? Если бы не Цзян Чэн, Вэй Ин, наверное, ушел бы, рискнул стать бродячим заклинателем. Но теперь сомневается даже в том, что дядя Цзян отпустит его так просто. Разве что если сбежать совсем далеко. А глупому телу все равно хорошо. Когда удовольствие становится совсем невыносимым, Вэй Ин зажмуривается, зажимает ладонью рот, чтобы не зашуметь уже случайно. Теперь он действительно не думает ни о чем — не получается, остается только жар, легкость и восторг, как от первого полета, — и короткий миг темноты после. А потом возвращается все то, о чем вспоминать не хотелось, ощущение тянущей пустоты внутри и скользкой влажности между бедер. Сердце колотится слишком быстро, и Вэй Ин не уверен, что ноги удержат, если он попытается встать уже сейчас, поэтому остается лежать на столе, чувствуя, как остужает тело холодный воздух. Наверное, дядя Цзян замечает, что он мерзнет, накрывает его чем-то — повернув голову, Вэй Ин видит край своей нижней рубашки и спустя еще несколько вдохов заставляет себя подняться, кое-как вытирается ее подолом. Дядя Цзян никогда не торопит его, но ему самому хочется уйти как можно скорее. Он одевается, не глядя на него, и так зная, что увидит: обычное спокойное выражение, аккуратно сидящую одежду — будто ничего и не было. Вэй Ин не понимает, как это возможно, но, наверное, на нем происходящее тоже не оставляет видимых следов, раз до сих пор никто не заметил. — Спасибо, А-Ин, — говорит дядя Цзян, и Вэй Ин чувствует только тошноту и опустошенность. Он помнит, что обещал Цзян Чэну прийти скоро, но скоро все равно уже не получилось, так что он не идет сразу в комнату. Ему нужно время, чтобы успокоиться. Было бы тепло, искупался бы, но лезть второй раз в ледяную воду кажется плохой идеей. Он все равно выходит за ворота Пристани Лотоса, подходя к озеру, сидит на причале, пока не начинает донимать холод, — там же, где сегодня они были с Цзян Чэном, — а потом все-таки возвращается. Он уверен, что Цзян Чэн еще не спит, но за окном темно, и, войдя в комнату, Вэй Ин первым делом смотрит в сторону его кровати, чтобы убедиться, что он никуда не ушел. Он здесь, спит, отвернувшись к стене, и Вэй Ин чувствует непонятное облегчение. Цзян Чэн даже не просыпается, пока он снимает верхние одежды и тоже ложится, зная, что заснуть не получится еще долго. *** Цзян Чэн не спит, когда возвращается Вэй Ин. Весь вечер ждал его — было любопытно, да и просто хотелось, чтобы он был рядом. Все равно ведь не расскажет, отговорится какой-нибудь ерундой. Не первый раз, когда отец зовет к себе только его — и, пытаясь вспомнить, было ли так раньше, Цзян Чэн все больше убеждается: началось это с той их охоты на лесную тварь. Насчет твари тогда все, даже старейшины, согласились, что не видели подобного раньше, подробно описали в книгах — да и забыли. Цзян Чэну и самому было не до этого: полностью захватило чувство к Вэй Ину, разгоралось все сильнее и ярче. Оно кажется чем-то новым и одновременно — будто было всегда, просто он не обращал внимания, а теперь, когда заметил, находит все новые признаки. Куда уж тем поцелуям с заклинательницей: с Вэй Ином гораздо лучше — целоваться, спать вместе на одной постели, дурачиться. Вряд ли нашлась бы девушка, которая бы согласился нырять на время до дна озера, воровать лотосы и летать наперегонки среди деревьев. А если бы и нашлась, вряд ли Цзян Чэн полюбил бы ее так сильно. Он чувствует себя счастливым и, наверное, должен уже перестать считать, сколько времени отец уделяет Вэй Ину — в конце концов, с ним он тоже теперь занимается больше. Но старая обида, подкрепленная слухами, мешает. Иногда кажется, будто у отца с Вэй Ином есть секрет, о котором ему не рассказывают, и это задевает и расстраивает. Похоже, Вэй Ин тоже замечает — по крайней мере, иногда кажется, что отца он сторонится, будто не хочет давать Цзян Чэну лишний повод для зависти. Цзян Чэн честно пытается, но справиться с собой получается не всегда. Приходит Вэй Ин поздно, Цзян Чэн уже успевает погасить свет и забраться в постель. Лежа с закрытыми глазами, Цзян Чэн слушает, как он ходит по комнате, забирается на кровать и ворочается уже там. Можно подойти, как утром, забраться к нему под одеяло — вдвоем наверняка было бы лучше засыпать, и глупая обида ушла бы уже спустя несколько поцелуев. Но Цзян Чэн не идет: лежит, думает, только расстраивая себя еще больше, пока наконец не засыпает. Проснувшись утром, он выглядывает в окно, но снега за ночь не выпало, и все выглядит хмурым и серым. Он не будит Вэй Ина, но, сидя на кровати и полируя меч, вглядывается в его лицо. В конце концов, Вэй Ин не добивается внимания отца специально. Разве он виноват, что отец предпочитает его Цзян Чэну? От этого грустно, но обижаться больше не хочется. Когда Вэй Ин открывает глаза, смотрит сонно и непонимающе, Цзян Чэн улыбается ему. — Проснулся наконец, — говорит он привычно, и Вэй Ин усмехается, довольно потягивается. — Ага. — Поздно ты вчера. Он чуть хмурится, но поняв, что Цзян Чэн не собирается его обвинять или расспрашивать, успокаивается. — А, я потом еще к озеру ходил. — Зачем? Еще и без меня! — Просто гулял. А если бы ты не лег спать так рано, взял бы и тебя. — Вэй Ин пожимает плечами, и Цзян Чэн бы ему даже поверил, если бы вчера спал и не знал, что заходил он в комнату только один раз, даже если действительно гулял у озера. — Вот начну тебя будить по утрам, и тоже привыкнешь ложиться раньше. — Ты всегда так говоришь, а потом не будишь. — С завтрашнего дня начну. — Нет, на такую жестокость даже ты не способен. — И что это значит? Он явно не собирается пока вставать, да и напоминать ему о том, что надо заняться мечом, бесполезно — опять наговорит в ответ непристойностей. Торопиться и правда некуда, и Цзян Чэн тоже откладывает меч и встает с места. Сначала, решив, что он хочет вытряхнуть его из постели, — не то, чтобы совсем безосновательно, — Вэй Ин цепляется за одеяло и плотно оборачивает вокруг себя, но когда Цзян Чэн пристраивается на краю кровати, демонстрируя мирные намерения, накрывает и его. Снова становится хорошо и тепло, как вчера утром, еще лучше — если обнять, потереться. Цзян Чэн закидывает ногу ему на бедро, прижимается лбом к ключице, почти оказываясь с головой под одеялом. Тело реагирует на присутствие Вэй Ина рядом так, как, судя по рассказам старших учеников, должно реагировать на девушек. Насчет девушек Цзян Чэн не уверен: возможно, если бы трогал их так же откровенно… Но вряд ли, тогда бы он раньше сгорел от стыда, чем от желания. А Вэй Ина он хочет: касаться, целовать, делать многое другое — такое, как вчера. Ему тоже вроде бы понравилось. Насчет двух-трех раз шутил, скорее всего, но один точно успеют. Цзян Чэн опускает руку ниже, просовывает между ними, пытаясь пробраться в штаны, и Вэй Ин, только что лежавший расслабленно, обнимавший в ответ, вдруг напрягается, словно каменеет под его руками. — Ты чего? — Они прижимаются так тесно, что Цзян Чэн слышит, как быстро бьется его сердце, и, даже не видя лица, понимает, что он напуган. — У тебя руки холодные! — заявляет вдруг Вэй Ин, ерзает, пытаясь отодвинуться, и Цзян Чэн чувствует почти облегчение от того, что все в порядке. — Ах так! Цзян Чэн специально лезет под рубашку, щекочет ребра и поджавшийся от холода и смеха живот, и теперь Вэй Ин реагирует правильно: хохочет и брыкается, пытается сам забраться к нему под одежду — но руки у него теплые, и Цзян Чэну нравится. Их возня больше не похожа на ту ласковую близость, просто дурачатся. Но так тоже хорошо. И все-таки, смутное подозрение, появившееся недавно, теперь становится крепче. Сегодня выбраться из Пристани Лотоса незамеченными не удается: мать как будто караулит в коридоре, отлавливает сразу на выходе из кухни. — И куда вы собрались? — Тренироваться. — Вот там. — Она показывает в сторону Зала познания меча, смотрит сердито, когда Вэй Ин вздыхает с преувеличенным огорчением. — Мне нужно, чтобы вы были здесь, когда появятся гости. Цзян Чэн чуть не начинает сутулиться, когда мать внимательно оглядывает его, но замечаний она не делает, значит, посчитала его вид достаточно приличным. В сторону Вэй Ина она больше не смотрит: наверное, даже если он появится с нечесаными волосами и в растрепанной одежде, это только подтвердит и без того сложившееся у госпожи Цзинь мнение о нем. Цзян Чэн не знает, говорила ли ей что-нибудь мать, но если да, то наверняка ничего хорошего. Что бы она сказала, узнав о его отношениях с Вэй Ином, Цзян Чэн даже не хочет представлять. Визит неофициальный, поэтому госпожа Цзинь с Цзинь Цзысюанем прилетят на мечах — наверняка кто-нибудь сейчас всматривается в небо, чтобы вовремя подать знак, когда настанет пора встречать гостей. И ни тренировка, ни следующее за ней занятие не идут как надо: слишком сложно сосредоточиться, зная, что в любой момент придется прерваться. Поэтому Цзян Чэн почти рад, когда о прибытии гостей все-таки объявляют, — все лучше, чем бессмысленно всматриваться в родословную клана Не, не запоминая ничего. Даже издалека видно, что летящие на мечах люди — адепты Ланьлин Цзинь: неторопливый ровный полет, светлые одежды, расшитые золотом настолько густо, что кажется, будто оно сверкает, несмотря на пасмурную погоду. Стоя рядом с матерью и сестрой, Цзян Чэн внимательно наблюдает за их приближением. Встречают их только они и младшие адепты, отец занят своими делами, и, скорее всего, раньше обеда они его не увидят — и от этого еще отчетливее чувствуется, что это гости матери. Госпожа Цзинь первой сходит с меча недалеко от них, на шаг позади нее становится Цзинь Цзысюань, и Цзян Чэн внимательно разглядывает его бледное лицо, нарядные одежды и волосы, лежащие так аккуратно, будто не на мече сюда летел, а вышел из соседней комнаты. Он раздражает, пусть мать постоянно и приводит его в пример — возможно, как раз поэтому. — Вырядился как павлин, — шепчет позади него Вэй Ин. Цзян Чэн с ним согласен, но не отзывается: судя по тому, как сжимаются в кулак пальцы матери, она тоже это слышит и оставляет его слова без внимания только из-за присутствия гостей. Сестра тоже слышит, скорее всего. С тех пор, как узнала о приезде Цзинь Цзысюаня, она словно сама не своя, а сейчас и вовсе как будто онемела. И Цзян Чэн чуть ли не впервые с удивлением понимает, что Цзинь Цзысюань ей нравится. Наверное, их с Вэй Ином насмешки над ним ей не очень-то приятны. — А-Ли, проводи гостя, — говорит мать, поприветствовав госпожу Цзинь, и она краснеет, молча кивает в ответ и послушно идет к нему. Цзинь Цзысюань едва заметно дергает уголком рта — то ли попытка улыбнуться, то ли недовольство. Действительно как павлин, и смотрит высокомерно. Раздражает. Мать уходит с госпожой Цзинь, ее служанки покажут адептам Ланьлин Цзинь, где находятся выделенные им покои, и они с остальными учениками оказываются на площади одни. — Пойдем к озеру? — предлагает Вэй Ин. — Пока про нас не вспомнили. И все они, конечно, соглашаются. Возвращаться к прерванному занятию никому не хочется. *** Цзинь Цзысюань наблюдает издалека, как они расправляют воздушных змеев, собираясь запустить их в серое хмурое небо. Сегодня не так ветрено и как будто даже теплее, поэтому решено было затеять соревнование — и, откуда-то прознав про это, к причалу сразу начали стекаться местные мальчишки. Даже госпожа Юй не возражала — скорее всего, только потому, что надеялась так развлечь гостя. Или сравнить их умения. — Может, позвать? — спрашивает Цзян Чэн, заметив, куда он смотрит. — А, пусть его. Захочет — сам подойдет. — Вдруг он стесняется? Вэй Ин смеется. — Придумаешь тоже. Больше напоминает высокомерие — посмотри на него. Кажется, другого выражения на лице Цзинь Цзысюаня он со времени приезда и не видел, даже когда разговаривает с шицзе — и то задирает нос. Застав ее вчера вечером чем-то расстроенной, Вэй Ин предложил поколотить его, чтобы больше не обижал, но она отказалась, заверяя, что все в порядке. Ничего не в порядке, и Цзинь Цзысюань ему не нравится. — Я все-таки позову, — говорит Цзян Чэн. — Как знаешь. — Тогда подержи. — Цзян Чэн дает ему своего змея и направляется к Цзинь Цзысюаню. Как сыну главы ордена, ему положено проявлять гостеприимство, Вэй Ину — совсем необязательно. — Надеюсь, стреляешь ты лучше, чем плаваешь, — говорит он Цзинь Цзысюаню, едва тот подходит ближе, и чувствует удовлетворение, когда на секунду застывшее, словно нефритовая маска, красивое лицо перекашивает от злости. — Прекрати, — одергивает его Цзян Чэн, но сам едва сдерживает улыбку. — Я не брал с собой лук. — Слова Цзинь Цзысюаня наполнены холодом, и смотрит он презрительно, но уже успел взять себя в руки и больше ничем не выдает свои чувства — и правда достойный господин, ничего не скажешь. Желание снова скинуть его в озеро становится почти нестерпимым. — В Пристани Лотоса их достаточно, тебе тоже хватит. Или боишься проиграть? — Давай лук, посмотрим, кто проиграет. Воздушного змея и лук для Цзинь Цзысюаня Вэй Ин берет у одного из младших шиди — стреляет тот пока не очень, вряд ли сможет составить кому-то конкуренцию. — Зато потом сможешь показывать змея потомкам, рассказывая, что удостоился чести от главы ордена Цзинь. Если он попадет, конечно, — говорит Вэй Ин достаточно громко, чтобы Цзинь Цзысюань услышал. Шиди обрадованным не выглядит, но и не возражает. — Ты знаешь правила? — примирительно спрашивает Цзян Чэн. — Да. — Цзинь Цзысюань продолжает делать вид, будто все это его не касается, но лук берет и по знаку одновременно со всеми выпускает своего змея. Яркие и причудливые, воздушные змеи взмывают в небо, и как будто сразу становится светлее. Еще слишком рано, и Вэй Ин просто любуется ими. Некоторые из учеников уже начинают натягивать луки, прицеливаясь, но пока выжидая. Потом срывается чья-то выпущенная первой стрела, за ней еще — и вот уже несколько змеев медленно опадают на землю. Прежде у Вэй Ина не было возможности посмотреть на Цзинь Цзысюаня в деле, но вряд ли госпожа Юй стала бы его хвалить, если бы он ничего из себя не представлял. На самом деле, выглядит неплохо: лук он поднимает одним из последних, держится уверенно, без спешки натягивая тетиву. Не будь он таким заносчивым павлином, Вэй Ин бы искренне им полюбовался. Цзян Чэн уже тоже начал прицеливаться, и Вэй Ин наконец направляет острие стрелы вверх, в кажущегося теперь крошечным воздушного змея — одного из трех, по-прежнему поднимающихся вверх. Что бы ни говорила госпожа Юй, они с Цзян Чэном уже опережают в умении даже старших учеников. Стрела Цзян Чэна пробивает самый центр темно-фиолетового змея с длинным хвостом, стрела Вэй Ина сбивает выпущенную несколькими секундами позже стрелу Цзинь Цзысюаня. — Да ты...! — Цзинь Цзысюань сжимает лук так, что кажется, будто тот сейчас треснет в его руках, делает в его сторону большой шаг и уже не выглядит как равнодушный ко всему благородный господин. — Промахнулся, — говорит Вэй Ин, разводя руками. И действительно удивляется, когда Цзинь Цзысюань не кидается после этого на него с кулаками. Два змея по-прежнему остаются в небе, кажутся такими далекими, что даже цвет уже разглядеть сложно. Вэй Ин почти уверен, что успел бы еще выстрелить, попал бы даже с такого расстояния, но он не собирается. — Все? Значит, выиграл Цзян Чэн. Деревенские мальчишки, не умолкавшие ни на минуту, разражаются особенно радостными криками, ученики Юньмэн Цзян тоже выглядят довольными. Цзян Чэн чуть сводит брови — понятно, кому понравится такая победа. — Если хочешь, мы можем повторить, — предлагает он, но Цзинь Цзысюань качает головой. — Нет. Пусть так. Он сует лук в руки первого попавшегося ученика и уходит с причала. Вэй Ин тоже не видит смысла оставаться. Обычно после соревнований шицзе готовит им суп, но до отъезда Цзинь Цзысюаня точно не будет. Снова он. — Подожди! — Цзян Чэн догоняет его на полпути, подстраивается под его шаг. — Что с тобой сегодня? — Ничего. Просто он меня раздражает. — Меня тоже. Но нельзя же так, он все-таки гость матушки. — Вот пусть она его и развлекает. — Ага, ей это скажи. — Мне жить, что ли, надоело? Цзян Чэн фыркает от смеха и наконец улыбается. Вэй Ин тоже усмехается, чувствуя, как наконец отпускает давящая тяжесть и злость. — Сестра расстроится, если узнает, что ты опять его задираешь. Мне кажется, он ей действительно нравится. — Да ну? — Вэй Ин бы решил, что его разыгрывают, но Цзян Чэн серьезно кивает в ответ. Такие вещи он чувствует лучше, может, и прав. — Вот что она в нем нашла? — А я в тебе что? — Эй! Ты что, сравнил меня сейчас с павлином?! — Цзян Чэн снова смеется, когда Вэй Ин ловит его в захват, больше похожий на объятие. — Ладно, я постараюсь его не трогать. Еще несколько дней терпеть его... Цзян Чэн тоже вздыхает: — И сестра не готовит, пока он здесь. То, что он думает о том же, здорово поднимает настроение. Он собирается зайти в комнату только чтобы взять меч, но Цзян Чэн садится на свою постель и как будто снова задумывается о чем-то невеселом. Скорее всего, опять про Цзинь Цзысюаня. Но он начинает говорить, и Вэй Ин ненадолго теряется. — Зачем отец зовет тебя так часто? — Разве часто? — Чаще меня. — Цзян Чэн пожимает плечами. Вэй Ин надеялся, что, так и не спросив ничего вчера утром, Цзян Чэн не начнет этот разговор вовсе. Зачем нужно было столько ждать, напомнить так неожиданно? Цзян Чэн обижается на то, что, как он думает, происходит. Но он просто ничего не знает, а сам Вэй Ин пока еще слишком хорошо помнит, что никаких причин для зависти нет. — У помощника главы ордена тоже есть обязанности, дядя Цзян учит меня этому, — повторяет он то, что говорит ему всегда. — А почему мне это не нужно? — Не знаю, может, считает, что тебе это неинтересно. — Вэй Ин пожимает плечами. Хочется предложить ему спросить самому — и пусть дядя Цзян придумывает отговорки, Вэй Ину уже надоело. Но даже если он так скажет, Цзян Чэн ведь не спросит, только расстроится. Обижать его не хочется, хватит того, что он его обманывает. — Ты же ходишь отдельно на свои занятия. Обычно Цзян Чэн верил — или хотя бы делал вид, что поверил. Но сегодня он качает головой. — Отец тебя наказывает за что-то? — спрашивает он, и Вэй Ин замирает, чувствуя, как тревожно начинает колотиться сердце. — Что? — Голос звучит тихо и глухо, так, что ответить на вопрос Цзян Чэна шуткой или удивленно рассмеяться уже точно не получится. — После того, как ты возвращаешься от него, ты ведешь себя по-другому. Напрягаешься, когда я к тебе прикасаюсь, не раздеваешься при мне, не смотришь при встрече на отца. Как раньше после наказаний. Просто от меня не скрывал, да и наказывали нас за одно и то же обычно. Почему сейчас тебя одного? Мы же точно ничего такого не делали вчера. Да и раньше, наверное, не всегда. Цзян Чэн хорошо соображает и замечает многое, глупо надеяться, что он никогда не догадается. — Я не знаю… — честно признается Вэй Ин. Почему-то от его слов и взгляда хочется плакать. Цзян Чэн перебирается к нему на постель, вдруг обнимает — и Вэй Ин послушно утыкается носом в его одежду. — Хочешь, я сам спрошу у отца? Он представляет, как Цзян Чэн приходит к дяде Цзяну с такими вопросами — и от этого горло скребет нервный смех. Он наконец понимает, о чем ему напомнило выражение лица Цзян Чэна, когда тот смотрел на него: с таким же решительным видом он отгонял от него случайных собак. При всем страхе перед ними, Вэй Ин хорошо понимает: с собаками Цзян Чэну было справиться гораздо проще. — Не надо, вряд ли это что-то изменит. Он наконец перестает цепляться за Цзян Чэна, улыбается, как будто все в порядке. И, кажется, Цзян Чэн чувствует облегчение от того, что не придется исполнять опрометчивое предложение. — Тогда хотя бы перестанешь скрывать это от меня? — Обещаю, — говорит Вэй Ин, понимая, что просто меняет старую ложь на новую. *** Присутствие в Пристани Лотоса госпожи Цзинь и Цзинь Цзысюаня ощущается почти во всем: умиротворенный вид матери, более тихая сестра, много свободного времени, потому что следить, чем и когда они занимаются, некому. И они от души пользуются выпавшей возможностью. Вода по-прежнему холодная, поэтому они чаще уходят в лес или улетают на мечах еще дальше: донимать не спящих зимой зверей и мелкую нечисть. Кажется, пообещав Цзян Чэну не лезть к Цзинь Цзысюаню, Вэй Ин специально уводит их всех подальше. В любом случае, вряд ли тот захотел бы к ним присоединиться: взгляд, которым он провожает их, когда они возвращаются из леса — растрепанными, в испачканной одежде, иногда с добычей, — выражает скорее презрение, чем зависть. — Павлин считает себя слишком взрослым для таких глупостей, — смеется Вэй Ин, когда Цзян Чэн кивает в его сторону. — Так и проживет всю жизнь с этим кислым выражением. Отчасти Цзян Чэн с ним согласен: когда заниматься такими вещами, если не теперь? И все-таки одно дело дом, где все знакомо и такие развлечения привычны, а другое — быть гостем в чужом ордене. Цзян Чэн помнит, как в детстве во время визитов в Башню Золотого Карпа не знал, к кому подойти, чувствовал себя неловко и, наверное, со стороны тоже казался слишком заносчивым. С появлением Вэй Ина стало проще: он легко находит им компанию, где бы они ни оказались. Скорее всего, он даже не понимает, что бывает иначе. А может, не понимает сам Цзян Чэн, и Цзинь Цзысюаню просто нравится быть одному: сестра точно хочет проводить с ним время, избегает ее именно он. Уже вдвоем, без толпы шиди и старших учеников, они все-таки идут посмотреть на луну, как предлагал Вэй Ин: облака наконец расходятся, и небо обсыпает мелкими, но яркими звездами. Они выбираются из комнаты на исходе часа крысы, когда все уже легли спать, а луна поднялась достаточно высоко, залезают на крышу одной из складских пристроек на окраине Пристани Лотоса. — Красиво, — говорит Вэй Ин, наклоняет голову, как будто чтобы лучше рассмотреть. — Ага. Цзян Чэн не знает, как он представлял себе это любование луной, пусть и догадывается, откуда мог набраться таких идей: у сестры есть книжки, в которых именно этим занимались влюбленные, а старшие ученики часто намекают на что-то менее романтичное и гораздо более непристойное. Но сидеть наверху, закутавшись вместе в предусмотрительно унесенное из комнаты одеяло, неожиданно уютно. Вместо того, чтобы смотреть на небо, Цзян Чэн то и дело оглядывается на Вэй Ина. В темноте сложно разглядеть его лицо, но, кажется, ему тоже нравится. Подумав, Цзян Чэн осторожно тычется губами в его щеку — хотелось бы и по-настоящему, но вдруг кто увидит? Вэй Ина такие мысли, похоже, не беспокоят: тихо хихикает и тут же разворачивается к нему, целует уже как надо, так хорошо, что Цзян Чэн и сам больше не вспоминает о своих опасениях. Они возятся под одеялом, забыв про луну, пока не становится жарко — и еще дольше. Прекращают, только когда сбитая чьей-то ногой черепица падает вниз и разбивается с громким стуком о порог: замирают, несколько минут прислушиваются, но никто так и не приходит. — Слушай… когда старшие говорили про любование луной с девушками, они ведь на самом деле не просто смотрели на луну? — уточняет вдруг Вэй Ин, и, пытаясь выпутаться из-под одеяла и смеяться не слишком громко, Цзян Чэн радуется, что под крышей, которую они выбрали, никто не спит. Светлое одеяло хорошо видно в темноте, и когда вместо книжной романтики они сначала идут с этим одеялом пугать спящих в общей комнате шиди, а потом долго бегают от них по пустым коридорам Пристани Лотоса, это совсем не кажется неправильным, так даже лучше. — Ты специально не пошел в комнату старших? Чтобы не догнали? — спрашивает Цзян Чэн на бегу, сворачивая на террасу и надеясь, что никто случайно не выйдет навстречу. — Ага. Ну и так веселее: старшие, может, наоборот, не испугались бы, а приняли за нечисть и кинули каким-нибудь талисманом. Цзян Чэн впервые задумывается, что затея могла оказаться не такой безопасной, как казалась, и что в следующий раз, возможно, не стоит соглашаться на все предложения Вэй Ина. Но оторваться от шиди все-таки и правда не сложно, а бегать им надоедает раньше. После погони спать уже не хочется никому, поэтому все они идут гулять за ворота. Возле озера ветрено, еще не спрятавшаяся луна красиво золотит ровную поверхность воды с пожухшими листьями лотосов, и ее света достаточно, чтобы видеть все вокруг. — В лесу, наверное, сейчас теплее, — вздыхает Цзян Чэн, обнимая себя руками за плечи, и Вэй Ин тут же цепляется к его словам: — Да! Пойдемте в лес! И конечно они все соглашаются, стоит Вэй Ину намекнуть, что они просто трусят. Цзян Чэн соглашается и без этого — не отпускать же одного. — Мы недалеко, — обещает Вэй Ин, подталкивая особенно робких в сторону опушки. Цзян Чэн не собирается им объяснять, что не стоит верить, когда он так говорит. Сами потом научатся. А в лесу действительно оказывается теплее и очень тихо — не так, как летом. Они бродят между деревьев, рассказывая страшилки, пока совсем не донимает холод и не начинает хотеться есть. Цзян Чэн не знает, сколько времени прошло с тех пор, как они спустились с крыши, но, кажется, уже много. — Вот ты хочешь есть? — спрашивает Вэй Ин младшего шиди — самого тихого и невысокого среди них. И тот кивает, смотрит с таким ожиданием, как будто Вэй Ин обещал его накормить прямо сейчас. — Тогда надо сходить в деревню. Там можно добыть яйца, а то и целую курицу. В ответ на его слова у Цзян Чэна урчит в животе, хотя сколько там этой курицы — семерым точно не наесться. Разве что, если нескольких достать. На улице ближайшей к Пристани Лотоса деревни давно все спят, огни погашены. Почти из-за каждой ограды на их шаги отзываются лаем собаки — и тогда Вэй Ин досадливо морщится и хватается за Цзян Чэна. Что бы он из себя не строил, руки у него дрожат. — Смотрите и учитесь! — объявляет он, когда они все-таки находят курятник, возле которого собак не видно. Неизвестно, чему они должны были научиться, но, когда Вэй Ин перескакивает через забор с чем-то большим, бьющимся у него в руках, шум в курятнике стоит такой, что пора бежать, пока не появились хозяева. Останавливаются они, только забежав достаточно глубоко в лес. Можно было и раньше, но Вэй Ин мчал так, что не удержишь, — будто уже слышал за спиной лай несущихся за ним собак. — И что у тебя там за курица? — спрашивает его Цзян Чэн, чуть отдышавшись. — Покажи. Он подходит ближе, но держит Вэй Ин совсем не курицу — уже по хвосту понятно. — Зато смотри какой, — Вэй Ин разматывает накидку, в которую завернул петуха, и тот сразу пытается клюнуть его за пальцы. — На Цзинь Цзысюаня похож. Петух, даже слегка помятый, держится с достоинством, смотрит презрительно — и этим действительно немного напоминает Цзинь Цзысюаня. Запоздало доходит, что в лесу все равно его нормально не приготовить, только до утра провозятся. Но выпускать добычу Вэй Ин не хочет. — Отнесем его в Пристань Лотоса? Там и еда на кухне наверняка есть. Почему они не могли пойти туда сразу, никто даже не спрашивает, и без того понятно: так было бы неинтересно. Поэтому петух оказывается с ними в Пристани Лотоса — оказался бы и в комнате Цзинь Цзысюаня, но Цзян Чэн запрещает. Еще темно, но на горизонте уже намечается просвет, и он надеется, что они успеют хотя бы немного поспать. Петух то и дело порывается зашуметь, но до сих пор Вэй Ину удается вовремя затыкать его краем накидки. — Держи, отнесешь его в курятник, — говорит Вэй Ин все тому же неудачно подвернувшемуся шиди, пихая ему в руки озлобленную долгой дорогой птицу. Воспользовавшись шансом, петух все-таки вырывается, запрыгивает на невысокий карниз и орет так, что и мертвого поднимет. Цзян Чэн чувствует, как по и без того замерзшей спине пробегают мурашки. — Ну, может, все спят, и его никто не услышал… — неуверенно произносит Вэй Ин, когда, прокричавшись, петух снова умолкает и теперь только презрительно косится на них. — Услышал, — говорит мать, выходя из дверей, и Цзян Чэн понимает, что они влипли. Она уже одета, да и до ее комнат отсюда далеко. Следом за ней выходит госпожа Цзинь, тоже в дорожном ханьфу, и Цзян Чэн вспоминает, как еще за обедом говорилось, что они до рассвета отправляются на охоту. Не повезло. — Все мальчишки такие. — Госпожа Цзинь не выглядит недовольной ими, кажется, происходящее ее только веселит. Хотя Цзян Чэн не уверен, что она говорила бы так же, будь они адептами Ланьлин Цзинь. — Не все. — Мать ее слова тоже не убеждают. Цзян Чэн прекрасно понимает, кого она имеет в виду. Узнав во время обеда, чем закончилось то их соревнование, она только удивленно приподняла бровь — будто совсем не верила в такой результат. Цзян Чэн и сам знает, что вряд ли смог бы победить — если не Цзинь Цзысюаня, то Вэй Ина точно не смог бы, — но все равно ему обидно. Цзинь Цзысюань так и не рассказал о том, что произошло, хотя Цзян Чэн ожидал от него именно этого. Вместо желанного сна шиди отправляются чистить конюшню, Вэй Ин — стоять на коленях в Храме Предков, а Цзян Чэну мать велит привести себя в порядок и не позорить ее перед гостями, и он бесцельно бродит по Пристани Лотоса. Мог бы и пойти в комнату, но это кажется нечестным по отношению ко всем. Шиди справляются с уборкой за несколько часов и вяло плетутся в сторону кухни, хотя по ним сложно сказать, чего они хотят больше: есть или спать. Цзян Чэн тоже заходит следом за ними, стягивает несколько баоцзы с оставленного без внимания подноса. Из-за гостей кухарки стараются особенно, и еда получается даже еще вкуснее, чем обычно. Половину добычи он относит Вэй Ину в Храм Предков — понятно, что нельзя, но мать давно уже на охоте и вернется нескоро: кто проверит? — Посмотри, какая несправедливость, — сразу принимается жаловаться ему Вэй Ин, но получается недостаточно убедительно, потому что одновременно с этим он ест и довольно щурится почти каждый раз, как откусывает мягкое тесто и мясную начинку. — Почему все отправились на конюшню, а я сюда? — Потому что на конюшне ты бы нашел себе развлечение, — объясняет очевидное Цзян Чэн, пусть Вэй Ин и не ждет ответа. — Ну, я и тут могу… — Кстати, они уже дочистили. — Вот я и говорю: несправедливо. В чем-то Цзян Чэн с ним согласен: все-таки когда еще мать вернется с охоты? Может и до вечера задержаться. Его наказание и правда выглядит слишком долгим, в сравнении с остальными. — А если бы рядом не было госпожи Цзинь, еще бы и кнутом приложила. — Умеешь ты утешить. — Вэй Ин тревожно поводит плечами, потом усмехается и закидывает в рот последний кусок баоцзы. — А больше у тебя ничего нет? — Тебе и это не полагается! Вообще, это Храм Предков, неуважительно здесь есть. — А что поделать, если меня отсюда не выпускают? Кажется, предки клана Цзян видят меня гораздо чаще, чем родственников. — Ладно, сейчас принесу еще что-нибудь. Цзян Чэн направляется в сторону кухни, пытаясь сообразить, что еще там может найти из еды, которую удобно было бы унести Вэй Ину. Увидев у маленького пруда во внутреннем дворе отца, он на секунду останавливается, а потом все-таки бежит к нему. — Отец! — Да, А-Чэн? Настроение у отца хорошее, да и в любом случае попробовать стоит. — Можете отпустить Вэй Ина? Матушка отправила его в Храм Предков, пока не вернется с охоты. — И что он сделал? Он интересуется вполне искренне, и Цзян Чэн в очередной раз задумывается: спросил бы он, если бы речь шла о самом Цзян Чэне? Или, как мать, даже не поверил бы, что он способен на что-либо, будь то шалость или достойный поступок. — Мы гуляли ночью… Принесли в Пристань Лотоса петуха… — Запоздало приходит в голову, что им уже доставалось за то, что уносили чужое из той деревни, и Цзян Чэн умолкает, решив, что сказал лишнее. Но отец только смеется и качает головой. — Теперь понятно, почему ночью в Пристани Лотоса было неспокойно. Конечно, А-Чэн, можешь передать, что я отпустил. Странно даже думать о том, что отец может наказывать Вэй Ина за что-то незначительное, — он же всегда относился к нему хорошо, любит его больше самого Цзян Чэна. Но и в то, что Вэй Ин мог серьезно провиниться без него, не верится. Цзян Чэн и правда хочет спросить об этом отца, но так и не решается: это Вэй Ин может запросто разговаривать с отцом о чем угодно, Цзян Чэн так не умеет. — Спасибо. — Он кланяется, и убегает к Храму Предков. Увидев, что он вернулся, Вэй Ин оглядывает его пустые руки. — Идем, тебе повезло, — говорит Цзян Чэн, а когда Вэй Ин не торопится встать, добавляет: — Отец разрешил. На его лице ненадолго появляется сомнение, и Цзян Чэн снова убеждается: что-то происходит. Раньше Вэй Ин не удивлялся благосклонности отца, принимал, как должное. Вдвоем они сначала заходят на кухню, потом возвращаются в комнату. Вэй Ин так и не переоделся, и ученическая форма с налипшими перьями выглядит потрепанной. — А что с петухом, кстати? — спрашивает он, начиная раздеваться. — Вернули хозяину. — Жаль: значит, павлин его так и не увидел. — Но услышал. Как и все в Пристани Лотоса. Нашел кого взять! — Зато самый большой и нарядный. — Вэй Ин смеется. Оставшись в нижней одежде, он ненадолго задумывается, но замечает взгляд Цзян Чэна и снимает и ее. И Цзян Чэн сразу начинает тоже раздеваться, ныряет под одеяло следом за ним. Все утро ему казалось, будто хочет спать настолько, что заснет сразу, как ляжет, но от прикосновения к горячей голой коже Вэй Ина сон уходит. Цзян Чэн обнимает его так крепко, насколько хватает сил, гладит ладонями повсюду, куда дотягивается — и ему все равно не хватает, хочется стать еще ближе. Так, как видел на весенних картинках, которые тайком показывали шисюны. Там всегда были женщины, но Цзян Чэн уверен, что между мужчинами подобное тоже должно быть возможно. Надо будет спросить Вэй Ина, может, он где-то видел. Но пока совсем не хочется говорить. Кажется, даже Вэй Ину не хочется, хотя обычно он не умолкает: он легко касается губами шеи, целует, а потом лижет, и от этого по спине пробегает сладкая дрожь. В ответ Цзян Чэн трогает языком его ключицу, чувствуя солоноватый вкус пота — это непривычно, но тоже очень приятно. Можно даже не касаться члена — уже хорошо. Но когда Цзян Чэн осторожно гладит Вэй Ина по бедру, он отодвигается, подпуская к себе, трогает Цзян Чэна так же бережно и ласково. За окном светло, и Цзян Чэн жадно разглядывает Вэй Ина: закрытые глаза с длинными ресницами, приоткрытый рот, разметавшиеся по постели волосы — он сейчас очень красивый, даже красивее, чем обычно. Цзян Чэн собирается смотреть на него до самого конца, но в последний миг все-таки жмурится от слишком острого удовольствия и только чувствует, как горячее семя заливает его ладонь. А после наконец начинает клонить в сон. — Хорошая вчера получилась ночь, — говорит Вэй Ин. Кажется, он тоже уже засыпает, но теперь ему хочется болтать — всякую ласковую ерунду, в основном бессмысленную, но иногда такую, что сердце щемит от счастья. — Я хочу и дальше быть с тобой рядом. Ходить на ночные охоты, воровать лотосы и кур. Даже снова посмотреть на луну можно. В романтических книгах, которые читала сестра, писали по-другому, но так Цзян Чэну нравится гораздо больше. — Я тоже хочу. Даже когда я стану главой ордена, ты будешь моим помощником, и мы всегда будем вместе. Как наши отцы. — Лучше. Цзян Чэн согласен. Прежде чем заснуть, он понимает, что даже не вспомнил о том, чтобы отполировать с утра меч, — впервые с тех пор, как получил его. Но это кажется чем-то совсем не важным. *** День отъезда госпожи Цзинь оказывается солнечным. Почти так же, как неделю назад, адепты Ланьлин Цзинь выстраиваются на площади, готовясь взлететь вслед за своей хозяйкой. Цзинь Цзысюань стоит рядом с матерью, выглядит все таким же высокомерным павлином, правда, все-таки подходит попрощаться с сестрой и даже Цзян Чэном. С ним прощаться не стал, конечно, наоборот, делает вид, что не замечает. Но другого от него Вэй Ин и не ждет, сам бы не подошел на его месте. Вылетают они днем, и после того, как сверкающие на солнце золотом силуэты оказываются далеко, госпожа Юй задумчиво смотрит то на небо, то на столпившихся рядом учеников, как будто мысленно решая сложную задачу. Видимо, благотворное влияние госпожи Цзинь еще не совсем рассеялось и его остатков хватает для чуда: — Сегодня свободный день, можете идти. — Но, заметив слишком явную радость на их лицах, все-таки добавляет: — А завтра утром чтобы все были на тренировке. Напоследок она смотрит на него, и Вэй Ин с трудом сдерживается от соблазна широко ей улыбнуться — еще неизвестно, как она это воспримет и куда отправит после, возможности чудес тоже не безграничны. Зато когда госпожа Юй уходит, Вэй Ин вместе со всеми дает волю чувствам. — Прослушал, что матушка сказала про утро? — уточняет Цзян Чэн насмешливо. — Утро — это только завтра, еще целый день впереди. — Он поворачивается к шицзе. Теперь она улыбается и от этого кажется гораздо счастливее, чем все время, пока Цзинь Цзысюань был в Пристани Лотоса. От этого еще сложнее поверить словам Цзян Чэна, что он ей нравится. — Шицзе, а сваришь суп? Теперь можно! Она кивает. — Для всех сварю. Шиди отзываются восторженными воплями: их она балует своей готовкой нечасто. Цзян Чэн тоже доволен, пусть и старается делать серьезный вид — по привычке что ли? — Не бери пример с павлина, — говорит ему Вэй Ин, когда шицзе не слышит. И теперь Цзян Чэн реагирует, как надо: возмущается и лезет в драку. Они не уходят далеко от Пристани Лотоса: все окрестности уже успели обходить за неделю, а сегодня даже прятаться не надо, раз госпожа Юй разрешила бездельничать. Поэтому они просто греются на солнце, устроившись на причале, болтают о всякой ерунде и ждут, когда суп будет готов. Как и при встрече гостей, дядя Цзян не пришел на площадь днем, но когда они всей толпой направляются в сторону кухни, выходит им навстречу. И Вэй Ин чувствует тревогу — впервые за всю неделю: гостей в Пристани Лотоса больше нет, и встречи с ним перестают быть безопасными. — Шицзе приготовила на всех суп, — сообщает он так же беззаботно, как сделал бы раньше. Возможно, то, что их много и их ждут, поможет. — У А-Ли замечательный суп, вам повезло. — И все-таки он добавляет то, что Вэй Ин боялся услышать: — А-Ин, зайди ко мне после. Он улыбается так по-доброму, что никто бы не подумал,зачем он зовет его на самом деле. Даже если бы не улыбался, все равно поверить было бы невозможно. Цзян Чэн смотрит с сочувствием, но и он тоже не знает правды. Вэй Ин послушно кивает, будто в этом нет ничего необычного. Суп шицзе, как всегда, лучший, и Вэй Ин жалеет, что ест его, с трудом глотая пряный бульон: еда, приготовленная шицзе, не заслуживает такого отношения. Но иначе сейчас все равно не получится. Он уходит раньше всех: нет смысла затягивать, после того, как все закончится, станет проще. Подходя к двери, он слышит громкие голоса. После отъезда и тут все становится по-прежнему. Он даже не прислушивается — зачем, когда и без того знает почти все, из-за чего они обычно ругаются. Можно прийти позже, но собраться с силами, чтобы вернуться потом, будет еще сложнее, поэтому он ждет под дверью, став так, чтобы не оказаться на пути госпожи Юй. Правильная предосторожность, потому что дверь распахивается, и она уходит, ступая быстро и сердито. Она тоже не знает: Вэй Ин уверен, что она не стала бы молчать об этом, гордости у нее побольше многих. На секунду он задумывается, не устроить ли что-нибудь глупое достаточно, чтобы она сразу отправила его в Храм Предков. Если бы это помогло, наверняка так бы и сделал. Дождавшись, когда она скроется из вида, он заходит в кабинет и плотно закрывает за собой дверь. Дядя Цзян хмурится, и в этом тоже ничего удивительного: встречи с госпожой Юй мало кому поднимают настроение. Когда он подходит вплотную, Вэй Ин отводит взгляд, но дядя Цзян не позволяет: касается подбородка, заставляя поднять голову, рассматривает его внимательно и как будто с нежностью. Иногда так на него смотрит Цзян Чэн, но Цзян Чэну он нравится — не просто как друг, больше, — дяде Цзяну он так нравиться не может. Когда он наклоняется и к губам мягко прижимаются его губы, Вэй Ин невольно зажмуривается, от неожиданности приоткрывает рот. Зря: в нем тут же оказывается язык, действует уверенно, лучше, чем смог бы Цзян Чэн. Наверное, Вэй Ину должно бы нравиться — но все наоборот становится только хуже. Ладони дяди Цзяна ложатся на плечи, чуть сжимают, широко проводят по спине, останавливаясь на пояснице, и Вэй Ин понимает, что напрягается так, что этого невозможно не заметить. Расслабиться все равно не получается, но он наконец перестает задерживать дыхание, непроизвольно облизывает губы, чувствуя незнакомый вкус поцелуя. Раньше он целовался только с Цзян Чэном. Дядя Цзян раздевает его сам, снимает вещь за вещью, пока на нем не остается ничего, ладони мимоходом касаются голой кожи, и от этого то становится жарко, то пробегают мурашки. В этот раз он не приказывает нагнуться над столом: чуть давит на плечи, направляя, укладывает на пол, и Вэй Ин прижимается лопатками к твердому дереву, застеленному его собственной клановой накидкой. Он чувствует себя слишком открытым, пытается и не может отвлечься на свои мысли, как обычно. Дядя Цзян широко разводит его дрожащие ноги и сам опускается между ними на колени. Он не раздевается, и жесткая ткань трется о бедра, когда он наклоняется ниже, к губам прижимаются пальцы. — Оближи. Вэй Ин не понимает, но пальцы надавливают настойчивее, и он впускает их, обводит языком и лижет между ними. Дядя Цзян вдруг вздрагивает, и Вэй Ину самому страшно от того, что он делает. Пальцы убираются изо рта, и Вэй Ин выдыхает и почти не зажимается, когда они оказываются внутри тела. Дядя Цзян снова целует его, делая внутри него что-то такое, от чего по позвоночнику пробегает приятная дрожь. Он не целует его так долго, как первый раз, почти сразу отстраняется и сдвигается ниже, не прекращая растягивать пальцами. Когда он наклоняется над его пахом, Вэй Ин приподнимается, опираясь на локти, не может не смотреть на длинные волосы, собранные серебряным гуанем, между своих широко разведенных голых ног. Член охватывает влажным жаром, и Вэй Ин едва успевает зажать рот ладонью от того, насколько яркие ощущения это вызывает. Он ложится обратно на пол, дрожа и сжимаясь вокруг все еще находящихся внутри пальцев, почти заставляет себя не сдвигать колени. Так не должно быть, глава ордена не может это делать для простого адепта. Ни для кого не может. Вэй Ин видел такое только в книгах, и там этим занимались женщины. Он никогда не думал, что это окажется настолько приятно. Вэй Ин не хочет этого, но тело отзывается на ласки, несмотря ни на что. То, что произойдет, если это продолжится хотя бы немного дольше, он понимает слишком поздно — и тогда пытается вырваться, но дядя Цзян давит ладонями на бедра, удерживая. Вэй Ин приходит в себя, чувствуя жгучий стыд. Дядя Цзян ненадолго отходит от него, и сразу становится холодно без прикосновений теплых рук и горячего рта, от остывающего пота на лбу и семени на животе. Но скоро он возвращается, и движение внутри тела возобновляется: снова пальцы, теперь явно зачерпнувшие масла — погружаются и выходят легко, скользко. Тело еще расслабленное, чувствительное, а дядя Цзян знает, как добиться от него того, чего хочет, и желание возвращается снова. Первое проникновение — распирающее, медленное, тягучее, — Вэй Ин встречает почти с облегчением, едва не стонет в голос, забывшись. Теперь он не может не замечать, с кем он сейчас: волосы дяди Цзяна рассыпаются по груди, щекочут, он оказывается слишком близко — Вэй Ин старается хотя бы не смотреть ему в лицо, потому что тогда наверняка больше никогда не сможет. Глядя поверх его плеча, он видит потолок, кажущийся таким далеким, отдается покачивающему, как волны лодку, ритму размеренных толчков внутри. Рука касается волос, гладит успокаивающе, как когда-то в детстве, ласковый голос говорит, что он молодец, уговаривает не бояться — ничего плохого ведь не происходит, правда? Вэй Ин старается не вслушиваться в смысл его слов, и они звучат в ушах, будто шум текущей воды. Руки крепко придерживают его под коленями, складывают, и становится еще лучше. В него будто силой заталкивают удовольствие, все больше, пока не начинает казаться, что тело не выдержит, не сможет вместить его полностью. Опять приходится зажимать рот, кусать губы, стараясь не кричать. Пальцы свободной руки царапают пол, находя щели между стыками досок, ощущая все слишком сильно и ярко. Кажется, он снова бьется в руках дяди Цзяна, беззвучно кричит теперь в его ладонь, плотно прижатую к лицу, изливаясь семенем второй раз подряд. А после лежит уже тихо и безвольно, пережидая последние затихающие судороги опустевшего тела и почти приятное безразличие. Дядя Цзян наклоняется над ним, мягко раздвигает языком губы, и только когда он отстраняется, Вэй Ин понимает, что ответил на его поцелуй. Когда отпускает вялая расслабленность, Вэй Ин поднимается с пола, чувствуя, как вытекает из него чужое семя и как стягивает кожу на животе его собственное. Можно одеться и уйти — дядя Цзян не будет его задерживать. Но сегодня придется остаться подольше. — Ты хочешь, чтобы я тебя наказал? — переспрашивает он удивленно после того, как Вэй Ин тоже просит его об одолжении. — Не хочу. Но так будет проще объяснить Цзян Чэну, зачем меня звали. Тот и так уже слишком о многом догадался. Вэй Ин не хочет снова избегать его, когда все можно решить гораздо проще. — Пожалуй, ты прав. Ремень все еще здесь, пусть и используется в последнее время редко. Увидев его в руках дяди Цзяна, Вэй Ин ложится на стол, как собирался с самого начала, до того, как оказался разложенным на полу поверх снятой с него чужими ласковыми руками одежды. Одна и та же унизительная поза, только ощущения совсем разные. — Я не буду бить сильно, — обещает дядя Цзян, как будто это имеет какое-то значение. Услышав свист ремня, Вэй Ин закрывает глаза, пережидает удары. Тело все еще чувствительное от недавнего удовольствия, и потому боль кажется острее — но все равно терпимо. Когда дядя Цзян говорит ему: — Хватит, — и откладывает ремень до следующего раза, Вэй Ин одевается и кланяется ему, прежде чем уйти. Сегодня он бы ушел к озеру надолго — слишком тяготит произошедшее, не хочется показываться Цзян Чэну, пока сам не успокоился. Но до обеда мало времени, а Цзян Чэн точно не поверит его объяснению, если его долго не будет. Может, и так не поверит: сколько бы не прижимал к губам остуженную в холодной воде ладонь, они все равно выглядят покрасневшими и припухшими, ему до сих пор мерещатся прикосновения дяди Цзяна. Когда он возвращается, Цзян Чэн сидит на своей кровати. Он даже не взял в руки какую-нибудь книжку для развлечения или меч, чтобы отполировать в очередной раз за день, как делает всегда, просто ждет его. Вэй Ин снова чувствует себя так, будто предает его. — За что? — снова спрашивает он, но теперь у Вэй Ина приготовлен ответ. — Дразнил павлина. — Но он ведь никому не жаловался. И это было давно. — Цзян Чэн непонимающе хмурится. — И я его тоже дразнил. — Значит плохо дразнил. В следующий раз старайся лучше. — Ага, чтобы тоже получить? Да кому такое нужно! — Тогда не завидуй! — Вэй Ин показывает ему язык и едва успевает отскочить, когда Цзян Чэн пытается его поймать. От резкого движения внутри тянет, не давая забыть о том, что было на самом деле. — Можно посмотреть? — спрашивает он вдруг, как будто стесняясь, и Вэй Ин молча таращится на него от неожиданности. Приняв его удивление за отказ, Цзян Чэн начинает дуться: — Ну, не хочешь — не показывай. В детстве, когда пробравшаяся под одежду змея укусила его за ногу, Цзян Чэн ему показал — не такое место, конечно, но Вэй Ин может понять его любопытство. — Ладно, смотри. Радуясь, что успел смыть с себя семя и масло, Вэй Ин развязывает штаны, придерживая, чтобы не упали, ложится на кровать. Цзян Чэн осторожно касается зудящих полос от ремня на его заднице, и это щекотно и слегка неловко. И почему-то — все равно приятнее, чем все, что делает с ним дядя Цзян. Вэй Ин слегка зажимается, опасаясь, не заметит ли он того, что глубже — натертую и растянутую плоть, возможно — остатки семени, — и Цзян Чэн отдергивает руку. И сразу хочется, чтобы он вернул ее обратно, снова трогал. — Не так уж и сильно, — замечает Цзян Чэн. — Тоже плохо дразнил павлина. Вэй Ин фыркает в одеяло, становится легче. Цзян Чэн ложится рядом, и наконец можно натянуть штаны обратно и обнять его. Когда он целует Цзян Чэна, ему ненадолго вспоминается вкус других губ. За обедом Вэй Ин невольно ерзает, пытаясь меньше тревожить саднящий зад. Пусть выпороли и не сильно, но сидеть все еще неприятно. Пока шел в общий зал, думал, что не захочет есть, но еда кажется неожиданно вкусной, а шицзе тайком подкладывает к нему на стол принесенный с собой мешочек с конфетами, как делала в детстве, когда он был чем-то расстроен. Значит, все-таки заметила. Обед проходит на удивление спокойно, поэтому когда дядя Цзян вдруг сообщает, что теперь у них с Цзян Чэном будут отдельные комнаты, он не сразу понимает, что это значит. — Мне не нужна отдельная комната, — говорит Цзян Чэн. Он казался бы даже спокойным, если бы не сжимал до побелевших пальцев лежащие на коленях руки. — Мне нравится с Вэй Ином. — Глупости. Неужели в Пристани Лотоса настолько мало места, что наследнику приходится жить в одной комнате с сыном слуги? Слова госпожи Юй давно не задевают, и можно подумать, что это она настояла на их расселении. Но Вэй Ин почти уверен, что хотя бы отчасти это связано с тем, что он сегодня сказал дяде Цзяну: тот тоже не хочет, чтобы Цзян Чэн догадался. Вэй Ин уже жалеет о том, что дал ему повод для подозрений. Цзян Чэн собирается спорить, это видно по застывшему напряженному выражению его лица, по тому, как он слишком прямо держит спину. И тогда это не закончится хорошо: они действительно похожи с госпожой Юй по характеру. — Я унесу сегодня свои вещи из комнаты Цзян Чэна, — говорит Вэй Ин и краем глаза замечает, как дядя Цзян одобрительно кивает в ответ на его слова. После обеда Цзян Чэн молчит всю дорогу до комнаты, а закрыв дверь, садится на кровать и продолжает уже оттуда молча наблюдать за тем, как Вэй Ин собирает разбросанную по всей комнате одежду, свитки и книги. — Зачем ты согласился? — спрашивает он наконец. — Ты бы все равно не смог настоять на своем, если так уже решили. — Скорее всего, Цзян Чэн и сам это понимает. Он вздыхает, встает с кровати и начинает помогать ему. — Тем более, никто не узнает, если кого-то из нас не будет ночью в своей комнате. Может, я случайно по старой привычке ошибусь дверью… — Например, уже сегодня? — Дай-ка подумать… Первый день на новом месте, еще и комнаты совсем рядом… Наверняка ошибусь! И Цзян Чэн все-таки улыбается. *** Весна приходит как будто разом, в один день. Ветер перестает быть таким холодным, все вокруг кажется ярче и радостнее. С весной нечисть как будто выходит из сонного оцепенения, и в Пристань Лотоса начинают приходить люди из деревень и небольших городов Юньмэна с просьбами разобраться. Часть из этих историй в итоге оказывается вымыслом, но в основном — правда, пусть многие и преувеличивают опасность. А, может, и на самом деле так считают: простым людям даже с некрупным озерным гулем не справиться, куда уж с кем посерьезнее. Мелкая, не успевшая набраться сил нечисть считается хорошей практикой, поэтому все чаще они выбираются со старшими адептами на ночные охоты. Наверное, из всех учеников только они с Вэй Ином уже выходили против темной твари без сопровождения взрослых. Но, пусть Цзян Чэн и не собирается признаваться никому, тогда это было быстро и страшно; в такой победе большую долю занимает удача, чем умения. Что думает об этом Вэй Ин, он не спрашивал, когда об этом заходит речь среди младших адептов, хвастается он только так — и все-таки Цзян Чэн уверен, что он бы с ним согласился. Убивать темных тварей, пусть и мелких, Цзян Чэну нравится. Не только ему: кажется, все из них заинтересованно оживляются, стоит на пороге Пристани Лотоса появиться очередному просителю — если повезет, это будет означать интересное приключение вместо однообразной тренировки. — И почему темные твари не так часто показываются зимой? Скольких смогли бы уже добыть! — ноет младший шиди из тех, кого в принципе пускают на такие практические тренировки с натяжкой. Что бы оно ему дало: все равно пока из успехов только пара вялых после холодов гулей. Но с тех пор, как управляющий из поместья на границе с болотистыми южными землями вошел в кабинет отца, тренировка перестает ладиться, и весь небольшой перерыв заполняется разговорами и догадками. Говорят, даже сожрали кого-то — хотя уж это откуда могли узнать, раз управляющий до сих пор не вышел? — Ну а кому же хочется в холод выходить из логова? А теперь будет отъедаться! — Вэй Ин наверняка это только что выдумал — просто так, но шиди слушают так внимательно, будто он им открывает удивительные тайны. Даже шисюны, и те слушают. — Так и гули не очень-то лезут, хотя что им холод, они и так в воде, — все-таки тянет с сомнением один из них, и Цзян Чэн доволен, что хотя бы кто-то не верит всему подряд. — А им некого ловить, люди же не лезут в воду. — Ну да, похоже, что так. Значит, показалось: этот тоже готов слушать любую чушь. — Опять придумываешь? — говорит ему Цзян Чэн, но Вэй Ина все равно уже не унять. — Почему придумываю, логично же все? — В книгах об этом не написано. — Да что там вообще есть? Описание — и как убить. А остальное даже не пытаются узнать. — Вот и узнай, раз делать нечего. — Может, и узнаю. А в книгах все-таки пишут о многом: в городе, куда выбираются в один из свободных дней, в книжной лавке с сомнительным товаром и еще более сомнительным хозяином, они наконец находят весенние картинки про мужчин. Бегло разглядывают еще в лесу, по дороге домой, гораздо внимательнее — забравшись ночью со светящимся талисманом под одеяло. Цзян Чэн рад, что в полумраке видно плохо и Вэй Ин не заметит, как у него горят щеки от стыда и неожиданно — от желания того, что показано в книге. — Хочешь попробовать? — спрашивает он, делая вид, что не настолько уж заинтересован, так, глупости всякие. Но окрепшая плоть выдает полностью. — Хочу! И они пробуют. В книге ничего об этом не сказано, но Вэй Ин уверенно заявляет, что нужно масло, он читал. Где читал, не рассказывает, но знает на удивление много: если бы он назвал то, что делал тогда пальцами, единственным способом, подходящим для мужчин, Цзян Чэн бы ему поверил и даже не был бы расстроен, что возлечь так, как с женщиной, не получится — одного этого хватило, чтобы случайно достигнуть сияющего пика еще до того, как они перешли к остальному. Но до остального они тоже добрались, чуть позже. После ощущения были странными и не самыми приятными, но оно того точно стоило. Так что уже неделю они с Вэй Ином поочередно пробуют то одно, то другое: в книге, пусть и небольшой, много картинок, и Цзян Чэн хочет проверить каждую. Приятные мысли прерывает возвращение матери, которую даже и замечает не сразу, так увлекся. — Вижу, вы уже достаточно отдохнули, — говорит она, привычно поигрывая кольцом Цзыдяня на пальце. — Приступайте к тренировке. И нывший про нечисть шиди снова ноет больше всех. Они успевают разогреться и разбиться по парам для тренировочного боя, когда к возвышению, с которого мать следит за ними, выходит отец — и все снова внимательно прислушиваются, надеясь на хорошие новости. Ну, то есть, для просителя не особо хорошие, но Цзян Чэна появлению интересной нечисти в южном поместье только порадовался бы: все равно управляющему они помогут, но так и самим будет веселее. Цзян Чэну кажется, что родители о чем-то спорят, но в ссору это так и не перетекает, и этому он тоже рад: видеть, как они ругаются, ему по-прежнему неприятно, хотя, казалось бы, мог бы уже привыкнуть. А мать вдруг смотрит в его сторону, и Цзян Чэн едва не начинает делать вид, что занят чем-то полезным, пусть команды начинать бой еще не было, а значит, стоят они не по своей прихоти. — Цзян Чэн, Вэй Ин, подойдите сюда. Остальные — тренироваться. Ученики подчиняются, конечно — сложно не подчиниться матери, — но тренируются даже не вполсилы, а все больше пытаются понять, что случилось, раз их вызвали отдельно. — Вы полетите со мной в южное поместье. — Там завелась нечисть? Управляющий приехал сообщить? — говорит Цзян Чэн. И только потом понимает, что из-за любопытства и нетерпения он ведет себя так, как Вэй Ин: узнает у отца новости, спрашивая все, что придет в голову. Теперь Вэй Ин все чаще молчит рядом с ним, и, делая это вместо него, Цзян Чэн чувствует, как разговаривать с отцом становится все проще, уже не вызывает той неловкости, что раньше. И отец всегда ему отвечает — так же, как отвечал Вэй Ину. Возможно, просто стоило начать спрашивать раньше, чтобы понять, что в общении с отцом нет ничего сложного. — Да, нечисть там есть. Если подумать, Цзян Чэн мало знает о том поместье: просто южное, без уточнений, чем там занимаются и кто живет. Только и знает, что управляющего. Раньше, рассказывая о его будущих обязанностях, отец обходил поместье стороной. Возможно, теперь решил воспользоваться случаем, чтобы показать. Ему — как наследнику, Вэй Ину — как будущему помощнику главы ордена. Это хорошо объясняет, почему берут только их, и, даже не зная, что в том поместье, Цзян Чэн чувствует удовлетворение от того, что отец посчитал их достойными. — И темная тварь правда кого-то съела? — К сожалению. Возьмите с собой мечи и оденьтесь потеплее, через полчаса жду вас у ворот. —Да, отец, — сразу говорит Цзян Чэн, но его голос звучит одиноко: Вэй Ин просто молча кивает в ответ. Их провожает горестный стон остающихся тренироваться учеников, но Цзян Чэн уже не обращает на них внимание: слишком захватила мысль о предстоящей ночной охоте. — Ты не рад? — спрашивает он у Вэй Ина, когда первый восторг чуть стихает. Тот как будто до сих пор хмурится, хотя тоже должен быть доволен, что их взяли. — Почему? Рад, конечно. — Сначала они заходят в комнату Вэй Ина, и теперь он собирает все подходящее. Про талисманы и сигнальные ракеты отец ничего не сказал, но и так понятно, что нужны, раз отправляются на ночную охоту. Вэй Ин даже что-то из своих штук, изобретением которых он в последнее время увлекся, заталкивает в мешочек. Искать приходится долго: получив отдельную комнату, Вэй Ин сразу же устроил в ней гораздо больший беспорядок, чем мог себе позволить в общей. Все равно не ночует здесь, вот и разбрасывает вещи повсюду. Из-за того, что смотрит он куда угодно, только не на Цзян Чэна, не разобрать, врет или нет. — Просто странно: зачем мы там только вдвоем. Если что-то интересное, лучше бы всем показать, если обычная нечисть — вряд ли дядя Цзян сам бы полетел с ней разбираться. — Вот видишь: значит, интересное. Еще и не для всех. И вместо обычной тренировки. А ты не рад. — Да рад я, рад. Вэй Ин наконец заканчивает со сборами и теперь смотрит на него. Ну и, кажется, Цзян Чэн его действительно сумел убедить, как им повезло: выглядит он теперь гораздо спокойнее и охоте если и не рад, то хотя бы тоже хочет поучаствовать. Потом они вместе доходят до комнаты Цзян Чэна, но, в отличие от Вэй Ина, он собирается гораздо быстрее. Остается даже время, чтобы немного пообниматься, пока никто не видит: чем дальше, тем сложнее Цзян Чэну сдерживать это желание, даже при остальных. Они летят медленнее, чем могли бы: управляющий пусть тоже заклинатель, но из слабых, поэтому приходится подстраиваться под него. Странно, что в отдаленные от Пристани Лотоса земли вообще отправили управляющим заклинателя. Разве что темных тварей там действительно много. Сверху поместье выглядит небольшим и каким-то запущенным. Приземлившись в центре небольшой тренировочной площадки, Цзян Чэн наконец оглядывается, только еще больше убеждаясь в этом: обветшалые стены, пробивающаяся между плитами дорожек сорная трава. Управляющий предлагает им чаю, но отец только качает головой: — Мы не будем задерживаться. — Значит, мы сразу пойдем убивать тварь? — спрашивает Цзян Чэн, едва управляющий отходит, чувствуя, как его все сильнее захватывает нетерпение и азарт. — Не совсем. Скоро сам все увидишь. Цзян Чэн кивает, мысленно представляя размеры и силу той твари, с которой не справиться без подготовки. Управляющий выводит к ним лошадь, и это уже необычно. Но на этот раз Цзян Чэн ждет, когда отец расскажет сам. — Здесь нет никого кроме нас и управляющего, — тихо говорит ему Вэй Ин, когда отец ненадолго отходит от них. — Опять страшилки будешь рассказывать? Я же не мелкий, чтобы пугаться, как шиди. — Нет, правда: ни слуг, ни других людей — прислушайся и посмотри вокруг. Кажется, управляющий здесь вообще один живет. — Жуть! Цзян Чэн не хотел бы жить один возле болота — хотя бы потому, что скучно. А еще болота славятся своей нечистью, странно, если один человек может ее удерживать — в этом просто нет смысла. Потому и сожрали кого-то, что охраняют плохо. Отец возвращается, и Цзян Чэн все-таки не выдерживает: — Отец, управляющий здесь один живет? — Нет. В доме всегда есть несколько слуг. — А где они сейчас? — Цзян Чэн даже удивляется, услышав голос Вэй Ина. — Именно на них напала тварь. Отец выглядит спокойным — наверное, когда-нибудь Цзян Чэн тоже сможет легко относиться к таким вещам, но пока чужие смерти, особенно если эти люди были частью ордена, вызывают печаль. И еще большее желание разобраться со сделавшей это нечистью. Возможно, у отца тоже — не зря же сразу прилетел. — А-Ин, возьми лошадь и отправляемся. Болото тянется далеко, а начинается почти сразу за стеной — уже там земля становится мягче, прогибается под подошвой обуви, чуть дальше — и вовсе сплошная вода с редкими островками осоки. Твердым остается только небольшой участок, обведенный невысокой оградой из камней: он выложен темными плитами с нарисованным на нем кругом символов — линии в нем кажутся совсем незнакомыми, будто вычерченными густой киноварью. Отец забирает у Вэй Ина повод лошади, отводит в центр круга и привязывает к вмурованному в плиту кольцу. Получается, тварь можно выманить на животное? Цзян Чэн жалеет, что не взял лук: можно было бы выстрелить раньше, еще когда она только появится у круга, чтобы не рисковать лошадью — несчастное животное и так уже тревожно поводит ушами. — А теперь стойте за мной и не входите ни в круг, ни на землю. — По краям за каменной оградой достаточно места, они с Вэй Ином и так с самого начала стоят там: о том, что не стоит вступать в неизвестные заклинательские круги, и без того понятно. — И ничего не делайте, когда увидите тварь. На это Цзян Чэн соглашается с меньшей охотой: сразиться с тварью ему и самому хочется, но приказ даже простого адепта, ведущего их на ночную охоту, обязателен для исполнения, слово главы ордена и отца — тем более закон. Дождавшись их ответа, отец шагает во внутренний круг, достает из рукава короткий кинжал. Кровью из порезанной ладони он оставляет след от лошади к краю круга, там, где есть небольшой просвет в каменной ограде, капает немного в грязную болотистую воду. Заклинательство на крови — темное, хуже только пытаться использовать темную энергию и затаенную злобу мертвецов. Так им всегда говорили, и Цзян Чэн не понимает, почему отец занимается этим. Но только до тех пор, пока вода чуть в стороне не идет рябью, и что-то под водой стремительно движется к берегу. Оно выбирается из воды: большое, черное, отвратительное, наверняка опасное, — и Цзян Чэна пробирает дрожь, рука сама тянется к рукояти меча. Но Вэй Ин удерживает его: — Подожди, давай сначала посмотрим. Он прав: отец совсем не кажется обеспокоенным. Наоборот, делает шаг навстречу твари — и та тянется к его ладони, осторожно слизывает кровь длинным языком. Цзян Чэна невольно передергивает от ее довольного урчания. Отец отходит в сторону, освобождая путь, и тварь проползает мимо него к лошади. Похоже, на земле она гораздо менее проворна, чем в воде, но это и не важно: лошадь ржет, бьется, пытаясь вырваться, но веревка держит крепко, а у твари острые зубы. От ее последнего крика стынет кровь, а потом становится тихо, только ворчит и чавкает тварь, высасывая горячую лошадиную кровь из разодранного острыми зубами горла. Цзян Чэн чувствует подкатывающую тошноту и может только вздохнуть с облегчением, когда тварь утаскивает свою жертву обратно в болото, видимо, собираясь сожрать ее там. Он наконец отводит взгляд от сомкнувшейся над ней водой — и смотрит на отца. Тот выглядит таким же спокойным и равнодушным, как поверхность воды, скрывшей тварь и убитую лошадь. — Что это? — потрясенно спрашивает Цзян Чэн, даже не ожидая ответа. — Обитатель здешних мест. — О таких было в справочнике из библиотеки, — говорит Вэй Ин, и Цзян Чэну снова хочется возмутиться: то говорит, что ничего нет в книгах, то читает и помнит то, что Цзян Чэн давно забыл. Но не при отце, конечно. — Они разумны… И очень опасны. Но там сказано, что их истребили. — Не всех. Это — одна из тайн Юньмэнь Цзян, о которой мало кто знает. — Главы, их помощники, управляющие, живущие здесь почти в одиночестве — возможно, почти в ссылке за что-то. Знали ли об этом убитые тварью слуги? Теперь Цзян Чэн не уверен. И он больше не рад тому, что отец взял их с собой, доверил эту тайну. — У нас с ней договор — давний, заключенный еще твоим прадедом. — Но это же нечисть… она ест людей… — Да, такое случается. Раз в несколько лет, когда тварь забывает про договор — тогда приходится напомнить. Отец смотрит на Вэй Ина, как будто его слова значат что-то еще, предназначенное уже не Цзян Чэну, и от этого снова появляется ощущение тайны между ними, доверять которую ему не собираются. — Но почему тогда ее не убить? Она же выбралась из болота, наверняка можно было справиться с ней. Если не одному, то с несколькими адептами. Отец качает головой, кажется искренне огорченным его недогадливостью, и Цзян Чэн привычно чувствует вину от того, что снова его разочаровал. — Ордену выгодно это соглашение. — Она съела слуг Юньмэн Цзян! — Но больше в следующие несколько лет никто на юге не будет атакован нечистью. И та, что живет в болоте, тоже не появится на наших землях. — Это звучит логично: одна лошадь и немного крови за несколько лет покоя — небольшая жертва, даже с учетом того, что иногда гибнут люди: от прочих тварей их погибло бы больше. Цзян Чэн понимает такой обмен, на этом строится многое в отношениях между орденами, политике и торговле. Но там дела ведутся с людьми, не с нечистью. Их всегда учили, что они должны убивать темных тварей, а не заключать с ними соглашения. — Тебе тоже придется когда-нибудь этим заниматься, как главе ордена. Цзян Чэн неуверенно кивает, продолжая сомневаться в том, что это правильно. Но спорить с отцом не собирается, он наверняка должен знать лучше. В поместье они возвращаются молча: похоже, отец считает урок законченным и возвращаться к нему больше не собирается. Управляющий снова предлагает чай, но и в этот раз он отказывается. — Новые слуги прибудут в поместье в ближайшее дни, — говорит он на прощание, и управляющий кланяется, принимая милость главы ордена. Когда они возвращаются в Пристань Лотоса, уже начинает вечереть. Заходящее солнце заливает террасу теплым светом, и все произошедшее в южном поместье кажется далеким, будто и не происходило вовсе — и все-таки тревожит, то и дело вспоминается. Цзян Чэну кажется, что он никогда не сможет забыть то, что узнал сегодня. Он чувствует себя усталым, как будто действительно сражался с тварью. Хорошо хоть не видно никого из шиди, наверняка ведь начнут расспрашивать, захотят узнать о ночной охоте, на которую взяли только их двоих. Снова начинает мутить, хочется пойти в комнату, может, обсудить все с Вэй Ином. Или просто обнять, побыть вместе, это точно должно помочь. Но, похоже, день сегодня неудачный. — Подожди, мне надо с тобой поговорить. — Отец кладет руку на плечо Вэй Ина, и тот напрягается — даже просто стоя рядом, Цзян Чэн чувствует это. — Да, дядя Цзян, сейчас только отнесу меч. — Вэй Ин пытается шагнуть в сторону комнат, но рука не отпускает. — А-Чэн отнесет. Цзян Чэну кажется, что он впервые видит, чтобы отец не улыбался, когда зовет Вэй Ина, а Вэй Ин — не соглашался идти за ним по первому слову. Почему-то это выглядит неправильным, почти пугающим — так же, как встревоженно прислушивающаяся лошадь и ползущая к ней темная тварь. Отец убирает руку, чтобы Вэй Ин смог снять перевязь ножен, передать их Цзян Чэну, но потом снова опускает обратно. — Это ненадолго, — говорит он Цзян Чэну, прежде чем направить Вэй Ина в сторону кабинета. Он пропускает его вперед по лестнице, и Цзян Чэн слышит, как за ними закрывается дверь. Цзян Чэн не уходит к себе в комнату или к озеру. Вместо этого он тоже поднимается наверх, становится там, где есть небольшая прореха — нашел когда-то давно, когда не решался войти достаточно долго, чтобы заметить пробивающийся между деревянными панелями свет. Ему надоело. Он хочет понять, в чем дело. *** То, что дядя Цзян показал им сегодня, было не только необходимым знанием для Цзян Чэна, но и предупреждением ему. — А-Ин, кажется, ты меня избегаешь, — говорит он, едва за ними закрывается дверь. Его голос звучит мягко, но за ним чувствуется опасность. Вэй Ин уже научился различать ее достаточно хорошо. Он прав: Вэй Ин избегает, более явно, чем когда-либо раньше. Старается не попадаться на глаза все время, кроме занятий и обедов — да и тогда держится с как можно большим числом людей. Ему удается: со дня отъезда госпожи Цзинь прошло больше месяца, и ему ни разу не понадобилось врать Цзян Чэну, придумывать отговорки, скрывать. И не приходилось чувствовать вину перед ним за то, что ему было настолько хорошо не с ним, а после хотелось этого снова. Вэй Ин с самого начала понимал, что вечно это не продлится, но хотя бы тогда было хорошо. А теперь страшно. Почти так же, как было в первый раз. Он не отрицает: просто ждет того, что неизбежно произойдет дальше. Дядя Цзян вздыхает. — Ты снова забыл о чем мы говорили в прошлый раз. — Я помню. Вэй Ин чувствует себя в ловушке. Не зная, что делать дальше, по привычке тянется к поясу. Но дядя Цзян качает головой. — Не раздевайся, сейчас мало времени. Становись к стене. Значит, он сказал Цзян Чэну правду: будет быстро. И вряд ли хорошо. Дядя Цзян сам подбирает полы его одежды и передает ему, чтобы держал, развязывает и стягивает чуть ниже штаны, надавив на поясницу, заставляет прогнуться, и приходится удерживать тяжелую ткань, одновременно опираясь о стену руками. Ждать не приходится долго: скоро пальцы неглубоко проходятся между ягодиц, проталкивая внутрь масло, судя по заминке, проходятся и по члену. Все равно будет мало: Вэй Ин понимает уже по тому, как напрягается тело, непроизвольно пытаясь не впустить — безуспешно, чужая плоть все равно проникает, медленно и трудно. Дядя Цзян снова поддергивает выпавший из его рук подол вверх, твердые пальцы крепко сжимают бедра, придерживая. Скорее всего, останутся синяки, которые сложно будет объяснить наказанием. Придется все-таки не показываться пока Цзян Чэну, даже если попросит. Член вдруг входит полностью, рывком преодолевая сопротивление, и Вэй Ин едва удерживает крик. Слишком много: успевшее отвыкнуть тело распирает, болезненно тянет в животе, мышцы судорожно сжимаются, пытаясь вытолкнуть из себя чужое, и у него никак не получается с ними справиться. Дядя Цзян делает шаг к нему, и приходится выпрямиться, почти прижимаясь к стене, — и движение отдается в растянутой плоти. Ладонь ложится на живот, надавливает, и ощущение постороннего внутри становится отчетливее. Вторая ладонь опускается на грудь чуть ниже ключиц, и Вэй Ин откидывает голову, прижимаясь затылком к его плечу, когда он, подавшись еще немного глубже, начинает вытаскивать член. Удовольствия в этот раз в любом случае не будет. Толчки болезненно отдаются в животе, тихие всхлипы все равно прорываются, и Вэй Ин надеется, что их не слышно снаружи кабинета. Чтобы отвлечься, он начинает мысленно считать рывки внутри тела. Поначалу, пока они медленные, это все равно не помогает, но потом движение внутри становится быстрее, боль притупляется, и счет идет в голове торопливым ритмом, убаюкивает. Настолько, что когда на девятом толчке он слышит стук в стороне, думает, что мерещится. Но после десятого вдруг все прекращается. — А-Чэн? — спрашивает над его ухом дядя Цзян, и Вэй Ин поворачивает голову в сторону двери. Цзян Чэн стоит у порога, смотрит широко распахнутыми от ужаса глазами. А через пару мгновений убегает. — Цзян Чэн! Дядя Цзян больше его не держит, и Вэй Ин кое-как натягивает штаны, кидается за ним. Почему-то ему даже не приходила в голову мысль, что Цзян Чэн может остаться возле двери, увидеть. Наверное, дяде Цзяну тоже. У самого порога он едва не спотыкается о Суйбянь — наверное, Цзян Чэн уронил его, вот откуда был тот стук, — и Вэй Ин хватает его ножны дрожащей рукой, краем глаза замечая, как все выше поднимается в небо фигура в фиолетовых ученических одеждах. У него быстрый меч, он догоняет Цзян Чэна. Летит за ним на небольшом расстоянии, но не приближается, не зная, что делать, пока тот сам не захочет остановиться, и не понимая, что говорить, если все-таки остановится. *** Вэй Ин летит следом, но Цзян Чэн не останавливается — он наверняка начнет много говорить, пытаться объяснять, а Цзян Чэн пока не готов его слушать. То, что он увидел, явно происходило не впервые, это подтверждали слова отца, спокойствие Вэй Ина. Он давно его обманывал, а отец творил вещи и похуже — настолько, что договор с темной тварью, убившей их людей, кажется ерундой. Цзян Чэн был уверен, что не забудет увиденное в южном поместье, но теперь перед глазами стоит то, что увидел за дверью отцовского кабинета: Вэй Ина, напряженно вытянувшегося у стены, руки отца на его бедрах, член отца, резко входящий в его тело. Вот это точно останется с ним навсегда — ни забыть, ни простить. Наверное, отказаться Вэй Ин не мог, это бы Цзян Чэн еще понял, но хоть бы сказал ему… Цзян Чэн чувствует, что по лицу текут слезы, но не вытирает: тогда Вэй Ин точно заметит. Становится обидно за мать: вряд ли она знает, а значит, ее отец тоже обманывает. Он и правда никогда не любил их, глупо было надеяться на то, что это изменилось. Наверное, поэтому от обмана Вэй Ина больнее — в нем Цзян Чэн никогда не сомневался. Накатывает неожиданная злость: сначала он отговаривался занятиями, потом — согласился, когда Цзян Чэн решил, что дело в наказании. Все это время… Но ведь отец и правда его наказывал: Цзян Чэн хорошо помнит ощущение горячей неровной кожи под своими пальцами, когда трогал следы от ремня на его заднице. И то, что отец делал с ним сейчас — не было похоже, что Вэй Ину это нравится… Теперь вспоминаются и становятся понятно многое из того, что не мог объяснить раньше: почему иногда Вэй Ин избегал его ласк, откуда знал про масло и все остальное... Цзян Чэн чувствует, как от избытка мыслей кружится голова, а когда меч резко виляет в сторону, понимает, что это просто нехватка сил: уже не получается полностью контролировать ци. Глупо было бы разбиться из-за такого. Только теперь он оглядывается, пытаясь определить, где находится: под ним только лес, значит, сейчас они севернее Пристани Лотоса. Вэй Ин тоже летит ближе и чуть ниже него — похоже, собрался ловить его, если вдруг начнет падать. Можно подумать, у него получится удержать. Цзян Чэн привычно фыркает, будто тот может его услышать, а потом начинает снижаться. Наверняка Вэй Ин полетит следом за ним. Ну и ладно. Пусть объяснит то, что собирался, Цзян Чэн больше не может думать один. *** Когда прежде ровный полет Цзян Чэна вдруг сбивается, Вэй Ин пугается по-настоящему. Наверное, он бы побежал за ним, даже если бы тот просто сбежал к озеру, — и в этом случае так же боялся бы, что с ним может что-то случиться. А сейчас тем более. Он не знает, что будет делать, если с ним что-то случится. Наверное, ему нужно время, он не захочет слушать и только разозлится, что Вэй Ин его преследует, но времени нет. Вряд ли Цзян Чэн его простит и захочет быть с ним и дальше, а тогда оставаться в Пристани Лотоса ему точно незачем. Убедится, что с Цзян Чэном все хорошо, и уйдет. Цзян Чэн снижается, и он спускается вместе с ним под кроны деревьев: пока летели, казалось, что еще не так поздно, но в лесу уже темно. Совсем не похоже, но почему-то все равно напоминает то болото, где они были сегодня. Вэй Ин сходит с меча чуть в стороне, не подходит к Цзян Чэну, но тот бросается к нему сам, налетает так быстро, что кажется — сейчас ударит. Но он хватает его за отвороты клановой накидки, пытается то ли притянуть к себе, то ли просто не знает, куда иначе деть руки. — Почему ты мне не сказал?! — выкрикивает он, но голос звучит скорее жалобно, чем зло. Вэй Ину жаль, что сделал ему настолько больно, он надеялся, что Цзян Чэн никогда не узнает. Так было бы лучше. — И что бы ты сделал? - спрашивает он, и Цзян Чэн начинает трясти его еще активнее. — Что-нибудь, не знаю. Почему ты не сказал? — Ты бы расстроился, — честно говорит Вэй Ин, и Цзян Чэн замирает. Ненадолго, правда. — А сейчас я, по-твоему, не расстроился?! — Вэй Ину кажется, что он все-таки порвет ему накидку. — Мой отец творит с тобой неизвестно что, ты обманываешь меня… Что мне теперь делать?! Вэй Ин замечает, что он плачет, и не знает, как это исправить. Раньше — обнял бы, а сейчас не уверен, что это поможет. — Не знаю, — отвечает он, и Цзян Чэн воет как-то особенно обреченно и обиженно, и вдруг обнимает его сам — ударившись лбом об его ключицу, налетев так, что опрокидывает их обоих. Лежа на земле под Цзян Чэном, Вэй Ин все-таки обнимает его, и он больше не вырывается. — Прости. Я правда не знал, как тебе сказать. Я бы ушел, чтобы не мешать, но для этого пришлось бы расстаться с тобой. Я не смог. — Земля в лесу сырая и холодит спину, Цзян Чэн продолжает сердито дышать ему в ворот, возможно — и плакать тоже продолжает. Внутри неприятно тянет: даже забыл, пока догонял Цзян Чэна, а теперь вспомнилось. — Если ты не хочешь меня больше видеть, я уйду. — Куда ты уйдешь? — голос Цзян Чэна звучит сипло. — Стану бродячим заклинателем, как родители. — Ну и дурак. — Почему? — Я не хочу, чтобы ты уходил. От его слов, несмотря холодную землю под ним, становится тепло. — Тогда не уйду, — обещает он, не задумываясь, как это возможно: вряд ли Цзян Чэн согласится, чтобы он продолжал ходить к дяде Цзяну. Вэй Ин и сам не хочет… И уже сейчас понимает: если Цзян Чэн спросит, нравилось ли ему хотя бы иногда то, что с ним делал дядя Цзян, он ему снова соврет. — Давай уйдем вместе? — предлагает вдруг Цзян Чэн, поднимает голову и наконец смотрит на него. *** Луна уже давно пошла на спад, да и сквозь ветки ее почти не видно. С помощью талисмана они разжигают костер, Вэй Ин находит в одном из своих мешочков какие-то сухари и сушеное мясо и обещает утром поискать в лесу фазанов. Цзян Чэн отчасти даже рад, что утром они собрались на ночную охоту как положено: теперь у них с собой много полезных вещей, их мечи и теплая одежда — с таким запасом уже и уходить в бродячие заклинатели не страшно. — Ты не можешь уйти, — в который уже раз говорит ему Вэй Ин. — Ты наследник ордена, у тебя там родители. Даже если уйдешь, тебя будут искать. — А тебя, думаешь, нет? — возмущается Цзян Чэн. Но вспомнив, зачем его может искать отец, ненадолго замолкает, ворошит ветки в костре длинной палкой, делая вид, что занят костром. Вэй Ин сидит рядом, но держится осторожно, чуть боком, как будто у него что-то болит. Цзян Чэн точно знает, что и почему там может болеть, и это тоже напоминает о случившемся. — Я собирался уйти как можно дальше, представился бы другим именем. — Ты даже меч назвал Суйбянем, какое другое имя… — Дался тебе мой меч! — Вэй Ин тихо смеется, и Цзян Чэн вдруг заслушивается. Наверное, дело в том, что с Вэй Ином это происходит давно и он уже свыкся с этим, но все равно не получается не удивляться тому, что его это задело меньше, чем самого Цзян Чэна, что он сейчас может смеяться. — В общем, я придумаю нам другие имена, и мы улетим подальше. Нас не найдут, — заявляет Цзян Чэн, как будто действительно во всем уверен и решил. Вэй Ин качает головой, и Цзян Чэн не выдерживает: — А что еще остается? Предлагаешь вернуться, и пусть все идет по-старому? — И тут же жалеет об этом, когда Вэй Ин становится в ответ серьезнее. — Я бы смог… Но ты ведь сам не согласишься. — Конечно, нет! — От возмущения возвращается желание все-таки стукнуть этого придурка. Об отце Цзян Чэн старается пока не думать, это самое тяжелое. Слишком много плохого он узнал о нем сегодня. — Ладно, утром решим, давай сейчас спать? — предлагает Вэй Ин. И Цзян Чэн вдруг понимает, насколько устал. Пожалуй, и правда сможет заснуть. Костер они разожгли возле большой сосны, возле нее меньше дует, и теперь устраиваются в ее корнях. Вэй Ин чуть мешкает, и Цзян Чэн сам обнимает его, придвигаясь вплотную — так теплее. — С одеялом было бы лучше, — говорит вдруг Вэй Ин. И Цзян Чэн вспоминает, как, кажется, когда-то давно, они сидели на крыше и любовались луной. Тогда все было хорошо и просто — не было, на самом деле, но Цзян Чэн не знал и просто верил, что все хорошо. Но тогда он был счастлив, а теперь так уже не будет. Но он оглядывается на прижавшегося к нему Вэй Ина и снова кажется, будто не все потеряно: не так, как раньше, по-другому, но счастлив он все-таки будет. Цзян Чэн наклоняется ближе и целует его. Отец находит их даже быстрее, чем пугал Вэй Ин. Они еще только засыпают, когда слышат его шаги. — Отец? — Цзян Чэн напрягается, но старается говорить, как обычно. — Да, А-Чэн? Ты хочешь что-то спросить? Цзян Чэн хочет, и многое — но пока не знает, как, не придумал, не уверен, что именно из этого ему вообще стоит знать. Он еще не готов к этому разговору, и неизвестно, будет ли готов когда-либо. — Зачем ты это делал? — спрашивает он тихо, не глядя на него. — Боюсь, что не смогу это тебе объяснить. Такое иногда случается. И Цзян Чэн теряется, ненадолго замолкает. Отец отвечает так же, как на любой обычный вопрос во время занятий или тренировки. Цзян Чэн снова понимает, что никогда не знал его по-настоящему. — Как вы нас нашли? — спрашивает Вэй Ин, и отец как будто слегка удивляется. — Ваша одежда. Это было не трудно. Об этом Цзян Чэн тоже забыл: ученическую форму прошивают отслеживающими заклинаниями — чтобы найти, если что-то случится. И правда глупо получилось. Затея податься в бродячие заклинатели начинает казаться еще безнадежнее. — Теперь ты вернешься домой? Твоя мать волнуется. — Только с Вэй Ином! — вырывается торопливо, совсем по-детски, и только потом Цзян Чэн понимает, что даже не вспомнил о их намерениях сбежать. Как будто и сам не верил все это время, даже убеждая Вэй Ина, что это единственный выход. Когда уходили тайком ночевать в лесу или возле озера, это было весело, но жить такой жизнью по-настоящему ему никогда не хотелось. — Конечно. Разве может быть по-другому? У Цзян Чэна остается еще вопрос, самый главный, но подобрать для него слова сложнее всего. Он удивляется, когда отец говорит об этом сам, то ли невольно, то ли специально приходит ему на помощь: — А-Чэн, давай заключим с тобой договор: я больше не трогаю А-Ина, а вы не делаете опрометчивых поступков, таких как сегодняшний побег. Значит, о том, что это именно побег, он тоже догадывается. Отец не говорит, что Цзян Чэн предает свой орден, хотя мог бы, Цзян Чэн и сам всю жизнь будет считать себя предателем, если сбежит. А дома по-прежнему остаются мать и сестра. И если отец не будет трогать Вэй Ина, наверное, все снова сможет стать прежним? — А если я расскажу матери? Или кому-то еще? — Поняв, что сказал лишнее, Цзян Чэн замолкает. Но, похоже, отец не сердится. — Это будет опрометчивым поступком. Вспоминается о другом договоре, с темной тварью, живущей в болоте, о легко пожертвованной ей лошади. Цзян Чэн не уверен, что их с отцом договор не окажется потом таким же меньшим злом, и как бы жертвовать в этот раз не пришлось самому Цзян Чэну. Слишком сложно поверить его словам теперь. Но так хочется. Цзян Чэн смотрит на Вэй Ина, молча спрашивая его совета. Если бы он сомневался, хотя бы немного, или боялся вернуться в Пристань Лотоса, то Цзян Чэн бы, наверное, отказался. Но Вэй Ин уверенно кивает. — Мы согласны, — говорит Цзян Чэн и надеется, что сделал правильный выбор.