Кома

Кома — это бессознательное состояние, при котором организм переключается в «автономный режим»: поддерживает основные процессы вроде дыхания и сердцебиения, но не реагирует на внешние раздражители.

Тео затягивается приторно-горьким дымом, от которого сразу же хочется прополоскать рот. Он морщится и смотрит на пачку в руках. Вишнёвые. Возможно, это была дурацкая привычка: каждый раз покупать сигареты с новым вкусом. Давно стоило остановиться на одной марке, или хотя бы на нескольких. Выбрать из сотен десятков наиболее сносные. Но ему казалось, что это глупо: так же, как каждый день завтракать яичницей. Как ходить домой одной и той же дорогой, покупать одежду в одном магазине. В мире было столько всего, что можно было попробовать. Выйти за ограничения, в которые их вписывал мир. Порой ему хотелось сорвать с себя кожу, потому что она тоже была гребанным ограничителем. И всегда разные сигареты были его жалким протестом против рамок, в которые большинство с удовольствием вписывались; не оставляя себе и шанса выбраться за них. Нотт выкидывает наполовину выкуренную сигарету, садясь на мотоцикл. Впереди его ждала двенадцатичасовая смена в больнице. Грейнджер как обычно сморщится и отодвинется подальше, учуяв запах. Она всегда держала с ним дистанцию, подпуская на полшага и отходя на два. Неуловимая. — Ещё раз опоздаешь — останешься без премии, — хмурится Малфой, когда Тео заходит в кабинет, где уже собрались все остальные. — У нас новый пациент. И, судя по симптомам, у нас мало времени на постановку диагноза. Тео лепит на лицо виноватую улыбку, и садится рядом с Гермионой. Та чуть заметно морщится и отклоняется. Так предсказуемо.

***

В очередном баре, название которого стирается из памяти через секунду после прочтения вывески, непривычно пусто. Хотя этого стоило ожидать: мало кто захочет напиваться во вторник. Но у врачей не было четкого графика пять на два. И ему это нравилось. — Текилу, — кидает он, садясь за барную стойку. Играет негромкая музыка, но он слышит каждое слово песни, не скрытой за шумом чужих разговоров. Тео выпивает появившуюся перед ним рюмку, отодвигая лайм. На кончике языка расцветает чуть заметный вкус шоколада и карамели. — Я думала, текила без соли и лайма не пьется, — раздаётся рядом насмешливый голос. Он поворачивается и упирается взглядом в садящуюся рядом с ним Паркинсон. Видеть главу больницы вне белых стен было странно. Словно температура плюс двадцать в разгар Рождества. — Не обязательно всегда следовать правилам, — Нотт усмехается краешком губ, сканируя её глазами. Обычно длина её юбки доставала до колен, но сейчас она обрывалась на середине бедра, открывая длинные ноги. Даже жаль, что такие стройные ножки скрывались ненужной тканью. Паркинсон замечает, куда направлен его взгляд и прищуривается. — Вас угостить? — он не смущается от того, что был пойман за разглядыванием. В конце концов, там действительно было на что посмотреть. Она кивает, и Тео жестом просит повторить заказ. Возможно, этот вечер будет куда интереснее, чем он представлял. Паркинсон чуть заметно морщится, выпивая текилу, и обхватывает губами кусочек лайма. На стекле остается отпечаток от тёмной помады, будто след от смазанного поцелуя. Они так редко пересекались на работе, и начать разговор немного неловко. Но он давит в себе неподходящее ситуации чувство, заставляя слова литься. Так, как всегда: непринуждённо и легко. — Часто здесь бываете? — Я живу в двух кварталах отсюда, — Паркинсон опирается на барную стойку, кладя подбородок на ладонь. И на этом всё. Это не ответ на вопрос: её фраза могла означать, что она зашла сюда впервые или ходит каждый вечер. Пришла ли она на встречу или пропустить бокал после работы? Учитывая, что Паркинсон подсела к нему, вряд ли она кого-то ждала. Они выпивают ещё по одной, и тепло расползается приятным покалыванием по телу. На самом деле, Нотт планировал пропустить пару рюмок и отправиться в другое место. Но она нарушила его планы, и он поддаётся желанию задержаться. — У меня дома есть отличный виски, — будто ненароком кидает она. И Тео считывает этот намёк, будто он написан прямо на её лице. Это немного обескураживает. Такие фразы произносят после бо́льшего количества выпитого, томных разговоров и флирта. Но девушка перед ним не выглядит ни пьяной, ни флиртующей. Только заинтересованной и выжидающей. Будто бросает ему козырную карту, которую он должен забрать. И он берёт. — Тогда почему мы ещё здесь? Пэнси — исходя из ситуации, называть её следовало по имени — улыбается, подхватывает свою сумку и идёт к выходу. Не оборачиваясь. Уверенная в том, что он пойдёт следом. Тео оставляет несколько купюр, и направляется за ней, чувствуя, как в нём разжигается любопытство вперемешку с предвкушением. Её квартира большая и светлая, и она резко контрастирует на её фоне: с тёмными волосами, чёрным платьем и бордовыми губами. Они успевают выпить всего по одному бокалу, пока её нога не прижимается к его бедру. И Тео не задумывается: притягивает её к себе и затягивает в долгий глубокий поцелуй. Проводит языком по её нижней губе, слизывая помаду и чувствуя вкус вишни. Её возбуждение проходит дрожью по телу, передаваясь ему. Он скользит руками по её коже, забирается под одежду. Тео любил заниматься сексом неторопливо, растягивая момент. Ему нравился сам процесс, особенно прелюдии. Когда девушки практически умоляли его. Но Пэнси с силой тянет его на себя, и они падают на диван. Кусает за плечо, тут же зализывая укус, обхватывает ногами. Он усмехается и вглядывается в её лицо. Помада размазана по подбородку, а глаза ярко горят. Тео замечает их цвет: это зелень лесов, смешанная с плескающимся морем перед бурей. Раньше таких девушек называли ведьмами. И за её острую красоту, впивающуюся в глаза, многие бы хотели её сжечь, чтобы не сгореть самим. Ему хочется стереть с её лица эту ярко написанную уверенность. Выбить из неё столько стонов, сколько еще не пробивалось сквозь её горло. Заставить забыть все слова, кроме первобытных звуков, уходящих в тысячи лет истории. Она может быть главной на работе, но здесь руководил он. И Нотт продолжает плавить её своими прикосновениями, помечая губами и языком места, где успел побывать. Пэнси сдаётся и всхлипывает, откидывая голову назад. И только тогда он опускается ниже, ловя каждый выдох и хриплый стон. Понимая, что взял вверх. Она горела под ним, обхватывая его голову своими охренительными ногами, и он покусывает внутреннюю сторону бедра, вызывая очередной хриплый возглас. Удовлетворение и возбуждение путает мысли. Но Тео все еще не торопится. Снимает с неё платье, открывая взгляду стройное тело. Конечно, на ней чёрное кружевное бельё — другого и нельзя было представить. Словно выточенная и подчеркнутая идеальность. Неприятная мысль бьёт ему в затылок. Видимо, для этого Паркинсон и пришла в бар: снять кого-то на ночь. И то, что именно Нотт попался ей на глаза — чистая случайность. Тут мог оказаться, кто угодно. Он и сам так часто делал. И оказаться на месте того, кого снимают — это новая роль. Неподходящая. Поэтому он резко расстегивает ширинку — и звук в тишине раздается громом. А потом он забывает обо всём, погружаясь в неё. Вторит её стонам и хрипам, зарывается пальцами в спутанные волосы. В этот момент Пэнси кажется такой хрупкой: маска строгости трескается, открывая ему её беззащитность. Отдавая ему власть на короткий миг. И этого достаточно для того, чтобы ему стало по-настоящему интересно, что же скрывается за стенами Пэнси Паркинсон. Достаточно для того, чтобы вернуться к её порогу через пару дней. Достаточно для того, чтобы Тео завёл еще одну вредную привычку, кроме курения.

***

Темнота за окном будто высасывала из окружения все цвета, оставляя только серый оттенок. Мерзкий, крысиный цвет, не означающий никакой эмоции, кроме запутанности. Холодное стекло приятно ощущается разгорячённой щекой. В больнице нельзя было курить — но иногда Тео нарушал это правило, скрываясь в подсобке с хорошей вентиляцией. Только по вечерам, когда коридоры оголялись пустотой, а сумерки будто прикрывали спину. Зима было самым гадким временем года. Высасывающим из него последние силы, делая улыбки тусклыми, а желание выбираться из дома всё более приглушённым. Зима ставила его жизнь на паузу — а Нотт ненавидел останавливаться. Он наблюдает за прохожими, суетливо шныряющими по улице. Все предвкушали приближение Рождества, будто новогодние украшения могли раскрасить их будни. Фикция живости. И тут мелькают две знакомые макушки. Малфой как нельзя лучше вписывался в пейзаж со своими белыми волосами и бледной кожей. Такой же бесцветный, как и окружающий пейзаж. А рядом с ним шла Грейнджер в смешной полосатой шапке, которая не могла удержать её кудри, и они подпрыгивали при каждом шаге, заставляя её то и дело поправлять головной убор. Они контрастировали, как Инь и Ян. Гермиона почти поскальзывается на льду, и Драко ловит её за руку, притягивая к себе. С такого расстояния нельзя разглядеть выражения лиц, но Тео был готов поклясться, что она сейчас виновато улыбается, пока Малфой хмурится и качает головой. И Драко притягивает девушку к себе, а её кудри скрывают их поцелуй. Они были странной парой. Нотт был уверен, что Малфой бросит её, так и не признав своей девушкой. Потому что он не выглядел как человек, который привязывается и строит отношения. Но Гермиона пробралась в его… сердце? Наверняка у него оно тоже было, как бы Малфой его ни скрывал. Тео немного жаль, что сам не стал тем самым, с кем девушка сейчас самозабвенно целуется посреди улицы. Потому что в ней был какой-то грёбанный свет. Доброта и мягкость, не те напускные, что видишь каждый день. Рядом с Грейнджер можно было чувствовать себя дома; даже если у тебя того никогда по-настоящему и не было. С ней хотелось пустить корни. Ввести её в свою жизнь, как полезную привычку бегать по утрам. Быть с ней было равносильно тому, чтобы наконец-то взяться за ум. Ощутить тепло не снаружи, но внутри. Может быть, именно поэтому Тео недостаточно постарался для того, чтобы её добиться: он не любил привыкать к чему-то, хотя с ней это хотелось сделать. Возможно, именно поэтому Малфой и запутался в ней, оттаивая, избавляясь от льда, который окружал его толстой стеной. Нотт тушит сигарету о специально оставленную за стеллажом консервную банку. На языке привкус ванили и хорошего табака — в этот раз угадал с выбором. И он разворачивается, направляясь ещё дальше от той теплой картины, что только что увидел. Прямиком к губам, накрашенным исключительно тёмной помадой. К прищуренным зелёным глазам. К игре, которая неизбежно придёт к завершению: и Тео не хотел быть проигравшим. У него ещё были козыри в рукавах. Были же?

***

Как он оказался здесь, в окружении сияющих улыбками парочек и с кружкой глинтвейна в руках? Этот вопрос бился о стены его черепной коробки с тех пор, как Гермиона буквально схватила его под локоть и настойчиво повела к уже сколотившейся группке людей. — Вечер настольных игр, — она улыбается ему, открывая взгляду одну ямочку на подбородке. — Будет весело. Это была редкость: чтобы у всех них совпал выходной. Пожалуй, такое случалось не чаще нескольких раз в год. И вот серьёзные врачи, каждый день спасающие чужие жизни, сейчас спорят с пеной у рта, пытаясь вырвать победу. — Ты должен продать мне эту улицу, — говорит Джинни голосом, не терпящим возражений. — С чего это? — приподнимает бровь Блейз. — Меня и так всё устраивает. — Потому что через пару месяцев мы женимся, — на лице Уизли расцветает хитрая улыбка. — Ты же не хочешь, чтобы я сказала нет, как ты сейчас? — Мы уже разослали приглашения, — хохочет Забини, хватая её за руку и притягивая к себе. — Ты знаешь, что шантаж — это нечестно. — На войне все средства хороши! — восклицает Джинни, выворачиваясь из его объятий, и предупреждающе указывает пальцем на своего жениха. — Либо гони улицу, либо никакой свадьбы! Все посмеиваются, наблюдая за перепалкой пары. В этой комнате уют был словно распылён на каждом сантиметре, прятался в улыбках и плескался в дымящихся кружках. Нотт хотел бы выпить его весь до капли, чтобы унести с собой. — А так можно? — Гермиона прикусывает губу, пряча улыбку. — Драко, может… — Даже не надейся, — усмехается Малфой, отодвигая от неё свои карточки. — Могу продать по тройной цене, и то, только потому, что ты моя девушка. — Не сильно и хотелось, — фыркает Грейнджер, отворачиваясь. — Бизнесмен нашёлся. — Может, мне хоть кто-то продаст что-нибудь? — уныло спрашивает Поттер, глядя на свою единственную карточку. Ему паталогически не везло: он постоянно попадал на чужую территорию, и все деньги уходили только на то, чтобы платить налоги. — Для тебя цена увеличена в пять раз, — хмыкает Драко, ловя злой взгляд Гарри. — Или могу тебе предложить вокзал в обмен на одно дежурство. — С каких пор мы начали приплетать в игру работу? — хмурится Пэнси, сидящая справа от Тео. — Видимо, с тех пор, как борьба ужесточилась, — смеется Тео, откидываясь назад. — А ты почему такой веселый? — интересуется Джинни, скептически глядя на его скудный набор. — У тебя ситуация немногим лучше, чем у Гарри. — Не повезёт в игре, повезёт в любви, — переиначивает знаменитую поговорку Нотт, подавляя в себе порыв глянуть на Пэнси. Потому что это не было любовью — или было её извращенной формой. Не уютными отношениями Джинни и Блейза. Не дополняющими друг друга Малфоя и Грейнджер. Это было что-то изначально поломанное — Тео точно знал, что не мог бы так быстро всё испортить. Несостыковка была только в том, что он изначально не собирался что-то с ней строить и тем более чинить. Нотт не спасатель, а Паркинсон не нуждалась в спасении. Просто два случайных человека, которые трутся друг о друга болевыми точками. Соприкасаются в нескольких местах — и из-за этого не могут разойтись. — Пойду покурю, пока вы разбираетесь, кто кому что продаёт. Он выходит на балкон, чувствуя, как ледяной ветер в секунду сдирает с него только осевший на коже уют. Вымораживая, не оставляя и крохи чего-то приятного. — Для меня найдётся одна? В стеклянную дверь проскальзывает Пэнси, зябко обнимая себя за оголённые плечи. Тео протягивает ей пачку, и она вытягивает сигарету. Щёлкает зажигалкой, поднося к её лицу. Паркинсон курила изящно: небрежно зажимая сигарету между пальцев, выпускала дым красивыми кольцами. Будто даже в эти моменты красовалась, не позволяя себе полностью вдохнуть. Хмель немного туманит разум, и вкус табака с абрикосом смешивается с пряным вкусом глинтвейна, раскрашивая этот вечер чем-то пёстрым. Тео тянется к Пэнси, обхватывая её плечи. Согревает, будто с теплом кожи хочет впустить тепло ещё и внутрь неё. Она на мгновение напрягается, словно готовясь оттолкнуть, но потом расслабляется в его руках и кладёт голову на его грудь. Этот момент кажется Нотту украденным. Этого не должно быть в их истории, в которой есть её строгие глаза, поджатые губы и громкие стоны. В ней есть два человека, которые прикладывают друг друга к своим ранам. Есть Тео, который ненавидит привязываться к чему-то одному. Есть Пэнси, которая окружает себя неприступной стеной, за которой прячется она настоящая. Но сейчас дым растворяется тонкой лентой, исчезая на тёмном фоне неба. Он закрывает её от холода своим телом. Привкус цитруса, имбиря и абрикоса на её губах. И отражение мерцающих звёзд в её зрачках. Если бы Тео увлекался астрологией, он бы смог по ним предсказать свою — или их — судьбу. Но он знал о звездах только то, что на их фоне чёрные волосы Паркинсон выглядели как полотно, на которое эти мерцающие брызги хотелось нанизать, как на нить. И Тео закрывает глаза, скрывая от себя будущее, утопая в глубоком поцелуе. Он ещё не знал, что ему следовало бы внимательнее читать знаки судьбы. Тогда, он, возможно, был бы готов к крушению.

***

— Меня раздражает Грейнджер, — говорит Пэнси, откидывая влажные волосы с лица. Она лежит на кровати обнажённая, со сбитыми простынями у ступней. Пэнси никогда не закутывалась, не прикрывала грудь и не смущалась под его взглядом. Уверенность, граничащая с самолюбованием. Порой казалось, что, выставляя напоказ своё тело, она выпячивала свою внешнюю красоту, чтобы скрыть творящееся внутри; прятала, будто грязное белье. Стоило немного задеть какие-то личные темы — и Паркинсон сразу же ощетинивалась, как злая кошка. Но Тео упорно продолжал свои попытки содрать с неё кокон: аккуратно, по ниточке. Хотелось добраться до самого дна, погрузиться в неё. И при этом не утонуть — там плескалось что-то, название чему он дать не мог. Нотт был уверен, что оно вязкое и по цвету напоминало её любимую вишнёвую помаду. — Почему? — он приоткрывает окно и закуривает: сигареты со вкусом кофе средней паршивости. — Она такая хорошая, что тошно, — фыркает Пэнси, потягиваясь. — Это кажется таким фальшивым. — Неужели так сложно поверить в чью-то искреннюю доброту? — пластиковый подоконник под ним прогибается, но всё-таки выдерживает его вес. — О, да ладно, — усмешка появляется на её губах, ожесточая черты лица, — ты правда думаешь, что она такая хорошая, как хочет казаться? — Малфой не просто так с ней встречается, — пожимает плечами Тео. — Вы же дружите, неужели ты никогда не говорила ему о своей антипатии к его девушке? — Мы не лезем в личную жизнь друг друга, — отрезает Паркинсон. — Ставлю на то, что через год они расстанутся. — Принимаю, — он выкидывает окурок в окно, наблюдая за тем, как тлеющий огонёк исчезает внизу. — Они поженятся через пару лет. — Тебе она нравится, да? — в её голосе насмешка, но глаза серьёзные. Она замирает в ожидании ответа — маленький намёк на то, что Тео нечто большее, чем приятное времяпровождение. Что есть что-то ещё. Разговоры о прочитанных книгах. Вылазки на танцы: он любил наблюдать за тем, как она плавно двигалась, покачивая бёдрами, улыбалась и отпускала на волю весь свой огонь, который приходилось сдерживать на работе. Редкие вечера, проведённые за просмотром фильмов, перед которыми они около часа спорили о выборе кино, а потом швырялись в друг друга попкорном, как дети, если у них заканчивались аргументы. Тео знал, что всё больше привязывается — и это его пугало, но не останавливало от того, чтобы продираться сквозь слои к настоящей Паркинсон. Вызов, брошенный им себе самому. — Не так, как ты, — Нотт улыбается и поднимается с подоконника, направляясь к кровати. — Умеешь переводить тему, — с деланным недовольством говорит Пэнси, но в её глазах загорается предвкушающий огонёк. И тут он задевает тумбочку, с которой с громким звоном слетает статуэтка — какая именно он не помнил. Ленивая атмосфера трескается вместе с фигуркой, когда Паркинсон подскакивает с места и дрожащими руками собирает осколки. На её лице написан шок вперемешку с болью. И разгадать причину ему кажется невозможным. — Пэнси, прости, я… — её взгляд перекрывает его словам выход, как резко закрученный вентиль шланга. Обрывая все его извинения. Сейчас, без макияжа, с побледневшим лицом, стоя на коленях перед разбитой статуэткой, она выглядит такой молодой — почти что девочкой. Больше нет главврача, уверенности, самодовольства. Только растерянная девушка, с сияющими от непролитых слёз глазами. Она удивительно красива в этот момент, с треснувшей маской напускной язвительности. И Тео физически больно видеть её такой. Будто ему в вены впрыскивают чистый яд, заставляя крошеное стекло циркулировать по организму. Вшивают между рёбер кусок металла. Он замирает, не в силах понять глубину произошедшего. Только вина падает ему на плечи, опуская его вниз — и он садится рядом с ней. Тянется, берёт за руки, в которых она всё еще сжимает осколки. Ему хочется спросить, почему у неё такая реакция, но он не готов услышать ответ. Предчувствие беды дышит ему в затылок, и горло сжимается от страха. Будто Нотт разбил не фигурку, а её саму. Расшвырял части по полу, оставляя алые капли крови, льющиеся из пореза на левой ладони. — Я куплю тебе десятки таких, — начинает говорить он, пытаясь выгнать из комнаты душащее молчание. Разжимает её пальцы, и осколки падают между ними, проводя кривую линию. Будто разделяя их. — Пэнси, пожалуйста, — он целует её руки, и её кровь пачкает его лицо, оставляя смазанные разводы. Тео чувствует привкус железа на губах, будто ему выпустили обойму прямо в грудь. Паркинсон опускает плечи, будто враз лишившись последних сил. И Нотт ловит её, переносит на кровать. Долго шепчет ей на ухо несвязанную ерунду — пять минут или пять часов. Категория времени в этот момент исчезает, оставляя только искрящиеся эмоции. Её боль перетекает в него через объятия — и ему хочется забрать всю. Когда Пэнси засыпает в его объятиях, Тео поднимается и собирает все осколки, выкидывая их в мусор. Не уверенный в том, что имеет на это право, но не сомневаясь в правильности принятого решения. Будто с ними выбрасывает всё случившееся. Словно это может помочь и решить проблему. Но на ковре остается красное пятно, которое не выводится даже чистящим средством. Как насмешка над его попытками стереть этот эпизод. Потому что боль невозможно было стереть или убрать — она была не в осколках и пятнах крови. Она была глубоко под кожей, ломала кости. С каждым ударом сердца разносилась тысячами игл по организму, отравляя. Она оказалось такой неожиданной, сильной и незаслуженной, что он ощущает её каждой клеткой. И Тео понимает, что пропал. Потому что делить с другим человеком его боль — это явно не то же самое, что и постель. Он закуривает, не чувствуя вкуса. Только запутанные мысли наждачкой стирают его сердце в кровавый фарш.

***

— Что, прости? — он невидяще смотрит на лист с приказом. Не понимая, что там написано. — Это повышение, — Пэнси сжимает губы, откидываясь в кресле. — Это в другой больнице. На другом конце города, — Тео почти швыряет документ на её стол. — В нашей нет открытых вакансий, — она прячет глаза, и начинает перекладывать вещи с одного места на другое. — Я считаю, что твоя работа должна быть оценена по достоинству, ты добился огромных результатов, да и Малфой тебя хвалит. — Хрень собачья, — зло усмехается Нотт, пытаясь заморозить поднимающуюся злость. Безуспешно. — Отличный способ от меня избавиться. С глаз долой — из сердца вон? Ему хочется уколоть её в ответ. Заставить вздрогнуть, посмотреть на него. Не с той холодной отстраненностью, что в последние две недели. Она выстроила между ними бетонную стену, которая состояла из осколков разбитой фигурки. Сраной статуэтки, про которую он не знал ровным счётом ничего. Оно маячит за её спиной — чья-то тень, накрывающая их обоих. Погружая в беспросветную тьму, из которой не было выхода. — Не говори ерунды. Тебя никогда там и не было, — она наконец поднимает на него глаза. Они больше не похожи на летний лес. В них холод, будто вырезанный из непроницаемого камня. И Нотт чувствует, как его засасывает в это болото. Это точный выстрел прямо в висок — всего один удар, но настолько выверенный, что других не надо. Её улыбка кислотой прожигает кожу. И он улыбается в ответ. Ответные слова вмерзают в губы и беспомощно кровоточат и шелушатся. Тео нажимает на выключатель, как давно привык делать. В моменты, когда отец говорил о его беспечности и бесполезности, а он назло ему поступил на врача, чтобы доказать обратное. Когда мама умерла, оставляя его наедине с собой. Тео нажимает на него, переключаясь на автономный режим. — Спасибо, — он уходит, закрывая за собой эту дверь. Не видя, как улыбка на её лице сменяется подрагивающими губами. Потому что все процессы в его организме нацелены только на поддержание существования и жизнедеятельности. Он впустил этот яд в себя добровольно, а на его выведение потребуется время. Тео уверен, что останется уродливый шрам поверх старых.

***

Чужая радость чувствуется оплеухой. Джинни потрясающе красива в белом платье, а Блейз сияет рядом с ней, будто даже становясь выше. То, как они смотрят друг на друга, видя что-то, недоступное другим, скручивается завистью в солнечном сплетении. Тео лепит на лицо улыбку, смеётся над шутками и сам выстреливает постоянной чередой поздравлений. Внешне вписывается в эту яркую картину, ощущая себя актером. Алкоголь вливается в него равномерно тому, как он каждый раз видит Пэнси. Она пришла на свадьбу с плюс одним — это какой-то мужчина старше её. Солидный, в дорогом костюме и часами. Они хорошо смотрятся вместе — и это осознание едко вгрызается в затылок. Это ощущалось как меч, разрывающий грудь; разрезающий кожу, мышцы, связки, превращая его в ошмётки. И он заливает свои раны, дезинфицирует их спиртом до того момента, пока мир не начинает плыть перед глазами — и это плюс, потому что он уже не различает её в толпе. Не видит этой насмешки, которую она бросала ему прямо в лицо. Он выходит покурить. Ранняя весна промозгло пробирается под рубашку, остужая разгоряченную алкоголем кожу. Закуривает — в этот раз это самые дешевые сигареты из всех, что были в наличии. И горечь расползается по его языку табаком. Без всяких привкусов и подсластителей. Нотт хотел ощущать, как они его медленно убивают, не скрывая это за сладким дымом. — Тео? — из дверей выскальзывает Гермиона, зябко вздрагивая. — Ты теперь тоже куришь? — он пытается сфокусироваться на её лице, но получается плохо. — Ты в порядке? Выглядишь расстроенным, — Грейнджер испытующе смотрит на него. Проникает в душу своими глазами цвета молочного шоколада. — Со мной всегда всё хорошо, — усмехается, пытаясь скинуть с себя её участие. Потому что стоит пропустить его внутрь — и рана снова загноится. — Врёшь, — она подходит к нему на расстояние вытянутой руки. Даже не морщится от запаха дыма: похоже, он действительно выглядел херово. Тео не знает, что ей сказать. Как можно описать кому, в которой он жил последние недели, замораживая в себе чувства. Как рассказать о пульсирующей боли в каждой части тела. И можно ли признаться, что на самом деле он не хотел от неё избавляться — потому что тогда это был бы точно конец. Её глаза йод — и ему хочется приложить их к своему кровоточащему сердцу. И тогда он позволяет себе маленькую слабость. То, о чём много раз размышлял, но запихивал мысли на задворки сознания. Наклоняется к ней и оставляет на её губах поцелуй. Почти невесомый, лишь секунда. Даже не успевает понять, какая она на вкус. Но тут же понимает: это не для него. Её солнце светило для другого, Нотт же уже слишком глубоко погряз в ночи. Было слишком поздно что-то менять и перекраивать. Возможно, получилось бы раньше. Но отрава прочно засела в его организме, и её нельзя было вытравить попыткой обратиться к чужому свету, выкрадывая минуты облегчения. Гермиона замирает, испуганно смотря на него. Нотт не знал, почему она его не оттолкнула или не ударила. Мог только предположить, что Грейнджер была слишком хорошей и понимающей. — Извини, — он ломано ей улыбается. — Знаешь, у нас бы были охуенно красивые дети. Фраза-сожаление о неслучившейся истории. Обнимает её, оставляя ещё один поцелуй где-то в районе макушки. И уходит, оставляя в растерянности. Будто передав ей часть липкой темноты — и он об этом сожалеет. Обещает себе больше никогда не приближаться к ней настолько близко, чтобы не испачкать собой. Слышит позади приглушенный голос, который его зовёт, но не останавливается. Тео садится на мотоцикл, разгоняясь. Почему-то в его спутанном сознании не возникает мысли вызвать такси. В чем он действительно был хорош — так это принимать неправильные решения. Начинает идти дождь, ещё больше размывая картинку перед взглядом. И происходит то, что давно должно было. Столкновение, удар, крушение. Мир переворачивается перед ним несколько раз, асфальт обдирает кожу. Всё смешалось воедино: звук скрежета металла, шум в ушах, влага на лице. Кажется, он даже слышит хруст, который отдается дребезжанием в висках. Вспышка молнии за которой сразу же следует взрыв грома, рассекающий небо. За тучами не видно ни одной звезды, и оно напоминает густое крошево. Тьма, которая так долго разъедала его изнутри, вырывается наружу, погружая и внешний мир в темноту; никакого света в конце тоннеля.

***

Тео привык к больничным палатам, стерильности и запаху лекарств. Но обычно он был по ту сторону: спасал, помогал, оперировал. И даже не подозревал, что громкое пиканье аппарата так сильно раздражало. Он проснулся весь в бинтах, с гипсом на ноге и повязками на рёбрах. Даже удивительно, что вообще очнулся — был уверен, что наконец уснёт навсегда. Поворачивает голову и удивляется ещё больше. Пэнси сидит на кресле, откинув голову набок и тихо посапывает. Возможно, Нотт всё-таки умер? Иначе как объяснить так много белого вокруг, когда был только чёрный. Он пытается немного повернуться, и боль стреляет прямо по рёбрам, вырывая тихий стон. — Тео? — Паркинсон тут же просыпается и подскакивает на ноги. Глаза у неё опухшие, а на лице нет макияжа — так непривычно. Будто она сняла свою броню, открывая свою оголённую душу. — Я испортил свадьбу? — голос прорывается через связки хрипом. — Какой же ты идиот, — она прикрывает веки и качает головой. — Зачем ты сел за руль пьяный? Ему нечего ответить и он молчит. Пытается понять, что Пэнси тут делает: может, она его лечащий врач? Сомнительно — организационные вопросы редко когда оставляли ей время для врачебной деятельности. Видимо, чувство вины побудило её сидеть возле его больничной койки. — Не волнуйся обо мне, — Тео пытается улыбнуться и чувствует ссадины на губах. — Я не пытался свести счёты с жизнью, если ты беспокоишься об этом. — Я беспокоюсь о том, что ты в принципе мог лишиться жизни, — шипит она сквозь стиснутые зубы. — Почему тебя это вообще волнует? Вот он — главный вопрос. Повисающий в воздухе, электризуя его. Пустые стены впитывают его, оставляя гулкую тишину. Пэнси вздрагивает, будто Нотт её ударил. Смотрит на него воспалёнными глазами, будто ожидая, что он сам на него ответит. Тео видит, как внутри неё идет борьба. Так ясно отражается в её зрачках, что он видит её словно наяву. Ждёт, пока эта битва не закончится. И он не знает, что победит: она или то, что её сжирает. Наконец Пэнси садится на край его постели у самых ног, так, что он не может до неё дотянуться. Так близко, но вне досягаемости. — Когда мне было шестнадцать, я встретила одного человека, — слова падают на него булыжниками — настолько тяжело они продираются через неё. — И мы влюбились. Были счастливыми, придумывали имена будущим детям. В общем, всё то, что обычно делают влюблённые подростки. Он не перебивает её, не задаёт вопросов. Старается даже лишний раз не дышать, настолько страшно спугнуть эту сочащуюся искренность. Глотает воздух комьями в горящие агонией легкие. — Он умер, — Пэнси рвано выдыхает, впиваясь пальцами в юбку. — Это была авария, Тео. Вспышка, рассекающая пространство. Нотт не был готов к этому. К липкому чувству вины, текущему вместо крови по артериям. Собственная глупость прилипает к нему, смеясь в лицо. — После этого я не заводила серьёзных отношений, — Паркинсон поднимает на него взгляд. — Та фигурка… это был его подарок. Тео и не подозревал, что можно почувствовать себя еще хуёвее. Он знает, что она говорит всё это не с целью обвинить, но ему хочется содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от стыда. Возможно, ему стоило действительно подохнуть в этой аварии. — Извини, — он закрывает глаза и отворачивается. Неспособный видеть её боль, которая была для него немым укором. — Я не хочу тебя терять. Он резко поворачивает голову, не обращая внимания на появившееся головокружение. Её щеки блестят от слёз, а губы дрожат, несмотря на улыбку. — Я так долго боялась кого-то потерять, что всегда уходила сама. Это ведь намного проще: я сама выбираю быть одной. Не позволяю кому-то другому или судьбе определять степень моего одиночества. Такая трусость, — Паркинсон закусывает губу так сильно, что на ней показывается капелька крови. — Я виновата в этой аварии. — Пэнси, не неси чушь. Виноват алкоголь, — если бы Нотт мог, он бы подскочил, чтобы не позволить ей разрушать себя придуманными обвинениями. Но его приковывают к кровати десятки трубок, и всё, что он может — это беспомощно наблюдать за разрывающими её переживаниями, мечтая стереть с её лица эту желчную горечь. — Нет, — Паркинсон качает головой. — Только я. Судьба решила преподать мне урок, показать, что я могу еще раз потерять человека, которого люблю. Признание проникает в него лекарством от разрывающей боли. Сразу же обезболивая. Мягко гладит по ссадинам, уютно сворачиваясь калачиком в груди. Резко разметает тучи, открывая тёплое солнце. — Значит перевода в другую больницу не будет? — неловко шутит Тео, тут же ругая себя за это. — Нет, — она смеётся, утирая слёзы. — Не будет. Перемещается ближе и наклоняется, прижимаясь своей щекой к его лицу. Нотт уверен, что это чувство сродни тому, чтобы выиграть джекпот. Он глушит в себе все возникающие вопросы, сомнения, просто погружаясь в этот момент. Зарывается рукой, в которой не стоит капельница, в её волосы и гладит. На ощупь мягкие — такие же, как и она под всей своей бронёй. — Пэнси, — зовет он. — Да? — Паркинсон поднимает на него взгляд. — Я чертовски хочу курить, — признаётся Тео. — Ты неисправим, — она усмехается, поднимаясь. — Какие-то определённые? Сначала Нотт по привычке хочет сказать, что это не имеет значение. Но сегодня день признаний, и ещё одно прорывается сквозь него. — Вишневые, в такой красной упаковке. Она кивает, целует его в лоб и выходит из палаты. Тео точно знает, что теперь это его любимые, по вкусу напоминающие её помаду. Две его привычки, от которых он не мог и не хотел отказываться. И это больше не казалось глупым.