глупая верность, бездумная храбрость

Чифую вскарабкался на дерево, поцарапал колено даже сквозь джинсы, содрогнулся, когда октябрьский ветер полоснул его по щекам, революционный и свободный, и Баджи перед его глазами – не только ветра, но и Чифую, – тоже был каким-то таким. – Слезай, давай, кошак. Чифую нравилось быть таким больше всего – приземляться, порой неуклюже, спрыгнув с дерева на влажную землю, мягкую, как шоколадный бисквит, морщиться от огнем горящей содранной кожи на перекрестке ладоней и запястий. Этот парк принадлежал только им двоим, Чифую искренне в это верил, – Баджи, который зачастую приходил сюда на послеобеденную зарядку, собирал волосы в хвост, предварительно по привычке зажав резинку в зубах, и хрустел своей шеей, что только казалась сильной, но на самом деле была хрупкой, как у лебедя; солнце, искупанная в нем листва, все та же сырая земля, огромное чистое небо, – все это было у Чифую, и он действительно радовался, будто самый настоящий кот, будто ребенок, обезумевший от простого наивного счастья. Сегодня Чифую пообещал сорвать Баджи абрикос с самой верхушки фруктового дерева, но совсем не вовремя вспомнил, что на дворе был октябрь, абрикосы давно не плодоносили, а сам он по ошибке взобрался на молодой клен. Баджи, который закончил с растяжкой и сейчас бездумно валялся на земле, подложив под голову свою старую ветровку и изувеченные шрамами ладони, никогда не злился на Чифую по-настоящему, – мог немного поворчать на очередную его выходку, назвать безобидно уличным котом-оборванцем, но на этом его мнимое возмущение заканчивалось. И на этот раз Чифую, успешно спрыгнув с дерева и напоследок оглядевшись по сторонам, сел рядом с Баджи в позу лотоса и немного повременил, ковыряя ногтем старую засохшую ранку на колене (таки умудрился порвать очередные джинсы), прежде чем тяжело вздохнуть и упасть всем своим вмиг расслабленным телом на пригретое солнцем местечко по-соседству. Баджи не двинулся в сторону и даже не вздрогнул, и за это он нравился Чифую больше всего. Он оставался статичным, что бы вокруг ни происходило, и менялся порой лишь во время особо напряженных драк. На Чифую он всегда реагировал так, будто тот был его ангелом-хранителем, – то бишь, воспринимал как должное, но в абсолютно очаровательном смысле. Он доверял Чифую, всецело, необъятно, – наверное, так только ему одному во всем мире. Конечно, Чифую ценил это, он приходил к Баджи есть лапшу и смотреть из его окна на самые красивые закаты, даже если с высоты пятого этажа их не было толком видно – только легкое мерцающее горение неба медного оттенка. Иногда они держались за руки, не придавая этому жесту особого значения, они засыпали так, лежа на полу, и во сне Чифую наполовину осознанно двигался поближе к Баджи, терся носом о его плечо, бормотал невнятное, точно мурчащий приблудившийся кот. Ладони у Баджи всегда были израненные и всегда горячие, порой Чифую хотелось поднести его сбитые костяшки к своим губам и все перецеловать, но он вовремя останавливал себя, понимая, что подобный жест был бы излишеством. Они с Баджи никогда не пересекали границу дозволенного, пускай Чифую и не понимал, кем она определялась и где заканчивалась. Именно поэтому моменты, которые они проводили вдвоем, эта ничтожная пригоршня секунд, всегда ценились Чифую сверх меры. – Что ты заладил выпендриваться передо мной? – наконец беззлобно спросил Баджи, пока Чифую удобнее устраивался рядом с ним на хрустящих листьях, сохраняя безопасную дистанцию – так, чтобы только рукав его худи соприкасался с голой кожей на чужом плече. Пускай уже стремительно холодало, Баджи по-прежнему носил одну лишь футболку с легкой ветровкой. Кто из них еще выпендривался. – Я на секунду забыл, что уже осень, – спокойно объяснил Чифую, подкладывая ладони под затылок и позволяя себе безмятежную улыбку. Они с Баджи одинаково устремляли лица к небу, лица, с которых постепенно сходили недельные ссадины и гематомы, и Чифую самую малость надеялся, что прямо сейчас они смотрели в одну и ту же точку галактики, пускай и вероятность этого была ничтожно низка. ; Так они проводили все свободные деньки друг с другом, а в конце расходились по своим этажам: Чифую замирал у двери квартиры на втором и не решался ее открыть, до последнего вслушиваясь в чужие шаги на лестнице. Баджи резвым шагом взбирался на пятый, громко хлопал дверью, а после наверняка срывался на свой нежный приветливый голос, здороваясь с мамой. Возможно, он отнюдь не был приветливым и нежным, но Чифую слышал его именно таким, и за глаза не мог перестать беззлобно насмехаться над тем, насколько мягким на самом деле был Баджи в своей сердцевине. Просто он никому этого не показывал. Что конкретно Баджи думал на его счет Чифую мог лишь догадываться. Те ничтожные моменты одиночества вдвоем, которые они делили друг с другом, приносили лишь больше вопросов. И не то чтобы Чифую сильно чего-то от Баджи хотел – напротив, он желал ему только подлинной свободы и счастья, пускай даже для этого им было суждено пойти разными дорогами. В ту безоблачную осень Чифую старался гнать эту мысль подальше от себя, пускай и не мог до конца избавиться от привычки смотреть на Баджи как на кого-то, кто был по всем параметрам выше его. – Ну и хуйня, – резюмировал Баджи однажды, когда они попробовали новую лапшу, только-только появившуюся в комбини. Чифую хмыкнул и лишь пожал плечами, продолжая тщательно пережевывать, потому что, на его скромный взгляд, вкус был отнюдь не таким уж и плохим. Но Баджи порой был тем еще придирчивым мудилой, а к тому же страшно не любил хоть на шаг отходить от привычных условностей. Перемены он не любил, словом, и соглашался на них весьма и весьма неохотно. В тесной заваленной хламом комнатке шумел пухлый серый телевизор, такие же серые занавески нехотя пропускали бледное солнце сквозь те места на ткани, которые были протерты до дыр или прожжены сигаретами. В целом Баджи жил в уюте и ни на что не жаловался, а с Чифую своим уютом, к тому же, делился. Чифую совсем не ревновал, когда Баджи проводил слишком много времени рядом с кем-то еще, ведь всегда знал, что к себе тот пускал лишь его одного. Есть лапшу, пить газировку, шутить и невпопад смеяться, перебивая шумящий ромком по телевизору. Чифую все устраивало. Он был счастлив, и счастье его было в избытке. ; Чифую гулял с девушками и гулял достаточно много, часто они сами звали его на свидания, прогуляться к игровым автоматам или в кино, целовали в щеку, оставляя прозрачные следы своих блесков для губ с мелким-мелким мерцанием, и от кожи Чифую потом до самого вечера пахло то сладким виноградом, то вишней, то апельсином. Взамен он всегда дарил девушкам подарки на Белый день, тоннами носил им шоколад и угощал мороженым, но одну ладонь всегда на всякий случай держал в кармане, порой сжимая пальцами мобильник, на который мог в любой момент позвонить Баджи. Баджи всегда звонил Чифую, если попадал в какую-то передрягу и ему не хватало рук, если (так бывало очень редко, но бывало) его загоняли в угол какие-то крысы, пятеро или семеро на одного, совершенно по-скотски (и нечем здесь было гордиться); Баджи всегда улыбался, когда дрался, даже если щекой уже протирал асфальт, раз за разом получая новые удары чужим тяжелым ботинком в живот, и улыбка его становилась только шире, стоило ему заметить издали Чифую. Чифую на ходу сбрасывал пиджак, хрустел суставами и прямо такой, еще пахнущий женским парфюмом и с розоватыми следами помады под линией челюсти, бросался в драку. – Ну ты и дикарь, – со стороны Баджи это можно было расценивать как высшую степень похвалы. Он с трудом поднимался на ноги, опираясь о стену за своей спиной, и шипел, вытирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы. – Твою мать, – осматривал себя, замечая новенькие разрезы и дыры на только-только купленной (на тот момент) куртке. – Снова просить Мицую латать. А Чифую ничего не говорил. Он смотрел вслед команде сомнительных бандюганов, которые, еще пошатываясь после его атак, семенили прочь, и мыслями перемещался в вечер, когда они с Баджи, по традиции, должны были пойти домой к одному из них – промывать раны и привычно ужинать лапшой. – А что за девчонку ты бросил? – спросил Баджи однажды после очередной подобной потасовки, когда они вдвоем на негнущихся ногах шли по обочине, ничуть не жалея о том, что устроили нехилую взбучку очередной кучке мудаков. – Перезвони ей хоть потом. – Я забыл попросить ее номер, – солгал Чифую, не отвечая на чужой взгляд и глядя лишь на раскинувшийся перед ними в самом конце улицы тлеющий закат.