Психиатрическая лечебница им. Святых Марии, Розы и Сины

      — Да что ты, ну, в самом деле… — неловко похлопал рыдающую Ханджи по плечу сидевший рядом Майк, — я же не в Австралию уезжаю. Свидимся еще, наверное.       Ханджи, хлюпая носом, кивала. В ее мелко дрожащих от плача руках тряслась коробочка с сохраненным для нее кусочком пиццы. Эрвин медленным, слабым движением взял из ее рук картонку и положил на скамейку рядом с собой. Неловко потянувшись, он обнял Ханджи, позволяя той поплакать у него на плече.       Леви, стоявший у входа в беседку, курил, упершись спиной в деревянный столбик, поддерживавший крышу. Ему было неприятно смотреть на женские слезы, ему было грустно осознавать, что сегодня Майк навсегда уйдет из их жизни, ему было странно видеть, как Эрвин, успокаивая, обнимал Ханджи. Еще месяц назад он бы просто прошел мимо этих сиюминутных бед, не отвлекаясь от своих мыслей. Сейчас же такая обыденная в больнице вещь, как выписка сопалатника, казалась страшным ударом, переворачивающим весь привычный уклад с ног на голову. Видимо, в нем и правда что-то поменялось, что-то ушло, дав дорогу новым, непривычным чувствам. Чему-то, чего он раньше никогда в себе не осознавал.       — У тебя мой номер есть. Будем дальше переписываться, — продолжал успокаивать Ханджи Майк.       — А-а жена т-твоя? — оторвавшись от промокшего плеча Эрвина, уточнила Ханджи.       — Нанаба не ревнивая. Я ей рассказывал о тебе, она вообще ничего не сказала, — пожал плечами Майк.       — Ла-адно, — всхлипнув, Ханджи отпустила Эрвина и взяла коробочку с пиццей. Шмыгая носом, она принялась жевать порядком подсохший за ночь кусок.       — С вами было здорово, ребята. Рад, что познакомились, даже при таких обстоятельствах, — собравшись с духом, начал очевидно заготовленную речь Майк.       — Думаю, еще и правда свидимся. Мир тесен.       — Только в другом месте, а? — проглотив, предложила Ханджи.       — Конечно. Вот выпишемся все — и соберемся, — кивнул Майк.       — Обещаешь? — вновь шмыгнула носом Ханджи.       — Да, — твердо заверил ее Майк. — Ну, что, обнимемся — и пойду?       Ханджи, уронив картонку, крепко обняла его. Эрвин встал и, дождавшись, когда Ханджи отпустит Майка, крепко пожал ему руку.       — Держись, мужик. И всю эту херню из головы выбрось, — негромко сказал ему Майк, похлопывая по плечу.       — Удачи с судом, — пожелал ему Эрвин, отпуская.       — И ты держись. Один не оставайся, — пожелал Майк Леви, протягивая руку для прощания.       — Ага. А ты сюда больше не возвращайся, — кивнул Леви, выбросив окурок и протянув руку Майку.       — Ну, все, ребят, я пошел, — решительно заявил Майк, кивнув. — До встречи.       — Давай, — кивнул Леви. Он ненавидел долгие прощания.       Ханджи вновь заплакала — на этот раз тихо, закрыв лицо руками.       Эрвин с сожалением глядел Майку вслед.       — Все мы рано или поздно отсюда так выйдем, — философски заметил он. — Хочешь конфетку, Ханджи?       Ханджи не ответила. Эрвин, достав из кармана пижамных штанов конфету, сунул ее в карман халата Ханджи.       — Иди лучше в палату. Умойся, успокойся и поспи, — посоветовал ей Эрвин.       — Ага, — размазав слезы по лицу, Ханджи закивала и поднялась. Натянув на голову капюшон халата, она сунула руки в карманы и, склонив голову, быстро пошла в корпус.       — Жалко ее, — вздохнул Эрвин, глядя ей в след.       — Чего это ее так развезло? — задумчиво спросил Леви, садясь рядом с ним. Свое собственное огорчение выпиской Майка он изо всех сил старался скрывать.       — Она всегда такая была, сколько ее помню. Очень впечатлительная. То в смех, то в слезы. Тяжело ей такой быть, — негромко, медленно выговаривая слова, рассказал Эрвин. — На и тебе конфетку, Леви, — спохватившись, он вытащил из кармана еще одну.       — Спасибо, не надо, — мотнул головой Леви, отказываясь.       — Почему? — спросил Эрвин, с сожалением пряча конфету обратно.       — Да так... Мамины клиенты мне постоянно сладости носили. Чтобы с кухни не высовывался. Они меня там запирали, ну, и я только это сладкое и жрал. Один — как сейчас помню — как-то банку нутеллы припёр, огромную такую. Я ей полночи давился. И долго потом еще блевал. С тех пор сладкое ненавижу. Выворачивает от одного запаха, — с пугающей откровенностью рассказал вдруг Леви и замолк.       Эрвин ошарашенно глядел на него, хлопая глазами.       — Прости, я не хотел… — наконец извинился он, с горестью глядя на Леви.       — Все нормально. Это же в детстве, — отмахнулся Леви.       — Ты поэтому… здесь?       — И поэтому тоже, — кивнул Леви. — Я с её трупом неделю в квартире запертый просидел. Весь в её крови. Оттуда и пошло.       Эрвин молчал, не находя слов.       — Только жалеть меня не надо, — предупредил Леви, вновь натягивая фальшиво-невозмутимый вид.       — Нет, я… — начал было Эрвин, но осекся, все еще не в силах подобрать слов.       Вытащив сигареты, Леви прикурил и протянул пачку Эрвину. Тот, незряче глядя в пустоту перед собой, отрицательно покачал головой.       — Я даже не могу себе представить, через что ты прошел, — наконец заговорил он.       — А тебя никто и не просит представлять, — привычно огрызнулся Леви, выпуская уголком губ дым, и тут же прикусил язык.       — И то верно, — спокойно согласился Эрвин.       — Прости, — неловко извинился Леви, пока еще не стало слишком поздно.       — Все хорошо, — Эрвин ободряюще посмотрел на него, отчего внутри Леви вдруг поднялась огромная теплая волна смеси радости и облегчения.       — Пошли, у нас процедуры уже начались, — с непонятным ему стеснением предложил Леви, отворачиваясь.       Он не хотел, чтобы Эрвин видел, как под этим странно ласковым взглядом розовеют его щеки.

***

      — Три человека на магнезию и на «ёжика»! — выпуская из процедурного кабинета мрачную Энни Леохарт, позвала медсестра, на груди которой болтался голубой бейдж с именем: Рико Брженская.       — Пошли, — негромко позвал Эрвин Леви, поднимаясь вслед за Закклаем и Пиксисом.       Леви, подхватив лежавшее на коленях полотенце, зашел в кабинет электромагнитных процедур №1.       — Телефоны убрать, часы и цепочки снять. Так, кто куда? — возвращаясь за стол, спросила медсестра.       — Закклай, магнезия, — бодрым голосом культуриста сталинской эпохи возвестил дед.       — Пиксис, «ёжик», — странно игривым тоном заявил Пиксис и направился к причудливого вида аппарату около окна.       — Аккерман, магнезия, — вслед за ними отозвался Леви.       — Смит, магнезия? — не дожидаясь ответа от привычно сонного Эрвина, спросила медсестра.       — Ага, — задумчиво кивнул Эрвин.       — Ну так и говорите! — недовольно одернула она Эрвина, записывая время и имена пациентов в массивной тетради учета.       — Ему, вообще-то, плохо, — заметил Леви.       — Всем вам тут плохо, — пожала плечами медсестра и поднялась. Скрывшись за ширмой, она чем-то шуршала и звякала.       Леви, последовав примеру остальных, расстелил свое полотенце на кушетке и сел, ожидая. Стоявший рядом Эрвин принялся неловко стаскивать рубашку пижамы. Леви внимательно глядел на то, как Эрвин раздевался. Ему не было стыдно, ему не было противно. Было как-то странно. Он вдруг понял, что никогда так ни на кого не пялился — даже на тех немногих девушек, что вызывали у него интерес. История с мамой оставила на нем глубокий отпечаток, перечеркнув нормальные здоровые отношения с кем бы то ни было.       И вот сейчас, глядя на широкую голую спину Эрвина, Леви, не отдавая себе отчета, всматривался в узор мелких родинок, рассыпанных по его бокам и лопаткам. В животе сладковато заныло, и Леви, будто бы покусывая губы, незаметно облизнул их.       Первым медсестра подключила к аппарату Закклая: накинув ему на плечи продолговатый, мерзко шуршащий клеенкой мешок наподобие грелки, она осторожно воткнула два электрода в гнезда видавшего виды металлического ящика с какими-то тумблерами, верньерами и окошками. Леви вспомнил, что похожей штукой ему однажды в детстве прогревали легкие после сильной простуды.       — Не жжет? — спросила Закклая медсестра.       — С левой стороны как-то странно покалывает… — начал Закклай. Медсестра закатила глаза.       — Это надолго, — внезапно тихонько хихикнул Эрвин и подмигнул Леви.       — А? — дернув головой, Леви отогнал мысли о голой спине Эрвина и постарался прийти в себя.       —…айте, Вам на всех трех кушетках вечно плохо! — закипала на заднем фоне медсестра.       — Ты уже что-нибудь решил? — сев, Эрвин уперся локтями в колени и глядел в приоткрытое окно за плечом Леви.       — По поводу? — на всякий случай переспросил Леви, уже догадавшийся, о чем пойдет речь.       — Насчет поступления.       — … не дурите мне голову!       Леви проводил взглядом медсестру, отправившуюся за ширмой для следующего компресса.       — Не уверен, что смогу, — наконец признал он, стараясь не глядеть Эрвину в глаза.       — Почему? Я помогу, — попытался переубедить его Эрвин.       — Я не такой умный, как тебе кажется, — отрезал Леви и отвернулся, глядя куда-то в стоящий рядом с его кушеткой стол.       — Но способный, — заметил Эрвин.       От продолжения разговора Леви спасла вернувшаяся медсестра. Накинув Эрвину на плечи компресс, она подключила его к аппарату, дежурным тоном уточнив о боли.       — Все в порядке, спасибо, — вежливо отозвался Эрвин и, заметно расслабившись, закрыл глаза.       Леви, дождавшись своей очереди, аккуратно лег на кушетку, стараясь не сбить мешок с компрессом. Лекарство растекалось по плечам и шее, отчего отросшие за эти пару недель волосы на затылке моментально намокли.       — В первый раз? — спросила его медсестра.       — Ага, — сглотнул Леви.       — Если будет жечь или щипать — зовите, — заученно повторила медсестра, подкручивая верньер. — Нормально?       — Да, — дернул головой Леви. Плечи немного пощипывало, но в целом было терпимо.       Отвернувшись, Леви глядел в открытое окно, за которым виднелся соседний закрытый корпус. Решетки на окнах немного пугали его — старые, некрашеные, частые. Несладко там, наверное, приходится. Хорошо, что здесь иначе.       —… в семьдесят первом. Я тогда был на той же спортивной базе, где пловчих на олимпиаду готовили. Ну и девки, скажу я тебе! Фигуры, ножки, попки — мое почтение! — рассказывал не то медсестре, не то Закклаю сидящий под шипастой полусферой «ёжика» Пиксис. — Я тогда решил, что если уж и помирать, то только от того, что они мне своими ножками шею свернут!       — У них из-за хлорки пониженный уровень иммунитета к венерическим заболеваниям, — со знанием дела сообщил ему Закклай.       — Ни от одной ничего не подцепил! — воздев палец к потолку, возразил Пиксис.       — Молодые люди, давайте, вы пообщаетесь в палате? — не выдержав, сурово одернула их медсестра.       Леви, хмыкнув, повернул голову на другой бок и взглянул на Эрвина. Тот все так же лежал с закрытыми глазами, улыбаясь чему-то своему. Леви шумно вдохнул носом воздух, ощущая, что сладкая тяжесть внизу живота никуда не делась.       Он не мог сказать, пугало ли его это чувство. Да, такого он раньше не чувствовал и не очень понимал, как к этому относиться. Что-то внутри кричало, что это все не совсем то, как должно быть, но Леви с поразительной для него самого легкостью заткнул этот неприятный менторский голосок.       В конце концов, на нем уже официально стояло клеймо сумасшедшего. Теперь ему простят любую глупость. Нет, ну, возможно, он утрировал — врач в поликлинике, у которого он раньше наблюдался, утверждал, что официально на учет его не поставят, для этого нужны более веские основания, чем ОКР и три недели в отделении для пограничников. Однако, Леви теперь почему-то забавляла мысль о том, что черта «нормальности» пройдена.       Глядя на дремлющего Эрвина, Леви вдруг ощутил, что беспомощно тонет в сладких накатывающих волнах. Никогда еще прежде он так не радовался — никому, ничему. Хотелось смеяться, обниматься и целовать в щеку, прижимая к себе. Хотелось касаться, дурачиться и глупо хмыкать над каждым словом. Хотелось жить — так, как никогда ранее.       — Ты чего? — спросил его открывший глаза Эрвин. Запищавший «ёжик», время работы которого вышло, разбудил его.       — Да чёт хорошо так, — качнул головой Леви. — Может, от лекарства?

***

      После процедур Леви вернулся в палату один — Эрвин остался в очереди на «магнит», а навязчиво сидеть с ним Леви постеснялся: как бы чего кто не подумал, и в первую очередь — Эрвин.       Леви казалось, что без Майка палата будто бы осиротела: никто больше не командовал из угла, не примирял, не строил, не подбадривал. Стало пусто и горько. На его не застланной постели уже стояла чужих пара вещевых сумок. Леви огляделся, но нового соседа нигде видно не было.       — Ну, и кто там? — привычно мрачным голосом спросил он у лежавших на своих местах Райнера и Армина.       — Да колхозник какой-то, черт его знает, — не отвлекаясь от телефона, отозвался Райнер. — Сумки кинул и опять на пост к Хистории ушел. До обеда не жди.       — Не то, чтобы я ждал… — вздохнул Леви и ещё раз прошёлся полотенцем по затылку, вытирая не успевшую впитаться влагу лекарства. Аккуратно повесив полотенце на спинке кровати, Леви сел, привалившись спиной к стене, и вытащил телефон.       «А ты чего ушёл?»       «а чо мне там делать»       «И то верно. Ты уже в палате?»       «ага»       «Капельницы принесли?»       «нет только нового соседа»       «Быстро.»       И сразу:       «Сходим сегодня в магазин за сигаретами? После тихого часа.»       Леви, потирая небритый со вчерашнего дня подбородок, спрятал в ладони улыбку.