Нечто

      День за днем шла школьная жизнь. День за днем Илья, выдернутый из нее, сидел в комнате, которую никто из учеников не видел изнутри. Сидя в странном помещении, о существовании которого Илья не догадывался, с голыми бетонными стенами и массивной железной дверью, парень от нечего делать погружался в воспоминания.       Кроме воспоминаний к нему часто приходили вопросы. Например, что это за комната и зачем она нужна в школе? Как он сюда попал? При чем тут учительница по русскому, которая приносит ему немного еды и молчит? Что, черт возьми происходит?                                *******************************         Сказать, что у Ильи что-то не так, можно было всегда. Особых грехов за ним не велось - единственное, оценки плавали на уровне троек, да и в школе он появлялся не очень регулярно, но это не самые глобальные проблемы в его жизни. Нет, он не хулиганил, не ввязывался в драки – те пару раз его просто избили хулиганистые личности, не курил на территории школы, тактично делая это за гаражами, наркотики не принимал и не толкал, к алкоголю притрагиваться боялся – и не без причины.       Причиной была мама. Илюшеньку, как в пьяном приливе чувств называла мама, Тамара воспитывала одна. Кто и где отец, одному Богу известно.       Ну как воспитывала. Илья точно помнит, как когда ему было 6, она кинула в него бутылку, которая чудом попала не в него, а разбилась о стену. Вроде как, она даже трезвой была. Но мама упорно твердит, что Илья надумывает и «не было такого». Могла половину и без того невысокой зарплаты спустить на алкоголь, щедро угощая собутыльников и напиваясь в зюзю. Когда пьянела (а происходило это регулярно), могла за полминуты перейти от лепетанья «Илюшенька, миленький мой, солнышко мое, иди к мамочке» к ору «Сука ты неблагодарная, да из-за тебя твой папаша нас бросил, надо было аборт делать!». И да, «сука» выражение далеко не самое жесткое.       Намного сильнее отборных матов, всплывающих в речи постоянно, тревожило, ранило и разрывало осознание своей полнейшей ненужности, ничтожности и одиночества. Друзей у Илюши, естественно, не было. Кому ты сдался, если даже отцу ты не нужен, а мать тебя ненавидит? Илья ощущал себя никчемным, чего уж греха таить.       Иногда у Или было такое чувство, будто мама - ребенок, а он родитель. Когда выслушивал ее проблемы и жалобы, обязан был слушать абсолютно все и слова не вставлять. Когда будил и отпаивал тремя кружками кофе, чтобы она хотя-бы проснулась к работе. Когда прятал бутылки и терпел мамин ор (не самый приятный способ провести десятое день рождение).       На следующий день в школе он объяснял фингал под глазом неудачной дракой. Тогда она пришла домой уже под градусом, так как от нее пахло, а еще в трезвом виде она выбирает куда бить – предпочтение отдавалось спине и животу, как местам, наиболее прикрытыми одеждой. Оставлять синяки на лице трезвая Тамара бы не стала. Несмотря на то что многие подозревали неладное, семья все еще пыталась по возможности сделать вид что все нормально. Илья никогда не говорил о ситуации дома, боясь детдома. А Тамара на публике вела себя относительно спокойно по причине «А что люди скажут». Если не напилась накануне, конечно.       У Илюши много нехороших воспоминаний. То, что отпечаталось лучше всего – страх. Особенно когда ты ребенок, все просто страшные события превращаются во Всеобъемлющий Ужас, который повторяется много дней подряд. Недели. Месяцы. Годы.       Кроме ужаса Иля чувствовал стыд. Много стыда, в основном за маму. Однажды мама не пришла домой, соседи притащили ее тушу под утро. Было жутко стыдно перед ними, забирать тело и мямлить непонятно что, краснея как помидор. Оказалось, она приперлась в подъезд пьяная, буянила, таранила чью-то дверь, вырубилась, и все под взглядами и сопротивлением некоторых соседей.       Илья приучился говорить тихо, чтобы не привлекать внимания мамы или, если не повезло, собутыльников (он честно не знал, что хуже), ведь за «Че так тихо, не слышно ни хрена» огребать меньше, чем за «Ты как с матерью разговариваешь, червяк!». Лучше вообще ничего не говорить. Дома Илья молчал, чтобы не мама не мучала, а в школе молчал о том, что мама его мучает. Надо им знать, да и у всех так, наверное. Ладно, не у всех, так у большинства. Из-за тихого голоса одноклассникам приходилось подходить очень близко, а ответить учителю на вопрос было тем еще квестом, который Илюша обычно проваливал. Но Наталья Владимировна, учительница по русскому, хоть была жесткой и прикапывалась по поводу и без, всегда набиралась терпения и переспрашивала Жалю, соседку по парте, что сказал пацан. Иногда было интересно, как люди могут просто брать и говорить так громко. Взять хотя бы Максима – кучерявый, высокий, с шилом в одном месте, радостный, активный – он всегда говорил громко, смеялся громко и улыбался, будто бы, громко. Иля иногда смотрел на него, от скуки, да и приятно смотреть на такого солнечного человека.       В этой школе все какие-то адекватные. В прошлой его за «тихость» гнобили, портили тетрадки, придумывали прозвища, даже избивали пару раз. Потом на него забили, найдя другую мишень.       Здесь ребята матерятся, ругаются друг с другом, бывает конфликтуют, но все довольно быстро утихает, да и обзываются они не всерьез. А мат, а что мат, первый день что ли живет. Даже его, такого тихого, странного и забитого, здесь принимают. Общаться, увы, он не сильно умеет, так что друзей у него пока нет. На то что они будут, он уже не надеется, но его оставили в покое, а этого достаточно. Он молча сидит на последней парте у стены, порисовывает ручкой (уже шестерых одноклассников нарисовал), на физике послушно записывает конспекты и с интересом решает задачи.       Иля любил рисовать. Рисовал на всем подряд, буквально на огрызках бумаги. Из-за неправильного способа держать карандаш, у него появились мололи на указательных и средних пальцах правой руки.       Пока рисуешь, внешний мир тебя не колышет, ты поглощен, все твое внимание сосредоточено на листе А4 и всей магии, происходящей на этой ограниченной площади. Рисунки – животные, портреты, пейзажи, поезда, Макс (как самая красивая, по мнению Или, модель для мужских портретов) – была главной ценностью Ильи, тем, чем он реально дорожил. Все разрозненные листы, тетрадки, огрызки, на которых Илья тренировал рисование рук и глаз – всё - никому не показывалось и хранилось в укромном месте за шкафом.       По крайней мере, он думал, что место укромное. Ровно до того дня, как он понял, что все это пропало. Когда Илья залез в тайное место, а коробки не оказалось, он подумал, что верно, переложил ее. Он этого не помнит, но, наверное, так и есть. Переложил, не подумав. Да, да, а куда коробка могла деться? С таким настроем Илья обрыскал всю квартирку, залез туда, куда бы в жизни не залез, нашел пакет с подозрительным порошком и разочарованно кинул его обратно. Вряд ли мамин, вчера вроде опять местная алкашня здесь собралась.       Тревога нарастала. Ну не могло это все потеряться. Не могло, сука, и все! Где-то оно должно лежать. Иля настолько отчаялся, что начал мысленно торговаться со Вселенной       «Честно, я перестану себя царапать, если мои рисунки найдутся, только пожалуйста, верни мне их. Учится начну нормально, курить брошу, ну пожалуйста!»       Не помогло.       Деваться было некуда, Илья аккуратно, подгадав момент, когда мама была в плюс-минус нормальном настроении, спросил, не видела ли она красную коробку, которая лежала за шкафом.       «А, что? Куда я эту макулатуру дела? Ну так дядя Витя откопал, пока стаканы искали, ему понравилось, я и дала. Почему ты так смотришь! Че блять тебя не устраивает?! Марш в свою комнату, пока я добрая.»       Илья терпел. Терпел побои, травлю, запах алкоголя, терпел ежедневные оскорбления, походы по подозрительным канавам, но это… Это слишком. Захотелось ударить ее. Сильно. Хотя бы наорать в ответ, чего он никогда не делал. Теперь он понял, почему может захотеться громко разговаривать.       На самом деле, мысли о том, чтобы ударить ее в ответ, приходили не так уж и редко, но Иля отгонял их до лучших времен. Но он все еще злился, и всю невыраженную злость вымещал на себе. Пару раз он расправлялся с бездомными котятами, такими маленькими и доверчивыми, что аж забавно. Первый раз было страшно, страшно что кто-то спалит, страшно, что кто-то догадается, страшно нанести первый удар. Да, он знал, что это не очень хорошо, что животных нужно любить и прочая, и прочая, но почему над ним можно издеваться, а над этими, даже не людьми, а чертовыми животными, нельзя?       Знали, что если поднести зажигалку к слизню, он будет получать ожоги и сворачиваться, поврежденное место потемнеет и вспузырится, слизняк будет оставлять за собой много слизи, раньше бывшей частью тела, продолжать можно долго – в отличии от улиток, ему негде скрыться, и он попросту не успевает отойти далеко, если понадобилось куда-то отлучиться.       Над одноклассниками Илья не издевался, так как, во-первых, сам был худощавого телосложения, во-вторых, сам был жертвой, а в-третьих, и в-главных, он принял для себя внутреннее правило, которого он старался всегда придерживаться, насмотревшись на обращение мамы – никогда не применяй насилие тогда, когда этого можно не делать. Правило касалось только других людей.  Животных и себя самого это правило не касалось.       Взгляд упал на пустую и замызганную бутылку водки, которая валялась себе на полу, возможно не первый день. Как он ее раньше не замечал? Взять бы эту бутылку, разбить ее донышко и… Тут он испугался самого себя. Как ни странно, в нем дикий страх перед родителем всегда уживался с какой-то больной, одновременно детской любовью, и оба эти чувства были сильны.       Ведь бывали же хорошие моменты. Однажды они нормально погуляли по парку. Мама улыбалась, купила ему мороженое, обнимала его, в тот момент Илюша, маленький восьмилетний Илюша, не мог поверить своему счастью. Тем сильнее ощущалось возращение к привычной действительности.       И учитывая это, мысль об убийстве, крамольная, отвратительная, недопустимая, испугала Илью, и он послушно поплелся в свою комнату. Но… да, мысль ужасная и нельзя так думать, но что нельзя и отрицать, очень привлекательная.       Леша лег спать, сдерживаясь от того, чтобы зарыдать от обиды и разодрать себе руки. Все его труды, единственное, чем он жил, его облегчение, его светлые мысли, охуенные портреты, в конце-то концов!       Все теперь в руках какого-то безработного алкаша, который может теперь сделать с рисунками все что угодно. Сжечь. Потопить. Размозжить в грязи. Но даже без буквального уничтожения, мысль о незащищенности и пребывании листов в незнакомом и грязном месте, у человека, которому они нахер не сдались, тревожным комком застряла в горле.       Илья лег спать пораньше. Потом проснулся. Как робот, встал, что-то там надел, что-то там поел. Проделал участившийся ритуал воскрешения мамы с помощью кофе. Не блюет, и то хорошо. И с тяжестью на сердце от потери, пошел в школу – он и так слишком много пропускал, а сегодня еще и контрольная. Пришел сильно раньше обычного. Спал плохо, вот почему. Иля даже не зашел в класс. Просто стоял в туалете и смотрел в одну точку.       Рисунок красной электрички, которым он действительно гордился, так как повыкручивался с освещением. Акварельный портрет Максима, где он склонился над тетрадью и кусает карандаш, материал для которой он взял у Венеры Марсовны, учительницы рисования с очень креативным на имена отцом. Еще комикс с собственными персонажами. Рисунок бабушки, которая приютила незнакомого мальчика на пару дней. Сиамские близняшки, над анатомией которых надо было постараться. Все пропало.       От этой мысли к горлу подступали слезы, но Илья кое-как подавил их, натянуто улыбнувшись и как следует ударив себя в бедро: там был еще не прошедший синяк.       Вроде прошло, вроде все нормально. Он вышел в коридор и пошел в класс в другом конце коридора. В школе было почти пусто, но навстречу шагал – кто бы мог подумать! – Максим, слегка сутулясь и запихнув длинные руки в карманы. Он своим видом снова напомнил о пропавших рисунках, почти вызвав вроде бы подавленный позыв.       Максим остановился, Илья же остановился тоже.       - Привет, Иль.       Илья просто кивнул и собирался пойти дальше, надеясь на то что, он сдержится. И он почти сделал это, но чьи-то руки легли ему на плечи.       - Повернись, пожалуйста – Иля повернулся. Максим долго всматривался в него встревоженным взглядом -  Скажи, что случилось. Я вижу, то что-то не так.       Таким образом, пачка с рисунками оказалась тем самым, что ударит по Илье сильнее всего. Потому что он достаточно убедительно притворялся, что все нормально все это время, и казалось, как можно сравнивать какую-то «макулатуру» с синяками, но оказалось, что можно. И первое даже больнее. Почему он смог держать лицо, когда мама оставила ему фингал в 10? Когда сломала палец за «наглость»? Когда по неосторожности оставила большой такой синяк на руке? Почему сейчас это не работает?       Глаза Ильи наполнялись слезами.       Нет-нет-нет-нет, нельзя, тут посторонний, нельзя, нельзя, ептвою мать. Илья, чмо ты тупое, соберись сука, не будь тряпкой, соберись, соберись! Потом слабаком на весь район прослывешь, Максу на тебя смотреть противно будет!       Было уже поздно, и сдерживаться не получалось. Максимум, Иля закрыл себе рот ладонью. Максим глядел уже удивленно и… сочувствующе что-ли? Максим тем временем увидел одноклассника с совсем другой стороны, и картина плачущего Ильи вызывала диссонанс: Иля всегда ходил с нейтральным лицом, слабо улыбался на некоторые выходки одноклассников, но никогда не плакал. Он вообще не был склонен проявлять эмоции, в отличии от Макса. Иногда лез в драки, судя по многочисленным синякам и его же словам.       - Пойдем.       Макс взял его за руку и потянул в класс. Оказалось, если прийти на 40 минут раньше, то кроме тебя будет максимум один человек. Илья к тому времени уже рыдал и всхлипывал, все еще зажимая рот ладонью.       - Убери ладонь, тебе чем-то дышать надо. Выплачься, Иля, выплачься, а потом объяснишь, что случилось. Пока кивками. Проблемы с оценками? С девушкой? Деньги, я не знаю? В семье?       На все Илья мотал головой, собирался и на последнем, но передумал и кивнул. Теперь, когда можно было отрыдать эту ситуацию, а еще за компанию всю свою жизнь, у Ильи не осталось никакого контроля, слезы просто текли в неадекватных количествах, сами по себе. Воздуха стало не хватать, он начал резко вдыхать воздух и не мог выдохнуть. Еще не до конца успокоившись, Илья пытался донести до терпеливо ждущего и тревожного Макса, что случилось.       - Я… Ри… Ри… Рисунки… Все хра…х… Ма… - тут Иля не смог сдержаться       - Выпей вот это – Макс протянул ему бутылку воды и три маленьких желтых таблетки. Илья, не спрашивая, проглотил – Валерьянка если что. Подыши.       Макс начал глубоко дышать, Илья вместе с ним. Илья смог нормально рассказывать, хоть и заикаясь в некоторых местах       - Я хранил свои рисунки в специальной коробке за шкафом. Т-там все было: тетради, скетчи, п-п-пейзажи, все, все… Я вернулся вчера, смотрю, ничего н-нет. Мама сказала, что дядя Витя нашел ее, пока искал рюмки, и попросил отдать ему. И она от-отдала.       - Что… Боже ж… А, с какой стороны дядя Витя? – Макс спросил первое, что пришло в голову.       - Что? – Илья даже не понял, о чем он.       - Ну, с маминой, с папиной – Макс успел трижды пожалеть, что задал такой тупой вопрос.       - Он вообще не родственник. Местный алкаш и мамин собутыльник. Господи, на хер оно ему надо было, я не пойму. Я знал, что она что-нибудь сделает с рисунками, она мой альбом сожгла в качестве наказания, когда я мелким был. Поэтому запихнул куда подальше.       Илья вдруг заткнулся.       Макс осознал, что за пять предложений человек, с которым он толком не разговаривал, успел раскрыть то что его мать алкоголичка, что она уничтожала его рисунки, что к ним заходят подозрительные личности и что дома у него творится очевидный пиздец. А Иля осознал, что сказал это все случайному однокласснику, которого весь прошлый год использовал как модель. Совсем кукухой поехал.       - Понимаю, говорить может быть неприятно, но можешь сказать, что у тебя в семье? Можешь не рассказывать, если не хочешь. Ты и так уже много рассказал.       Илья бы не рассказал, в любом случае, кроме этого. То, что Макс спокойно дал ему отплакаться, то что спрашивал, хочет ли он говорить, его терпеливость и слова поддержки, которых ему так не хватало. Это и подкупило.       Иля вытер слезы рукавом и снял рубашку под непонимающий взгляд Макса. Когда он снял майку, Макс был, мягко говоря, шокирован. По все спине и животу расцветала куча синяков, гематом, царапин и травм, нанесенных чем-то длинным, как палка.       Иля из принципа не ходил не физкультуру, чтобы не раздеваться и не вызывать подозрений, а если и шел, то переодевался в туалете.       Оценив и внутренне удовлетворившись реакцией, он сел на стол и начал рассказ.       - У меня из родственников только мама, и сколько я себя помню она… как бы тебе сказать… злоупотребляет спиртным. Бьет, если взбесится. Но у всех же так. Я пытаюсь прятать бутылки, помогает мало. Не знаю, что делать. Родственников нет, в детдом не хочу. Иногда хочется вскр… - из глаз снова потекли слезы - Извини, занесло.       Максим сидел, необычно притихший, и смотрел в одну точку       - Не у всех так. И это не норма. Это пиздец. Слушай – Макс достал из рюкзака оторванный лист тетради и быстро написал что-то карандашиком – На. Если все будет совсем паршиво, можешь приходить ко мне. С родителями договорюсь.                                ********************************         Некоторое время они сидели молча, не двигаясь, и сидели довольно долго. Каждый из них думал о не самых радужных вещах.       Неожиданно дверь открылась. Иля не успел даже за майку схватиться, да и руки его выдавали с головой – в класс стремительно зашла Жаля, но сразу же застыла на месте, как только увидела и осознала происходящее.       - Что здесь, мать вашу, происходит? Кто с тобой это сделал?       - Сколько время? – охрипшим голосом спросил Иля       - Не сколько время, а который час – это раз. Сейчас без двадцати пяти восемь – это два. Что здесь произошло? – это три.       - Жаль, это личные обстоятельства Ильи, и он не то чтобы хочет об этом говорить.       - Что случилось? – девочка обратилась напрямую к Илье, который замер на месте и охватил себя руками.       - Не твое д-дело.       - Дай угадаю, мама?       - Что?! – оба парня удивились проявившимся экстрасенсорным способностям со стороны Жали (она могла погадать по таро за цену одной местной булки).       -  Угадай, кто Тамару останавливал от того, чтобы разъебать дверь незнакомого человека? Подруга моей мамы, которая обитает на нашей кухне и трещит 24/7.       - Ну поздравляю, блять, а теперь или помогай, или сваливай – ответил Макс       - Дорогуш, я понимаю, что методы допроса у меня агрессивные, но я любя. Чем могу помочь?       - Я знаю, что у тебя в пенале лежит валерьянка. Можешь дать?       - Макс, ты же мне уже дал…       - Свои закончились, а мне тоже надо. Срочно.                                                   *******************************   На следующий день         Илья все утро был как на иголках, все пытаясь подловить Макса, когда он будет один. Как назло, вокруг всегда кто-нибудь ошивался. Он ходил за ним весь день, повадками смахивая на маньяка из «Следствие вели». Это дурацкое сравнение почему-то пришло в голову и не выходило, так что Иля просто смирился.       Наконец, выждав момент, пока Макс расплачивался за ватрушку в буфете, он подошел к нему и тронул за плечо. Макс вздрогнул, чуть не выронил сдачу и повернулся к нему       - Илья? Господи, не пугай меня так больше, чуть инфаркт не схватил. Привет, кстати. Чего молчим?       Илья полез в карман темно-синих поношенных брюк и достал сложенный вчетверо лист бумаги. Молча же отдал его Максу.       - Вот.       Макс распрямил листок. Макс конечно знал, что Илья рисует, но самих рисунков не видел, как-то не до того было. Но рассматривая рисунок, парень понял, что у Ильи определенно талант (как бы Макс не недолюбливал это слово, оно подходило здесь как нельзя лучше). Портрет, выполненный простым карандашом, отлично и узнаваемо передавал все черты лица. Его лица. Макс улыбнулся и Иля, не удержавшись, улыбнулся в ответ. Хоть кто-то, кроме него самого и Венеры Марсовны, ценит его художества.