Relax

Вопреки ожиданиям, тишина туалета не показалась спасительной: только тревожной и чуждой. И всё же он был здесь один. Без сотни незнакомцев, готовых перегрызть друг другу глотки, без настырного внимания Кихуна и беспокойного взгляда Али. Уже неплохо. Санву глубоко вдохнул, задержал в лёгких скребущий запах дезинфицирующих средств и мыла. Не стерпел: в длинный выдох прорвалось напряжение последних дней, стонущее и густое. Прорвалось, слабым эхом отразилось от бликующих кафелем стен и затихло. Легче не стало. Хотелось закричать, завыть, разнести всё, до чего дотянутся руки — вместо этого он вывернул кран до упора и подставил ладони под ледяную воду. Наконец-то кожа, стёсанная о канат до кровавых мозолей, перестала гореть — пока не заболела вновь с утроенной силой. Санву невольно зашипел, проведя сбитыми пальцами по трёхдневной щетине, но продолжил смывать с лица пот, пыль и кровь, а вместе с ними и страхи прошедшего дня. Сегодня они все оказались на краю пропасти. В прямом смысле. Ещё бы немного, и… Он снова плеснул водой в лицо, оторвал взгляд от розовых брызг в раковине и уставился на своё отражение, которого избегал. Ушло осоловелое отупение, но лучше не стало: холод отрезвлял, но не успокаивал. Санву выглядел как безумец, забывший про нормальный сон, вкусную пищу, отдых и ощущение безопасности. Он им и был. Давно уже, даже до Игры — но теперь стало только хуже. Стресс и давление всегда были верными спутниками Санву. Долгие периоды стойкости сменялись безобразными срывами: перед вступительным экзаменом он едва не шагнул с моста, а окончание первой сессии отметил на вечеринке старшекурсников, накачавшись алкоголем и отсосав своему сонбе. Сонбе ему правда нравился, и конспекты за второй-третий курс очень пригодились, но поползшие по универу слухи долго отравляли жизнь. Больше он не позволял себе приближаться к краю; офисные попойки, лёгкие наркотики в клубах, постоянная зависимость от сигарет, кофе и снотворного, редкие случайные связи — всё это помогало ему почти не думать о суициде и больше не становиться посмешищем. Из всего, что Санву мог получить здесь, оставалось одно. Вряд ли действенное, но точно лучше, чем ничего. В туалетной кабинке было тесно, зато в ней наконец появилось чувство, что он в безопасности. Ложное, но приятное. Санву успел забыть, что такое тишина и отсутствие посторонних глаз. Универсальность человеческого тела поражала: даже здесь, в условиях постоянной угрозы жизни, оно спасалось простыми рефлексами. Стоило лишь запустить руку в штаны, крепко стиснуть ещё мягкий член, коснуться поджавшихся яиц — и сердце забилось чуть быстрее, кровь пустилась вниз, отдаваясь теплом в паху. У Санву давно ничего не было. По правде говоря, он и не помнил уже, когда в последний раз занимался сексом: слишком много проблем и мало времени. К концу дня усталость и отчаяние, с которыми он неизменно просыпался, лишь усиливались, даже на дрочку не хватало ни сил, ни желания. Откуда они взялись теперь, Санву не знал, однако тело реагировало — слабо, тускло, но отзывалось. Место не располагало. От запаха хлорки чесалось в носу, а пожелтевшая керамика унитаза раздражала — Санву нервно захлопнул крышку, упёрся одной рукой в стену и приспустил штаны и бельё. Вообще-то он любил дрочить лёжа, полностью расслабляясь и отпуская себя. В кровати или в ванной, и чтобы… — Очнись, придурок, ты в Игре, — фыркнул он, пресекая собственное навязчивое нытьё. Оно точно не поможет ему кончить, да что там, даже нормально возбудиться не даст. Санву зажмурился, пытаясь оказаться не здесь. В роскошном номере отеля, вип-комнате модного клуба, своей детской комнате, на морском берегу — где угодно, только не здесь. И хорошо бы не одному. На изнанке век возник понятный образ: смуглый, тёплый, живой. Опасно притягательный. Санву тщетно попытался не твердить себе привычное «не привязывайся», не вспоминать об эмоциональном контексте, а только утолять свою похоть. У Али красивые сильные руки, их не портили даже отсутствие двух пальцев и огрубевшие от тяжёлой работы ладони — у самого Санву руки ещё вчера были белые, мягкие, знавшие только мозоли от ручек и туннельный синдром. Представить на их месте другие, твёрдые и жёсткие, тёмные, очень хотелось, но не получалось — повреждённая кожа горела с новой силой. Так ему и надо, невольно думал Санву. Он заслужил: сам вляпался в это дерьмо, зная, что придётся идти по головам. Сам установил себе правила и сам их нарушал, пока терзался сомнениями и муками совести. Нельзя было связываться с Кихуном, нельзя было становиться членом столь слабой команды, и уж точно нельзя было вляпываться в доверчивого эмигранта. Даже если тот смотрел на Санву так, как не смотрел никто и никогда. Даже если… Санву зло зашипел, шлёпнул ладонью по кафелю — отключить голову не получалось, знакомые мысли только вызывали тревогу. Член стоял, но недостаточно, совершенно неудовлетворительно. Кожа на руках противно саднила, да и времени было в обрез: того и гляди, сюда кто-то заявится. Будто в насмешку послышался скрип входной двери и торопливые шаги — Санву, кажется, мог узнать их из тысячи. — Господин Санву, вы здесь? Вопреки идиотизму ситуации, в паху лишь потяжелело от знакомого звонкого голоса, от неуверенности и старательности, с которой Али произносил слова на чужом ему корейском и — особенно — его имя. Пусть и с этой дурацкой, незаслуженной вежливостью. — Да, — задушено выдохнул Санву, сжав член у самого основания, крепко, почти до боли. Нужно остановиться. Почему из всех оставшихся десятков человек ему помешал Али? Почему именно он? Санву прекрасно знал, почему. Он сам подгадал момент, когда Кихун был занят стариком, а Двести двенадцатая наконец оставила их в покое. Наплёл Али, что важнее присмотреть за остальными, а он ненадолго. Сам нарушил правило, которое установил после первой смерти вне испытания: не передвигаться поодиночке. А Али искренне беспокоился, потому что… потому что был собой, вот и всё. Едва ли в этом было что-то личное, хотя Санву оказалось приятно так думать. — Вы в порядке? От искреннего беспокойства в его голосе стало только хуже. Санву невольно толкнулся в кулак, прикусил щёку, чтобы сдержать рвущийся наружу стон. Вместо него почти прохныкал нечто, напоминающее утверждение. — Вы… плачете? Преграда двери, разделявшая их, казалась неубедительной — голос Али был так близко… Санву привалился боком к стене, притёрся щекой и пульсирующим виском к холодному кафелю, пытаясь вернуть самообладание. — Господи, нет, — фыркнул он с деланным весельем. — Я просто… «Просто дрочу, представляя твои руки на моём члене», — мысленно закончил он, осознав, что забыл придумать продолжение. С приспущенными штанами и колом стоящим членом в руках он так сосредоточился на том, чтобы голос звучал непринуждённо, что совсем не подумал, что же собирается им сказать. — Просто что? — раздалось из-за двери. Впервые в голосе Али было больше любопытства, чем заботы. Будь это кто угодно другой, Санву даже решил бы, что над ним издеваются, но Али точно не мог… Нет, он не мог доставать его вопросами нарочно, но… Но он взрослый мужчина, и вполне способен догадаться. Способен трактовать странные интонации и контекст; вопреки обезоруживающей наивности, Али вовсе не был идиотом. Идиотом здесь был Санву, потому что не хотел упускать случай. — Расслабляюсь, — решительно выдохнул он, не обращая внимание на бешено колотящееся сердце. — Ну, знаешь… — А. Может быть, если Али посчитает происходящее недопустимым, разочаруется в нём или просто станет избегать из-за неловкости — это будет к лучшему. Точно будет: с этой дурацкой привязанностью давно пора было покончить, и если самостоятельно у Санву никак не получалось, то это был его шанс. В повисшей тишине скрип дверцы соседней кабинки прозвучал как выстрел. Санву несильно, но ощутимо приложился лбом о стену: этого просто не могло быть. Не могло, не должно и не будет, твердил он, всем собой надеясь на обратное. — Помогает? — донеслось из соседней кабинки. Голос Али звучал иначе, почти неузнаваемо, но до боли знакомо. Неожиданно уверенно и чётко, спокойно, и всё же Санву казалось, что он может слышать чужое участившееся дыхание. Должно быть, дыхание было его собственным, и сгустившееся напряжение тоже было самообманом. Но он продолжил играть в эту игру: — Пока не понял. Али не ответил. Послышался шорох ткани, скрип резиновой подошвы о мокрый кафель, глухой удар о разделявшую их стену. Санву тяжело сглотнул, зная, что его слышно — потому что резкий выдох Али был слышен тоже. Казалось, любое слово может разрушить то странное, что сейчас происходило. Между ними двумя или с каждым по-отдельности, но оно точно происходило, и Санву не хотел, чтобы это закончилось. Потому он молча прижался спиной к стене, зная, что по ту сторону точно так же замер Али. Член уже стоял крепко, почти болезненно, пачкая смазкой низ футболки — Санву ослабил хватку и мягко провёл ладонью по всей длине. По другую сторону послышался вздох, и очень легко было представить, как Али делает то же самое: касается уже возбуждённой плоти, гладит себя от промежности до влажной головки. Тёмной, крупной, налитой кровью — если бы не проклятая стена между ними, Санву с готовностью встал бы на колени и взял её в рот. Обхватил губами, слизал солёную влагу и вобрал глубже, сильнее, ниже, ощущая, как растягиваются потрескавшиеся губы и пульсирует язык. Совсем как сейчас, пока он обсасывает собственные пальцы и жадно дрочит, захлёбывается слюной и рвущимися наружу стонами. Но нужно было быть тихим, и плевать на то, что кто-то может войти, — он просто хотел слышать каждый звук из-за стены. И он слышал: мягкие тихие вздохи, округлые, ласковые — Санву представлял, как нежен может быть Али в постели. Должно быть, он любил подолгу целоваться и трогать. А может, наоборот, быстро терял голову. Санву хотел бы, чтобы у него было время это узнать. Раз уж Али повёлся на то, что сейчас происходило, значит, у него правда был бы шанс узнать — конечно, не будь они в Игре. Санву всегда умел хватать даже самые призрачные шансы за хвост, вцепляться в удивительные возможности, чтобы потом с размахом всё потерять. В этот раз он был благоразумнее, оставался на месте и слушал, хотя очень хотел оказаться рядом с Али. Размеренный шорох форменной куртки становился всё более частым, позволял поймать чужой ритм, поддаться ему, повестись. Так было лучше, одновременно знакомо и по-другому — Санву исступлённо дрочил, кусая пальцы, чтобы быть тихим. Он уже дважды балансировал на грани оргазма, в последний момент прерываясь и пережидая. Хотелось кончить одновременно, как какой-то сопливой девице, начитавшейся манхвы. Будто в этом был смысл. Будто это могло их сблизить. Будто возможное сближение не было наибольшей ошибкой, которую он мог совершить. Которую он совершал. Послышался сдавленный стон, и Санву сам не понял, как к нему примешался его собственный. Жалкий, задушеный, бесконтрольный, он вырвался сквозь сцепленные зубы, когда Санву швырнуло за край. Оргазм сотряс его тело, подломил колени — из последних сил Санву остался стоять, хотя хотелось сползти по стене на пол и умереть. Хотя бы заплакать: столь ярким было удовольствие, таким огромным — облегчение. Оно наполнило его изнутри, как гелий — воздушный шарик, и Санву не помнил, чтобы хоть раз его так накрывало от банальной дрочки. Санву не помнил, чтобы хоть раз его заводило так сильно то, чего он даже не видел. И то, как мало в этом было простой механики тела, и как много — Али, было во сто крат хуже всего остального. Послышался шорох туалетной бумаги, и Санву отмер, потянулся к своей: собрал сперму с руки, вытерся насухо, поправил одежду. Выходить Али не торопился, и Санву решил, что должен сделать это первым. Так Али сможет дождаться его ухода, а потом они оба сделают вид, что ничего не случилось. Санву брезгливо поморщился, увидев отражение в зеркале: он выглядел, как съехавший с катушек кретин. В глазах было слишком много жизни, и Санву немедленно заскучал по очкам, за холодным стеклом которых можно было бы спрятаться. Пришлось кое-как пригладить растрёпанные волосы, сперва вымыв руки, а потом намочить низ футболки — пятна смазки были едва заметны на давно утратившей свежесть одежде, и всё же было неприятно. Может быть, он сознательно тянул время, но прошла всего минута — и дверь кабинки распахнулась. Санву закончил мыть руки, вытер их о куртку и обернулся, так и не решив, как себя вести. Али был растрёпан больше обычного, щёки его горели так сильно, что краснота проступала даже на смуглом лице. Глаза блестели, но взгляд не задерживался надолго в одной точке — то и дело стыдливо сбегал, заставляя Санву пытаться его поймать. От его вида всё внутри вскипело и расплавилось, а в голове загудела вечная мантра: непривязывайсянепривязывайсяне… — Полегчало? Али правда осмелился спросить. Санву не удержался: шагнул вперёд на подкашивающихся ногах, протянул руку, уложил ладонь на чужое плечо. Мышцы под его пальцами на мгновение окаменели и расслабились, Али мягко выдохнул, поднял голову и наконец не отвёл взгляд. В груди заболело так, будто в солнечное сплетение воткнули перочинный нож и принялись медленно проворачивать лезвие. Санву умел считать и не был наивен: сорок пять миллиардов вон получит только один человек. И это должен быть он, ведь на кону — жизнь. Стало ли ему легче теперь? Глядя прямо в глаза Али, Санву улыбнулся и соврал: — Конечно. «Не привязываться» было слишком поздно. Но он всегда знал, что с этим делать.