Полёт нормальный

Вэй Усянь уходит, потому что не знает, от кого ждёт просьбы остаться (не получает ни от кого в любом случае). Он уходит и в общем не думает, что этот исход должен его удивлять или расстраивать. Он был рождён странствующей заклинательницей – ему судьбой предписано доползти до последней черты вагабундом. А то, что душа рвётся… Не привыкать. Он смотрит на грозовые тучи, густая чёрная боль вьёт гнездо за сердцем, и прожитые дни вместо слёз выливаются в протяжный крик Чэньцин. В пронзительных нотах нет красоты, потому что скорбь не должна быть красивой, скорбь уродлива, а он скорбит. Он был упрям всю свою жизнь. Он стоял на своём, он защищал то, во что верил, любил тех, по ком тосковало сердце, и поранился о каждого любимого человека, но не жалеет ни об одной из ран, потому что он всего лишь ранен, а те, кого он мечтал спасти, мертвы. Он не верит в счастье. Оно было в его жизни – прошлой. Оно было в тёплых руках Цзян Яньли, и ему снятся эти руки и её яркие глаза, а потом из этих глаз текут рябиновые слёзы. Оно было в колючей заботе Вэнь Цин, и её острых иглах, и её едкой улыбке, но эта улыбка плавится и стекает по её лицу, а потом обращается в прах. (Вэй Ин в своей жизни нежно и беззаветно любил только двух женщин – и обеих потерял. Своей виной.) И Вэй Ин не верит ни в счастье, ни в дом, потому что каждый раз, когда они у него были, приходил кто-то более сильный и растирал подошвой его счастье в крошку и сжигал дотла его дом. Он не решится повернуть назад. Шрамы на сердце поросли густой травой и полевыми цветами, только одна рана кровоточит, и ей не суждено зарасти никогда, но и с этим можно жить. С ненавистью Цзян Чэна можно жить. Теперь он сам по себе. Он затыкает Чэньцин за пояс и идёт, не разбирая дорог. Он справится. Наверное, он справится. Цзян Чэн знает, что он ушёл, и не может ненавидеть себя ещё больше, но ищет ненависть. Он мог его остановить. Он мог исправить – не всё, он никогда не исправит всего, «всё» – это слишком много, он слишком слаб для этого. Но он мог исправить что-то. Он мог заставить его услышать все важные слова, которые горчат на языке. Но он не заставил. Он не сказал, что никогда не ненавидел Вэй Усяня по-настоящему. Что нуждался в нём, пожалуй, больше, чем позволено главе клана нуждаться в верном помощнике. Он правда никогда не мог ненавидеть его – ни закрывая от гнева матери, ни уступая ему отца, ни деля с ним тепло сестры, когда-то – недолго – безраздельно принадлежащее ему, Цзян Чэну. Вэй Усянь ничего этого не просил. Ему просто вкладывали это в руки – заботу, восхищение, зависть, предательство, вину. Вкладывали в руки, набрасывали на плечи, и он нёс, захлёбываясь улыбкой. Цзян Чэн слишком поздно понял, что улыбка была удобной маской. Ласковое прикосновение, стирающее слёзы, ещё холодит лицо. Сердце не ведает ненависти. Сердце тревожно тянется – к Вэй Ину, к брату, который никогда не заставлял его быть кем-то другим. Который верил в его силу, хотя в неё не верил сам Цзян Чэн, который без спросу вложил в его грудь своё золотое ядро, потому что верил, что Цзян Чэну достанет духа не сдаться. (В него не верили ни отец, ни мать.) Слова, слова, слова – десятки предложений, которые он должен был сказать, так сильно хотел сказать, но просто не смог собрать вместе, – жгут душу, свиваются клубком змей под рёбрами и жалят. Сердце – живой Цзыдянь. Тучи заволокли небо. Пепельные, серые, они расходятся и сталкиваются вновь, между ними просветы, но вот свинцом застилает и их. Тучи прольются дождём, и никто не укорит их за слабость, никто не ожидает от них твёрдости. Цзян Чэн хочет быть тучей. Он поднимает голову и беззащитно смотрит в небо. Ему снится Цзян Яньли. Она улыбается самой нежной улыбкой, а потом бьёт наотмашь по лицу. Цзян Чэн просыпается, вжимаясь правой щекой в подушку, а на левой горит фантомный удар. Вэй Ин ушёл, и Цзян Чэн обещает себе, врёт себе, что обязательно справится.