Не трогай их!

— Не трогай их! Кажется, эти слова срываются с языка быстрее, чем до Вовы долетает их смысл, но на самом деле это не так, он понимает. На самом деле, эти слова сформировались где-то глубоко в сознании еще когда он только вошел в квартиру и увидел ботинки отца, раскиданные по всему коридору, когда услышал крики и Сашкин плач. Эти слова подобрались ближе, повисли в самом горле, стоило ему зайти в комнату и увидеть, как отец беспорядочно лупит по Сашке — то кулаком, то наотмашь, попадая куда придется. И все равно, ощущение, что эти слова — необдуманные, что говорить их не стоило, не покидает, и Вова отчаянно сжимает кулаки, запрещая себе об этом даже думать. Так надо. Он не может иначе. Рука отца замирает, стоит этим словам долететь до его ушей. Вова почти видит, как они, один за одним, проникают в сознание, заставляя остановиться, а на него самого почти сразу поднимаются три пары глаз. Первые — испуганные — Сашкины. Вторые — почти непроницаемые — матери. Третьи — стеклянные, полные пьяной ярости — отца. — Не трогай их, — повторяет Вова, больше для самого себя. И для Сашки. Пусть отползет в сторону, пусть прижмется к матери. Хорошо. Чем дальше от отца, тем безопаснее. Хотя безопасности тут нет и в помине. — Что ты сказал, сука? — заикаясь то ли от гнева, то ли от количества выпитого, цедит отец. И Вова повторяет: — Не трогай их. Всхлипы из угла, в который забились мать с Сашкой, становятся тише, и Вова обрадовался бы этому, если бы мог сейчас радоваться. И тому, что у него получилось, что отец Сашку отпустил — тоже. Но Вова знает, что теперь будет, и не может радоваться, не может даже сохранять безразличие, хоть и очень старается держать его внешне. — А кого же мне тогда трогать? — в этот раз икая, с явной издевкой вопрошает отец. Из угла доносится писк, и Вова почти выкрикивает, не позволяя отцу отвлечься, не позволяя на этот писк повернуться: — Не смей! Отец подходит ближе, щурится, будто прикидывая что-то в уме, а потом резко, неожиданно тычет пальцем куда-то в живот, заставляя Вову задохнуться, но не поддаться, не согнуться пополам. — А кого мне трогать? — повторят отец. — Тебя? Вова молчит, и Сашка с матерью в углу, к счастью, молчат тоже. Смотрят испуганно то на него, то на отца, то друг на друга, но не издают ни звука. — Как хочешь, — почти выплевывает отец. И Вова снова сжимает кулаки, концентрируясь на боли в ладонях от впившихся в них ногтей, чтобы напомнить себе — не хочет, но надо. Все еще надо. Кажется, так ему мать в детстве и говорила: бывает «хочу», а бывает «надо». Сейчас — надо. Значит, пусть. Пока отец идет по комнате к шкафу, Вова успевает еще раз посмотреть на Сашку и мать. У Сашки лицо целое, все удары по телу пришлись — хорошо, а вот у матери… Интересно, с кого из них отец начал? — Выбирай, раз так, — предлагает отец, возвращаясь от шкафа к Вове. И бросает на пол перед ним ремень, скакалку, и ковровую выбивалку, которая черт знает зачем постоянно торчит в шкафу — ковров-то дома нет. Хотя, почему «черт знает»? Для того и торчит. Выбивалку Вова отметает сразу — слишком неуклюжая, неудобная, отцу быстро надоест, а Сашка с мамой все еще в комнате. Значит… Однажды Вова, еще плохо понимая, как устроен этот мир, выбрал ремень, надеясь, что так будет проще. А отец только рассмеялся, назвал его трусом и послушался — отхлестал пряжкой. После этого, ремня в жизни Вовы не было — только скакалка или подвернувшиеся под руку шнуры. Так безопаснее. И сейчас Вова смотрит на скакалку, понимая, что брать надо ее. Этого хватит, чтобы отец забыл про Сашку, чтобы успокоился и отстал от них… Вовина рука, повинуясь какому-то совершенно нерациональному чувству, тянется к ремню. Поднять его с пола Вова не успевает — отец пинком роняет его, сам поднимает ремень и замахивается. Вова успевает только закрыть голову руками и перевернуться на живот — так есть хоть какой-то шанс, что прилетит по заднице. Так есть шанс, что серьезных травм не будет. Судя по всему, отец перекладывает ремень в руке, потому что бьет он то кожей, то металлом — Вова различает эту боль. По ногам, спине, бокам — если Вова дернется, — но чаще все-таки по жопе. А Вова лежит, зная, что надо лежать, и только надеется, что Сашка не кинется его спасать. Мать-то точно не кинется. А с Сашкой он об этом много раз говорил и объяснял, что если отец начал — его изобьет точно, а у Сашки есть шанс на спасение, если не полезет, если будет сидеть тихо и не мешать. Нельзя заступаться. И из комнаты уходить тоже нельзя. На одном из ударов Вова переворачивается, ненадолго успевает приоткрыть лицо и видит, что Сашка все так же в углу, сидит с закрытой руками головой. Старается не видеть и не слышать. Хорошо. Правильно. К Вовиному счастью, отец достаточно пьян, чтобы быстро устать. Все Вовино тело болит, но дышать он еще может, ребра целы. И по рукам не прилетело тоже — повезло. — Однажды ты поймешь, сколько я для вас делаю! — грохочет отец, добавляя к общей картине на Вовиных боках еще пару пинков. И Вова снова молчит, только шумно дышит, так и лежа на полу. Встать — значит спровоцировать. Пусть уйдет. А Сашка потом поможет дойти до ванной и принесет спрятанную мазь от синяков. — А ты чего ревешь? — гремит вдруг отец. — Мало я тебя? А ну-ка… И снова Вове кажется, что он не успевает подумать, будто его рот сам знает, что нужно. — Однажды ты сдохнешь, — хрипит он. С трудом сглатывает воздух, потому что в горле смертельно пересохло, и добавляет: — И мы наконец-то заживем. Сашкины всхлипы мгновенно заглушаются испуганным вздохом матери, а Вова по отцовским ногам видит, как тот разворачивается к нему лицом, чувствует, как его тянут за волосы и слышит: — Ах ты… Продолжение фразы тонет в шуме, потому что отец, все так же за волосы, резко опускает его голову обратно на пол, сильно прикладывая ухом о линолеум. Вова понимает, что сейчас его просто убьют, и пугается, потому что умирать не просто «не надо» — умирать нельзя! Если он умрет, Сашку спасать станет некому. Но новые удары так и не обрушиваются на него, зато шум в голове постепенно затихает, подпуская к Вове крики. — Да вы — скоты неблагодарные! — сокрушается отец. И Вова пугается, но быстро понимает — ударов нет совсем, не только по нему. Просто орет. — Смерти моей хотите? Заживете? А и живите! Приползете потом, посмотрим, как вам без отца будет! Вова слышит, как грохочут по коридору шаги отца, как звенит отброшенная им в сторону металлическая обувная ложка, как хлопает входная дверь, и чувствует, что мог бы этому обрадоваться, если бы у него остались хоть какие-то силы. У него получилось. Сашку и мать больше не тронут. Ну, сегодня — не тронут. А потом желание обрадоваться улетучивается, потому что мать, наконец отлепившаяся от угла, начинает верещать: — Что же это! Да как ты с отцом? Да как мы без него? — А потом, уже откуда-то из коридора, срываясь на ультразвук: — Коля, подожди! Коля, прости нас! Вова чувствует, как неприятно начинает жечь в груди — не от ударов, а от обиды, — и запрещает себе плакать. Не сейчас. Не при Сашке. Сашка подходит к нему ближе — Вова видит, как вплывают в поле зрения Сашкины ноги, — опускается на колени и осторожно трогает его за плечо. А потом до Вовы доносится тихое, нерешительное: — Спасибо. — И очень виноватое, расстроенное: — Но он же тебя так однажды убьет. Не нужно было… Вова собирает остатки воли в какую-то очень маленькую, почти мизерную кучу, мотает головой и заверяет: — Нужно. Сашке — нужно. Значит, и ему тоже.