побочный эффект

У Антона — раздрай в душе и чувство бессилия. После смерти Соловья Саша не появляется в замке почти неделю. Инга, Лиля, даже Снежа с Дёмой приходили несколько раз к нему домой, но натыкались на закрытую дверь и непробиваемую отчужденность в голосе — Саша просил оставить его в покое. Инге тяжело без него, но еще тяжелее от того, что Саше хреново. Антон его почти понимает, вот только сам он в людях отчаянно нуждается и старается всегда находиться рядом с кем-то. Еще не отболело, не отлегло в нем — что Риты больше нет. В тот вечер Антон возвращается из гостиной. Они сидят с ребятами все вместе, неделимой общей массой, единым организмом. Гриша читает вслух какой-то рассказ, но слова ускользают, теряют смысл. Значимо — только окружающее Антона тепло: Матвей, опирающийся спиной на его спину (рыжие растрепанные волосы щекочут Антону шею), голова Жени на коленях, то и дело сжимающая его руку Тама. Когда все начинают откровенно клевать носом — решают разойтись. Антон накрывает сопящего Матвея пледом и желает всем хороших снов. Толкнув дверь комнаты, сразу понимает: что-то не так. Щелкает выключателем — все заливает яркий свет. Краем глаза Антон ловит движение на кровати. — Хэй, ну и кто здесь? — он настороженно усмехается, в два шага пересекает комнату и дергает одеяло на себя. От удивления едва на пол не оседает, когда видит седую челку и плечи, подернутые едва заметной каменной коркой. Саша. — Привет, ты э-э-э… вернулся? — звучит глупо. Блядь, а что еще он может сказать в такой ситуации? Что вообще говорят человеку, который потерял наставника, друга и парня в одном лице? Саша ничего не отвечает, только сжимается сильнее, лицо прячет в подушку, но поздно — Антон видит и краснющие глаза, и засохшую дорожку слез на щеке. Мозг в панике мечется, пытаясь придумать, что теперь делать-то, что говорить. Не дождавшись озарения, Антон устраивается на краю кровати, подтыкает одеяло Саше под колени и касается его плеча — сначала кончиками пальцев, потом кладет ладонь полностью. — Ингу позвать? — Не надо, — неожиданно хриплый, явно прокуренный голос. Антон морщится. Отец курит сколько он себя помнит. Сам Антон иногда балуется электронками и кальяном. Но вот уж кто-кто, а Саша все время их знакомства был примером здорового образа жизни. Пока не начал разваливаться на части от пережитого. Кто теперь его соберет и склеит, если он так упорно отвергает всех? Когда умерла Рита, с Антоном рядом был только Саша (ну еще бы, Ангелина же заперла их по комнатам). Он говорил непривычно много, извинялся, нисколько не боялся его огня. Покрыл тело броней и сидел рядом с Антоном, привалившись к его плечу. Шипел да чертыхался, если пламя доставало его, но не отходил. Они не были особо близки, так, приятели по клубу смертников, но тогда между ними протянулась нить безоговорочного доверия и понимания. Рушить их вовсе не хочется. Хочется — быть рядом в ответ. — Ты к нам надолго? — наконец спрашивает Антон. — Нет. Да. Не знаю, — Саша отрывается от подушки, но взгляд на Антона так и не поднимает. — Я просто… не могу там больше находиться. Там же все — о нем. Книги по дому раскиданы, свитер на подоконнике, целая полка долбаных игрушек из хэппи милов. Записки эти. Саша возится и садится. Разжимает кулаки — на одеяло сыпятся мятые цветные бумажки. Мгновение Антон колеблется, но Саша молчит, так что он берет одну, разглаживает. На стикере надпись: “Пожалуйста, пусть у тебя будет хороший день! Помни, что у тебя есть я” — и кривой подмигивающий смайлик. — Он постоянно их писал, — голос у Саши дрожит. — Мило. — Не то слово. Они немного сидят в колючей неуютной тишине. Саша нарушает ее первым. — Прости, что лежу в твоей кровати. Сил нет лезть наверх. Антон едва удерживается от тупой шутки про тайную любовь Саши к нему. Наверное, еще не время. Вместо того, чтобы поржать и подколоть в ответ, тот просто даст ему в нос. — Да ладно, фигня, оставайся тут. Я схожу за бельем. Не успевает Антон встать, как Саша тянется следом. С тихим треском его покидает броня. — Тох, ты только не говори никому, что я здесь. Я пока не готов к тому, что… они ведь меня будут жалеть или стараться растормошить. — Понимаю, страдай уж себе на здоровье, — Антон прикусывает язык. — Блин, да я не то имел в виду. На Сашином лице мелькает тень знакомой улыбки. — Да нет, ты прав. Антон возвращается с двумя комплектами постельного белья (свое он не менял уже давненько) и подносом. Умыкнул с кухни чей-то неподписанный контейнер с пловом и взял печенье и коробку сока из своих запасов. Непонятно вообще, как Саша в его состоянии питался эти дни, но выглядит он бледно и болезненно. Тень самого себя. Саша теряется, благодарит его и набрасывается на еду. — Все-таки Дёма готовит в сто раз лучше, чем я дошики завариваю, — бормочет он с набитым ртом. Антон хохочет, что дьявольскую еду их компания узнает из тысячи, и принимается перестилать кровати. Поспать ночью не удается. Из сна выдирают рваные крики. Антон жмурится, трясет головой, с трудом приходя в себя. Вспоминает вечер и неожиданного гостя, спускается, рвется к нему больше инстинктивно, чем целенаправленно. — Сань, ну ты что? Накрыло? — спрашивает он сочувственно, но зря. Саша спит — и плачет. Прислушавшись, Антон понимает, что тот зовет Соловья. Какой пиздец. Наверное, его боль ощущается так, будто от тебя кусок оторвали, сожгли, а ты чувствуешь, что сам превратился в пепел. Саша беспокойно вертится в постели, рукой хватает воздух, пальцы так сложены, будто хочет вложить свою ладонь в чужую. Да только — некому. Антон в бессилии трет виски. Пытается сложить два и два. Саша, которого и правда накрыло, которого сгибает пополам, который захлебывается задушенными стонами. И Саша, который всегда всех защищает, оберегает, который редко показывает свою уязвимую сторону, который как настоящий рыцарь выходит вперед. Саше теперь самому нужно плечо, на которое можно опереться и в него же прореветься. Один он не справится, только скроется в панцире, заживо себя похоронит в собственной скорби. Антон знает, что правильным будет позвать кого-то более близкого Саше — Ингу. Может, кого-то с более развитой эмпатией и умеющего в поддержку — Снежу или Лилю. Да, так он и сделает, позовет. Антон моргает и за ту долю секунды, что его глаза закрыты, видит Сашу. Потерянного и такого… маленького. Кровь бьет по ушам его голосом: “Ты только не говори никому, что я здесь”. Да нахрен весь этот цирк с перекидыванием ответственности и попыткой сбежать. Антон шлепается задницей на холодный пол (хмыкает — о, как сильно Сашу всегда бесило отсутствие на этой самой заднице пижамных штанов!) и берет Сашину ладонь в свою, заглушая нервную дрожь. Дыханием согревает холодную кожу и думает, что это все равно не настоящая помощь, это как гомеопатия при открытом переломе и пробитой артерии, это глупо, так глупо. Саша даже во сне крепко сжимает его пальцы — некомфортно, но потерпеть можно. Антон сонно моргает, пока плач не сменяется тишиной. Отлично, получилось. Не получается только уйти спать — Саша не отпускает, вцепившись мертвой хваткой. И что делать-то — с ним таким? Охренеть как клонит в сон. Он смотрит на пропитанную потом подушку, на темные волосы, на трогательный излом бровей и мелко дрожащие длинные ресницы. Что делать? Чувство бессилия иррационально перетекает в желание обнять. Не давая себе опомниться, Антон сгребает Сашу в охапку и прижимает к себе крепко, близко, но осторожно. Это такая блядь ошибка. Саша просыпается, хмурится и выворачивается из его рук. — Что за херню ты творишь? — чтобы задать вопрос, Саше дважды приходится прокашляться. — Помогаю хоть как-то справиться с твоими кошмарами, — юлить смысла нет. — Ну, знаешь, плохие сны со слезами и криками. Саша выглядит пришибленным и смущенным. — Если я тебе мешаю, могу уйти. Найду какую-нибудь свободную комнату… Антон глаза закатывает и, удерживая его за шею, сводит их лбами. Белесые и темные ресницы взлетают и опускаются, в нежно-серых, как тоска, глазах он видит свое плывущее отражение. — Саша, тебе лучше помолчать. Сердце наращивает темп, бьется и разбивается в грудной клетке. Какой-то побочный эффект поддержки другого человека. Они больше ни слова не говорят друг другу, Саша просто ложится обратно, а Антон просто ложится рядом. Кровать рассчитана на одного, и они кое-как умещаются в ней, но похоже один не готов отпустить, а другой — уйти. Утро встречает Антона затекшей ногой и болью в каждой блядской клетке тела. Саша стоит у окна, чуть склонив голову вперед, и что-то держит в руке. Ножницы? Он же не серьезно? Антон подскакивает и подходит к нему. — Чувак, это не решение всех проблем. Саша поворачивается на чужой голос и выгибает бровь. — Я хотел подстричься. И его прорывает, он рассказывает Антону о чем-то личном и сокровенном: как Соловей любит (любил, поправляется Саша) его волосы, как еще недавно он ему косички дома плел, как перебирал пряди, когда Саша засыпал у него на коленях. И как сейчас больно смотреть на себя в зеркало. И даже о том, что кошмары приходят с завидным постоянством. — Поможешь? Сам себе я такую смерть стилиста настригу, — Саша смеется, но смех больше похож на рыдания — в нем холод и потеря. У Антона — раздрай в душе и чувство бессилия. У Саши — кошмары, сбитые костяшки пальцев, спутанные волосы, мятая пачка сигарет в кармане и безжизненный взгляд. Антон не может сказать ему “нет”.