Луна

- Пусть этого не случится. Пусть. Шторы тихонько колышутся от ветра. Окно в двенадцатом номере распахнуто настежь, и сама Луна дивится этому. Слишком неосмотрительно, слишком не так. Сверчки сидят в редкой траве и испуганно трещат время от времени. Фонари погасли, и небольших стаек надоедливых мошек не видно. Но они есть. Должны быть. Как тогда. Это третья ночь. Сэмюэль Винчестер гипнотизирует взглядом гладкий белый потолок, на котором заметны следы воды с протекавшей крыши. Дина здесь нет. Нет и второй двуспальной кровати. Эта ночь во многом не похожа на ту. В ту ночь гораздо больше людей топтало эту бренную землю. Будильник издает два коротких звука, и его табло загорается. 03:13. Скоро настанет время ведьм. Время, когда всё сверхъестественное активизируется, оживает. Магическое время. А для Сэма это не значит ровным счетом ничего. Он тянется за ноутбуком, оставленным у кровати еще вечером, и открывает его. Достает из кармана куртки, висящей рядом на спинке кровати, диск. Магия или нет, но он совсем не поцарапан. Первозданный вид, не смотря на то, что Сэм таскал его повсюду вместе с ключами и телефоном уже больше трех дней. Открывается дисковод и диск аккуратно кладется в отведенное ему место. - Если вы это смотрите, я мертв, - раздаётся приятный мужской голос. Перемотка. - Вот он я, поднимаюсь. И вот он я, ложусь. Шикарная блондинка на экране обнимает обернувшегося к ней мужчину. Сэм это уже видел. Он поваливает её на кровать и целует в шею. Сэм и это видел. Чего Сэм не видел, так это того, что происходит после. Мужчина изящно - если такое слово вообще применимо к мужчинам - прогибается в спине, выставляя свою филейную часть крупным планом. Его руки ложатся на груди блондинки, которая от этого простого прикосновения вздрагивает и протяжно стонет. Его губы целуют её, целуют страстно, словно бы хотят вобрать в себя без остатка. Сэму неприятно. Он снова хочет закрыть ноутбук, как за три дня до этого, но что-то его останавливает. Он продолжает смотреть, как слетают черные трусики с девушки и рубашка - с мужчины. Взгляд направлен не на осиную талию и большую грудь, а на четко вылепленный мужской стан, идеальную спину и узкие бедра в темных брюках. Это его уже не удивляет. Нисколько. Он лишь продолжает любоваться, с каждым новым кадром ощущая все большую неприязнь к блондинке. - Не нравится, правда, Сэмми? - снова тот же голос. Только на этот раз его обладатель не соизволил даже обернуться. Он щелкает пальцами, и тело девушки начинает меняться, вытягиваться, становиться грубее. Мгновение, и теперь уже можно различить, что на её месте оказался мужчина. Рослый, спортивного телосложения. Лица, к сожалению, не видно, его закрыл собой архангел, вдруг начавший целовать новую иллюзию. Сначала Сэм испытывает нечто вроде шока. Но потом видит знакомые большие ладони экс-блондинки, ложащиеся на спину мужчины, темные каштановые волосы, которые давно никто не стрижет. А в следующую секунду архангел разрывает поцелуй и отстраняется. Вместо блондинки лежит Сэм. Его точная копия, если быть вернее. И этой копии нравится там находиться. Изображение застывает, оставляя в памяти, словно фото, картину, на которой Сэм развратен и прекрасен одновременно. На которой он жаждет мужчину. На которой этот мужчина жаждет его. - Так гораздо лучше, не так ли, Сэмми? - теперь голос с обманчиво ласковыми вибрирующими нотками звучит за спиной, выделяя слово "гораздо", делая его значимее. "А" слышится здесь с тонким подвохом, и Сэм не оборачивается. Он думает. Архангел мертв. Уже три дня как мертв. Удивляться здесь нечему. Сэм знает, поправочка, знал, что Габриэль не трус. А так же он знал, что Габриэль справедлив. По-своему, конечно, но это так. И то, что вершится сейчас - ничто иное, как юморная справедливость. Только вот Сэм её не видит. Какой прок ему от того, что остатки магии Габриэля создают ему копию, жалкую копию желаемого? Никакого. Именно поэтому Сэм не оборачивается даже тогда, когда теплые руки ложатся ему на плечи и мягко сжимают их, словно при массаже. Ни один мускул не дрогнет на его лице, когда он чувствует, как иллюзорные пальцы весьма ощутимо синхронно спускаются вниз, а их не менее иллюзорный обладатель склоняется к его уху. Сэм не может поверить, что всё это правда. - Почему так долго, Сэмми? Целых три дня. - Эти слова шепчутся на ухо. А следующие уже выдыхаются короткими порциями между мягкими укусами губ, которым подвергается ушная раковина. - Я. Был. Мертв. Три дня, Сэмми. А Сэм молчит. И ждет. Ждет, когда иллюзия рассеется, прекратит его мучить. Габриэль, его настоящий Габриэль дал бы ему в глаз. А этот лишь целует, посылая толпы ошалевших мурашек вниз по телу, вслед за своими ладонями. Так просто не может быть. Сэм ищет помощи, озираясь. Но ни Луна, ни сверчки, ни даже ноутбук эту помощь не предоставляют. Последний больше вредит. В его померкнувшем черном экране явственно отражается живой Габриэль, склонившийся над Сэмом и целующий его ухо. Вере в иллюзорность происходящего это не помогало. Зато вера в ожившего архангела все набирала силу. - Сэмми, скажи мне, что я не зря пришел, - губы иллюзии отрываются от своего занятия. Пальцы её достигли края джинсовых брюк, держащихся на кожаном ремне, и остановились, подбирая под себя края футболки, оголяя кусочек кожи на животе. Иллюзия слишком яркая, слишком правдоподобная. А чувства слишком реальны. И этого "слишком" слишком много для одного человека. Для Сэма же еще больше. Он не вытерпливает и разворачивается на стуле, прогоняя заботливо-ласковые прикосновения со своего тела. Иллюзия отшатывается на секунду и вновь возвращается, чтобы с улыбкой коснуться носом носа младшего Винчестера. - Ты, - наконец выдавливает Сэм прямо ей в губы и ловит усмешку во взгляде. И, наконец, все встаёт на места. Ни одна даже самая точная и великолепная копия не способна повторить тот медовый оттенок радужки, который видит сейчас Сэм. - Габриэль. Имя произносится с придыханием, разливается по языку мягкими рычащими звуками и затихает на "л". Сэм произносит его еще раз. А затем еще и еще раз. Пробует на вкус этот новый отзвук. Можно больше не употреблять прошедшее время в отношении этого имени. И Сэм радуется. Его улыбку вторят губы Габриэля. - Но как? - Сэм не может не спросить этого. Любопытство почти так же сильно, как радость и нега, разливающаяся по телу от ощущения тяжести на ногах: Габриэль усаживается верхом. - Ты слишком сильно желал этого. И там, - один из пальцев указавает на потолок, - спросили, хочу ли я остаться. Ответ тебе известен. На самом деле, я бы и так остался. Никто не может убить архангела, старшего сына Божьего. Но на землю путь был бы мне заказан. Но ты... Твоё желание, и я здесь. И теперь слова теряют свою надобность. Вместо них комнату наполняют вдохи и выдохи, перемежаемые тихими стонами. Песни сверчков будто специально умолкают, дабы не мешать. А что же Луна? Луна уже не дивится, глядя на двух мужчин, тесно прижимающихся друг к другу.