Письма, ушедшие в пустоту

      Дни в Башне Золотого Карпа проходили однообразно и уныло. Цзян Яньли после недавних событий, к огорчению, всё казалось именно таким: бесцветным будущим, усеянным темнотой. Она держала на руках маленького А-Лина, убаюкивала, и слушала сбивчивый рассказал Цзян Чэна о том, как же нелегко управлять орденом.       — Когда он подрастет, мы будем приезжать очень-очень часто. Потерпи немного, А-Чэн, — её рука ласково коснулась его щеки. Ваньинь вздрогнул, давно отвыкший от сестринской нежности (и от любой — тоже)        После смерти Цзинь Цзысюаня, Цзян Яньли мало что удерживало в Лань Лине. Кроме того, что её двумесячный сын — наследник. Только уговоры мадам Цзинь и её ласковые наставления заставляли остаться и не покидать так и не ставший родным орден раньше времени.        Цзян Чэн не один — тонет в воспоминаниях, бумагах-отчетах самому себе, с головой закапывает себя в повседневной рутине и восстановлении ордена. Но, как бы не была пряма осанка, несгибаем взгляд, по вечерам, задремав, главе Цзян чудилось, будто он слышит родительскую ругань (пусть даже на него самого, он бы принял любую), ласковый голос сестры, общающейся с кухарками, и задорный смех Вэй Усяня, подбивающего шиди поплавать на лодке и нарвать лотосов.       Он бы отдал все, лишь бы это оказалось правдой.       Ядро... Вэй Усянь лучше бы не находил способ исцелить. Ведь из-за своего шиди он пошел на треклятую гору, ради него же сдал себя Вэням, позволил Тьме захватить тело — и сгинул, разрываемый армией собственных мертвецов.       Кое-что осталось.       Цзян Чэн мнется, не зная, как подобраться к нужной теме, его руки слегка дрожат, сжимая тонкую бумагу — гляди и вот рассыпется. Последнее, что осталось от врага-брата, любимого сестрой, он обязан передать ей. А дальше... Будь что будет.       — А-Чэн? — осторожно переспрашивает Цзян Яньли, аккуратно сжимая его руки. Цзян Чэн роняет письмо, и она наклоняется, чтобы поднять, — о, боги, А-Чэн! — восклицает молодая женщина.       Этот неровный, скачущий между строк почерк, она узнает из тысячи. Сама учила писать и считать втайне от учителей, ведь со слов шицзе маленький, беспомощный, только потерявший маму и папу А-Сянь легче запоминал материал.       — Я вернулся на Луанцзан, — Цзян Чэн нервно сглатывает (таким образом неприятную тему не прогонишь), — и нашёл это. Решил отдать тебе.        На обычно спокойном лице Цзян Яньли ярко отразилось отчаяние: она с излишней осторожностью принялась распечатывать конверт, чтобы не повредить и так плохо сохранившемуся листу.

***

«Привет! Знаете, я не удержался и приобрёл несколько листов бумаги и чернила. Вэнь Цин мне за это чуть голову не снесла — последние деньги на пропитание, и тех не осталось, мы в убытке :( но ничего, справимся. Недаром же я тёмный заклинатель, хотя что толку? Редьку — и ту наколдовать не могу. Иногда по ночам меня посещает будоражущая сознание мысль: а что, если бы я не был таким дураком? У меня был прекрасный шанс подчинить мир. Ха-ха, ладно, не мир, но хоть одно поселение заставить дань платить в виде картошки? Да, да, слышу, самому тошно становится. Как подумаю, что мог бы стать сильнее Вэнь Жоханя, так в дрожь бросает. Не знаю, честно, зачем пишу это — может, надо выговориться? Знаешь, невидимый друг, на горе мне рады больше, чем в родном ордене (да и был мне Юн Мэн Цзян родным? Дай ответ, пожалуйста!), но тревожить своими страхами никого что-то не хочется. Вэнь Нин... И без того чувствую вину перед ним. Я фактически обрек его на бессмертие. Когда его сестра умрет, он останется в этом бренном мире и будет грустить. Не хватало ещё чего-то вываливать. Хотя он славный юноша, отличный друг, хоть и немного застенчивый. А после смерти Цзинь Цзысюаня ещё сильнее закрылся в себе. Он же ненарочно убил его: я приказал... Вэнь Нин всего лишь оружие... Инструмент... Я не справился... Однажды мое терпение достигло точки кипения, и я целенаправленно пошел к Вэнь Цин. Она заматывала руку Вэнь Нину (зачем это мертвецу? Надо поинтересоваться...) и тихо-тихо плакала. Вэнь Цин такая сильная девушка. Глядя на неё, почему-то вспоминаю шицзе, хотя они абсолютно разные. Хочется обнять её и на минуту представить, что обнимаю А-Ли. Жаль, за сумасшедшего сочтут. Пришлось тогда развернуться и гордо уйти. А что ещё делать остаётся? Именно на следующий день я приобрёл бумагу. Дядя Цзян учил, что злость и эмоции лучше вываливать на бумагу, а не на рядом стоящего человека (при этом он так поглядывал на мадам Юй!). Что ж, послушаюсь его совета. А так... Писать не о чем. Я очень скучаю по шицзе, Цзян Чэну, по Пристани Лотоса... Тёплую кровать мне заменяет холодный матрас, вкусный суп из куриных ребрышек и корня лотоса — скудная стряпня из того, что есть. Если Вэнь Цин прочитает это письмо, то и без этого останусь. Готовит она хорошо, было бы, что...»

       Далее — непонятные, скомканные записи, которые обрываются.       Цзян Яньли молчит. Цзян Чэну в очередной раз хочется, чтобы в сестре взыграли гены матери, и она начала кричать, размахивать руками, любым способом показывать свою боль. Но А-Ли пошла в отца. Сейчас, глядя на неё, Ваньинь будто бы видел рассеивающиеся в памяти черты.       — Как только А-Лин подрастёт, — очень тихо прошептала Яньли, — мы втроём вернёмся в Пристань Лотоса и зажжём палочку благовоний за А-Сяня. А-Чэн, ты... Ты плачешь, А-Чэн?