Теория и практика

— Леонард, дорогой мой, если ты пришел сюда просто посидеть на моем диване, выпить все мое вино и грустно потырить в окно, то давай ты хотя бы мне принтер починишь. Ну, раз сеанс психотерапии у нас все равно не складывается. Леонарду иногда кажется очень несправедливым, что Пенни с ее восьмью? двенадцатью? классами образования и кругом общения, состоящим из официанток и подружек с йоги, бывает настолько проницательной. — Твоему принтеру даже Томас Эдисон не поможет, потому что на технике, как правило, не очень хорошо сказывается, когда ее используют как подставку под шоколадный фонтанчик. — Мог бы мне, между прочим, сразу сказать. Еще до коробок с пиццей и китайской еды. Леонард тяжело вздохнул и откинулся на мягкую спинку, поправив плед и сцепив перед собой руки с полупустым бокалом. — Пенни, скажи, тебе когда-нибудь приходилось быть у кого-нибудь в долгу? — Дай-ка подумать... Ну, лет в десять я увела пару коней с фермы соседа, но тогда суд в лице моего дедушки с ружьем меня оправдал, и сосед перестал требовать своих лошадей обратно. А квитанции за квартиру приходят на адрес моего бывшего — так что нет, считай, я свободная женщина. Леонард взял еще одну пятиминутную паузу, чтобы налить и выпить, а потом снова спросил, как будто невпопад: — Ты никогда не задумывалась, почему я дружу с Шелдоном? — Та-ак, ну все. Ясно. Можешь не продолжать. Пенни не слишком грациозно поднялась с кресла (полбутылки Шардоне в одно лицо давали о себе знать) и плюхнулась рядом с Леонардом, закинув руку ему на плечо. Леонарда обдало сладкими духами, шампунем и гелем для стирки, которого она опять, видимо, налила в десять раз больше, перепутав кубические дюймы и миллилитры; но это, как ни странно, успокоило: он выпрямился и потер глаза под очками, снова возвращаясь в "здесь и сейчас". — Если это связано с твоим дорогим поехавшим приятелем, то ваша квартира — ровно напротив, и решать ты это должен там, а не здесь. — Ярко-розовый острый ноготок красноречиво указал на дверь. — Поговори уже с ним по-человечески — или какой вы там язык обычно используете для комплектации, — потому что из выпивки у меня остался только коньяк, а я не хочу завтра весь день выслушивать, как у тебя болит голова. — Коммуникации. Обмен информацией при общении — это коммуникация. Ты права. Будем надеяться, что Шелдон не отключил эту функцию из экономии ресурсов.

⚛️⚛️⚛️

— Понимаешь, если бы эльфы могли использовать Силу, то они при всем желании не сумели бы раствориться в ней в конце жизни, как, например, магистр Йода, потому что особенность их организмов предполагает бессмертие. А значит, весь их джедайский путь не будет иметь финальной цели, что, скорее всего, повлечет за собой череду личностных кризисов и в итоге переход на темную сторону, так что вся армия Леголаса служила бы под началом Дарта Вейдера, а не Люка Скайуокера! Леонард, ты меня слушаешь вообще?! Шелдон возмущенно упер руки в бока и поджал губы, всем своим видом демонстрируя, что Леонарду должно быть стыдно. Леонард, пропустив все мимо ушей, облокотился на стол локтями и задумчиво помешал в тарелке размякшие шоколадные подушечки. — Шелдон, нам нужно поговорить. Шелдон заинтересованно склонил голову. — Неужели ты наконец созрел для того, чтобы выйти из шкафа и обсудить твою очевидную склонность к биромантичности? — Господи, да нет! Ты где вообще слов таких нахватался? Лучше скажи... ты помнишь, что было пятого июля в две тысячи первом? Шелдон моментально расцвел. — Леонард, несовершенство памяти — черта, свойственная нашему виду, так что нет ничего удивительного в том, что ты забыл, что мой мозг совершенен и я помню все до мельчайших деталей. Так, я помню, как будто это было вчера, что пятого июля две тысячи первого года в доставке из небезызвестного китайского ресторана впервые правильно собрали мой заказ, учтя все мои простые и немногочисленные пожелания. Леонард страдальчески наклонил голову и запустил руки в не расчесанные с утра волосы. — Пятого июля две тысячи первого ты меня вытащил из лифта, в котором через две секунды взорвался баллон с моим чересчур удачным экспериментом. — Ах, да! И это тоже. Я сразу понял, к чему все идет, когда увидел твои кошмарные погрешности в расчетах. — Ну хватит. Шелдон, я чувствую себя... как это назвала Пенни, дискомфортно. — Думаешь, жильцы всего дома перестали быть тебе благодарны за ежедневные кардио тренировки в виде спуска и подъема по лестнице вместо лифта? Вот всегда с Шелдоном так: от других сарказм он, значит, не выкупает, а сам как скажет что-нибудь, так сиди и пытайся понять, серьезно он, пошутил или просто нейросеть в его мозгах заклинило и он выдал рандомный относительно осмысленный набор слов. — Нет, Шелдон. Я чувствую себя дискомфортно, потому что ты тогда мне жизнь спас, и я, ну, получается, у тебя все это время в долгу. — К твоему сведению, в древней Японии человек, которому спасали жизнь, поступал своему спасителю в вечное моральное и физическое служение. Шелдон уже успел умоститься на свое место на диване, мило сложить руки на коленях и состроить довольную улыбочку. Она была такой каждый раз раздражающей, эта улыбочка, — и такой привычной. М-да... На что он надеялся? На что Пенни надеялась? Понятно же, что нормального разговора с этим рептилоидом не получится. Леонард поднял лицо на Шелдона, скептически поджал губы и пронаблюдал, как тот неторопливо встает на ноги, пересекает гостиную и садится рядом с ним на высокий стул. Расслабленно облокачивается на столешницу, словно готовится к монологу. — Как ты знаешь, социальные взаимодействия не входят в список моих многочисленных сильных сторон, однако определенные универсальные сигналы, такие, как озвучивание своих эмоций, неоднородный тембр голоса и закрытая поза, говорят мне о том, что ты находишься в стрессе. А социальные устои в таких случаях предписывают друзьям оказание моральной поддержки и угощение горячим напитком. Через две секунды перед Леонардом действительно материализовалась огромная кружка с чаем, а Шелдон, сев обратно, неожиданно продолжил совершенно будничным, деловым тоном: — Если причина твоего стресса действительно состоит в том, что тебе не нравится быть у меня в неоплатном долгу, — Леонард не сдержался и все-таки закатил глаза, — то я считаю, что необходимо устранить корень проблемы. А, в соответствии с общепринятой моралью, которая, очевидно, имеет над тобой власть, это можно сделать только оказанием равноценной ответной услуги. Леонард усмехнулся. — Прикладной физикой из нас двоих только я занимаюсь, а я не Хокинг, чтобы спасти тебя от квантовых уравнений для антиматерии в черных дырах. Тем более он, похоже, сам так ни в чем и не разобрался. — Нет, ты не понимаешь. Ты должен спасти меня физически. Ну вот, например... — Шелдон бегло окинул взглядом кухню и, не давая времени опомниться, потянулся к цветной коробке. — Вот, например, это замечательное американское печенье с шоколадной крошкой. Тебе его все равно нельзя, потому что у тебя аллергия на половину ингредиентов из состава, а вот я ем его с удовольствием. С этими словами он, действительно с удовольствием, надкусил первую печеньку, и Леонард даже заинтриговался. — Однако в соответствии с информацией на упаковке на 100 грамм этого печенья содержится 19 грамм сахара, летальная доза которого, как известно, 0,029 грамма на килограмм массы тела. То есть, при моем весе в 65 килограмм, летальная доза составляет 1,885 килограмма сахара. Таким образом, употребление 9,921 килограмма печенья представляет серьезную опасность для моей жизни, так что лучше бы тебе остановить меня, пока не стало слишком поздно! Шелдон, не разрывая зрительного контакта и не убирая с лица драматичного выражения, бодро захрустел печеньками, а Леонард почувствовал, что расплывается в улыбке. Шелдон, он... Шелдон — он как всегда. Леонард полюбовался, как его друг за обе щеки уплетает любимые кукисы, а потом отобрал у него коробку и отправил ее в мусор. — Ну все, хватит. Считай, что я тебя спас. И, повинуясь какому-то чувству уместности момента, осторожно приобнял его за плечи — удивительно, но Шелдон не только не стал вырываться, но даже не застыл истуканом, как обычно, а несмело ответил. Они просидели так несколько минут, и Леонард чувствовал, что вместе с коробкой печенья в ведро летит камень с души, о весе которого он до этого даже не подозревал. И дело, конечно, не в десяти килограммах печенья и даже не в сломанном лифте; и не в том, что Леонард, пожалуй, спасает Шелдона каждый раз, когда возит его к стоматологу, пересматривает с ним Зеленого Фонаря или относит его вещи в химчистку. Дело в том, что Шелдон понял его — и не просто понял, а захотел поддержать, захотел сделать так, чтобы между ними не оставалось никаких долгов и иерархий. Чтобы они были равны. И, черт возьми, это значило слишком много. Леонард стоял так, держа руки у Шелдона на плечах — как же непривычно и как же правильно — и чувствовал, как между ними, принося странный покой, разливается тепло. И будущее, в которое он заглядывал так часто, вдруг заискрилось легкостью тысяч дорог, радостью миллионов шансов. Они с Шелдоном были физиками. А физики как никто умеют ценить моменты — и ценить перспективы.