Родители

      Я бы хотел запомнить этот день навсегда, ведь счастливее я уже никогда не буду. Я понял, что свободен, когда отец сделал последний вздох. Холодный труп несколько дней назад заразил меня смертью, из-за чего пришлось ходить с опущенной головой. Но я счастлив, по-настоящему счастлив, хоть это и звучит эгоистично с моей стороны. Я просто устал от суеты вокруг моей персоны: мне уже тридцать четыре, а отец старался нянчить меня, словно ребёнка. Конечно, для родителей их ребёнок остаётся ребёнком, но это переходило все границы. Как говорил мне хороший приятель: «Каким бы ты ни был родителем, твоему ребёнку всегда будет что рассказать психологу». Почему-то я частенько вспоминал об этом, когда стоял в жаркий июль возле окна, наблюдая за детьми во дворе. Некоторые из них бегали с утра до ночи и были самыми счастливыми, а кого-то отпускали максимум на час, а затем в подростковом возрасте находили в петле. Слишком строгое воспитание ни к чему хорошему не приводит.       «Боятся — значит, уважают». Бред это. Когда боятся, то люди ненавидят, не важно кого, хоть начальника или собственного отца. Родители… От этого слова сразу же на секунду останавливается сердце. С детства меня и сестру заставляли уважать этих «представителей», как и банально старших. А зачем мне уважать быдло? Только из-за того, что оно на тридцать лет старше меня? Уважение нужно заслужить поступками, а не цифрами в паспорте.       Я много о чём думал, когда смотрел на холодное тело матери, а затем уже и отца. Да, я плакал на похоронах, но не из-за жалости, а из-за частички потерянного детства. Эти люди любили меня, правда любили, но я всё равно ненавижу их. Мать ни разу не извинилась передо мной и даже не звала на обед. Может, за это её Бог и наказал, поэтому она за месяц сгорела, как свеча на праздничном торте? Кто я такой, чтобы думать об этом? Никто, абсолютно никто. Я учёл свои ошибки, понял, что не всегда бываю прав. Но меня не боятся жена с сыном, не закрываются в ванной, когда я возвращаюсь домой. Как люди вообще могут поднимать на друг друга руку, особенно на близких? Больные люди, с которыми попросту страшно общаться. — Что-то долго яму закапывают, — сообщила жена, посмотрев на меня самыми прекрасными глазами. — Устали ребята, мы ведь у них не первые за день, — спокойно я ответил, прислонив любимую к себе, — да и зима на улице, что тоже даёт свои плоды.       В её объятиях мне так хорошо… Я хочу уберечь нашу любовь до самой смерти, хочу, чтобы нашу жизнь забрало жаркое лето. Лена у меня как раз его любит: говорит, что летом можно надевать минимум одежды, ездить на море, есть мороженое и наслаждаться запахом полевых цветов. Она права, абсолютно права. — Знаешь почему я люблю зиму? — неожиданно для себя спросил я. — Почему? — задала она вопрос в ответ. — Потому что только твои объятия по-настоящему могут согреть меня в холодные дни…

***

      Уже темнело, а люди не спешили приходить. Я следовал завещанию отца, и первое, чего он хотел — пригласить всех друзей и родственников на похороны. Естественно, четверть из них не пришла, поскольку зима — разгар переломов и болячек. Ну, я же не Иисус, чтоб лечить больных, ведь так? Многие родственники не попрощались с усопшим, но пришли поесть. На нас всех хватило одного стола, поскольку нас было шестнадцать человек. Этот ресторан родители любили и, в принципе, я их понимаю: здесь прошло их первое свидание, а мать знала прошлого хозяина (отца теперешнего) лично.       Алкоголь размели практически сразу, что меня раздосадовало: вновь траур превратят в пьянство. Я решил опередить недалёкие вопросы людей, поэтому быстро схватил куртку с шапкой и вышел на улицу.

***

      Давненько меня не было в этой части города. Сколько мне было, когда я съехал с родителями отсюда? Лет четырнадцать, а, может, пятнадцать? В любом случае не видели эти дворы моей персоны достаточно долгое количество времени.       Во многих домах горел свет, хоть это и естественно, ведь когда я в последний раз смотрел на часы, то на них было 15:34. Многие люди ещё работали, и мне казалось, что только я стоял возле ступеней, раздумывая о таких глупых вещах. «Почему меня должны волновать другие?» — спросил я у себя, пока спускался по ступеням.       Я старался не упасть — это, как минимум, будет больно и неприятно. Признаюсь, мне бы хотелось лечь на снег, но в каком-нибудь месте, где меня никто бы не мог потревожить кроме моей семьи. Ночью я бы лежал, а днём бы играл с женой и сыном в снежки. После игр мы бы слепили снеговика, который сделал бы нас самыми счастливыми. Жаль, что со мной в детстве никто не играл в снежки и не лепил снеговика, наверное, с этими играми я мог бы быть счастливее.       Мне стоит простить родителей, но я не могу. Они были людьми со своими плюсами и минусами, но пьяный дебош навсегда останется в моей голове, как и слёзы маленькой сестры. Сначала пил только отец, а затем к нему присоединилась и мать. Конечно, всем было плевать, ведь это уже стало нормой в наших кругах, но добрые люди до сих пор есть на свете. Нужно вернуться в ресторан и поблагодарить дядю с тётей, поскольку они не дали вырасти мне козлом. На их похоронах я буду плакать по истинной причине: по ним. Боже, дай прожить им до ста лет, позабыв о болезнях различных, как физических, так и психологических.

***

      Я вернулся в ресторан, но сказать что-либо дяде с тётей побоялся. Я поспешил к выходу, но жена подошла ко мне и недовольно произнесла: «Иди, подмени меня, я уже устала с ними общаться!». — Странно, я думал, что ты вытянешь, — ухмыльнувшись, произнёс я, снимая шапку. — Ну, не могу я общаться со столькими людьми сразу, — чуть грустно ответила любимая. — Лен, всё хорошо, к тому же, скоро будем собираться, — мягко высказал я, положив руки на её плечи. — Что же, раз ты говоришь, что всё хорошо, значит, и это и правда так.       Ты даже не представляешь насколько всё сейчас хорошо: снег за окном, тепло в помещение. Мы стоим с тобой одни в комнате, пока в другой полно пьяных людей. Но что-то терзает моё сердце, неведомое чувство обиды и радости, вещи, о которых я сожалею… — У тебя слеза на щеке, — с добротой обратилась любимая ко мне. — Это от этого проклятого воспитания, — прорвало меня. — Почему я должен горевать за алкашом, который пользовался тем, что был сильней и старше меня? Мне говорили, что нужно уважать старших, а они уважали меня, когда видели страх в моих глазах? Уважали меня, когда я просто существовал, а не приносил им пользу? Да, я, наверняка, козлина, думающая лишь о себе и своём благополучии и я мог бы это отрицать, но разве кто-то не хочет быть счастливым?       Лена обняла меня и начала гладить по спине. Я словно окунулся в детство, вспомнив, как меня мать ещё любила. Она могла сидеть со мной часами и читать мне с сестрой Библию. Она говорила, что я очень хороший мальчик и с меня должен вырастить такой же хороший человек. Не знаю насколько она была права, но я явно не самый плохой на этой планете. — Я люблю тебя, — шёпотом произнесла любимая, — наш ребёнок не будет страдать, мы отдадим ему всю свою любовь. Тебе не нужно что-либо доказывать, чтобы я или наш сын тебя любили. Я хочу всегда быть рядом с собой, только не плачь, пожалуйста, пожалуйста… — Спасибо, — так же шёпотом сказал я, — Думаю, без тебя этот мир остался бы таким же, каким он был для меня в юности. Я ведь тебя тоже люблю, очень сильно люблю. — Давай тогда уйдём отсюда. — Давай, я всё равно всё оплатил, но только что мы людям скажем? — Плевать на них, как и им на нас.       И мы ушли без единого слова, позабыв мой шарф на спинке стула. Его, конечно, позже вернули, но когда я его увидел, то почему-то почувствовал смешанное чувство ненависти и любви. Пусть он будет напоминать мне о тех днях, когда я в очередной раз понял, что выбрал на своём жизненном пути правильных людей.