Несмертный

Грязная кровь на горячих плитах. Здесь убивай или будь убитым, здесь Колизей — колыбель забытых, павших за честь в бою. Смерть здесь пирует ежеминутно, всех забирает: босых, обутых, бедных, богатых, глупцов и мудрых, жатву несёт свою. Можно пред смертью грозить, бояться, бить, до последних зубов сражаться, грезить, молиться и унижаться, если твой час настал… И потому-то Арес мечтает, будто он смертным однажды станет: выйдет сражаться, клинок сжимая, кровью напьётся сталь. …Люд горячится всё веселее, солнечный блик на железе тлеет. Молча ступая по Колизею, шаг отсекал Арес. Бог, но в обличье — обычный воин, столь смертоносен, сколь и спокоен; выковал меч, чтобы стать героем, биться на смерть честь. Сквозь крики и боль виден каждый атом, он больше не бог, ничего не свято тому, кто назвал себя «гладиатор», кто сердце отдал своё. Клинок смертоносен и взмах как буря, блистает Арес и народ ликует, криком приветствуют поцелуи воины клинка его. Против него сотни сотен смелых, но вряд ли они что-то могут сделать: если уж жнец принялся за дело, — прочим конец настал. Толпа разрывается громким лаем, трупов никто уже не считает, Арес не бессмертен, — но неприкасаем, тысячи битв видал… Счастлив Арес, оказавшись в битве, крики послужат ему молитвой, глаз его режет острее бритвы, остался последний враг. Юный и злой молодой воитель молча глядит на свою погибель, знает, что скоро умрёт, но всё же ровно чеканит шаг. Что-то иное в его покое, что-то божественное — такое, с чем не сравнится ни шут, ни воин, ни Цезарь, ни целый Рим. Тем интереснее для Ареса: он переносит на ногу вес, и — рвётся в сражение сын Зевеса, клинок занеся над ним… Бьётся железо с другим железом, бьётся мальчишка почти — с Аресом, замерли люди и даже Цезарь маску забыл свою. Вспыхнула молния золотая, небо разрезав до самого края, быстрый клинок тишину взрезая, цель отыскал свою… Проткнут Арес: сквозь живот и спину меч человечий вонзён — и вынут. Скоро его телеса остынут, с позором проигран бой. Кровь вырывается на арену, сыгран спектакль — закрывайте сцену. Корчится в муках сын Зевса, бледный, но всё же ещё живой. Он зажимает рукой прореху, всё ещё дышит, и с тихим смехом вопрос задаёт, заглушая эхо: — Кто ты такой, малец? — Я твой судья, и твой враг старинный, — слышится голос ему всесильным. Арес холодеет: пред ним — Афина. А перед ней — Арес. Чистая кровь на холодных плитах. Он был бессмертным, — теперь убит он. Был беспощадным, теперь избитый, выронивший клинок, в миг свой последний сжимает пальцы; тот, кто погиб, не умел бояться, кто победил — получил овации… и Колизей у ног.