Как воздух

Она свернула в закуток коридора подальше от шумной толпы одногруппников, украдкой зевнула и остановилась тяжёлым, неподвижным взглядом на низком, по колено, пыльном окне. Далеко внизу, у подножия высотки главного корпуса университета, по оживлённому кольцу дорожной развязки сновали без остановки легковушки и автобусы, а троллейбусы, по обыкновению, огибали окружность медленно, с преувеличенной осторожностью, как брюхатые тараканы, — лишь бы не уронить неуклюжих, напряжённо встопорщенных своих усов и дотащиться до ближайшей остановки, раньше срока не разрешившись от бремени многочисленным племенем бестолкового пассажиропотомства. Она всегда любила созерцать эту панораму с позиции высших сфер мироздания, но сегодня раз за разом уличала себя в том, что не видит перед собой ровным счётом ничего, кроме той самой бездны, которая разверзлась у неё внутри: шагни — и дна не будет. — Привет, — раздалось из-за спины, и она вдохнула поглубже, пытаясь собраться. Говорить не хотелось ни с кем, как не хотелось и демонстрировать себя: не по обыкновению лучисто улыбающейся, а такой — неживой, безвольно опустившей руки. — Привет… — откликнулась невыразительно, почти беззвучно, нехотя обернулась и без выражения уставилась в дальнюю стену сквозь окликнувшего её парня. «Заметно или нет?» — он подошёл, пожалуй, достаточно близко, чтобы иметь возможность разглядеть мельчайшие детали её облика. Шутка ли — плакать третьи сутки подряд. Как начала в субботу с утра, так до понедельника и не остановилась. Нет, передышки случались: когда она залпом опрокидывала в себя растворённое на дне стакана успокоительное нечто, в душе на время воцарялось умиротворение пополам с равнодушием, тело наливалось усталостью и необоримым желанием уснуть, но получало так необходимую в повседневном обиходе способность ходить, разговаривать и даже улыбаться без спецэффектов в исполнении нервной системы. Резонный вопрос — надолго ли? До следующего «залпом». Вот и сейчас: какой-то десяток минут назад она ещё ощущала внутри себя мягкое, блаженное ничто, нарушаемое лишь искорками покалывания в лёгких при попытках вдохнуть поглубже — и вот уже за грудиной встрепенулось что-то живое, обожгло изнутри, заворочалось спросонья, расправило крылья и ударилось пойманной птицей о рёбра — ещё совсем слабо и неуверенно, но… Она знала, чем это закончится, и хотела поскорее уйти. Как можно быстрее сдать дурацкий зачёт и скрыться подальше от посторонних взглядов. Жаль, не от себя. — Ты откуда? — не будь она старостой, вряд ли вспомнила бы даже его имя. Третий год на одном потоке, а всё общение уместилось лишь в короткие попытки с его стороны уточнить распорядок сдачи долгов или скопировать тетради с лекциями. Правда на сей раз матёрый прогульщик, кажется, умудрился переплюнуть самого себя. — А-ай!.. — он растянул губы в смущённой улыбке — дескать, так вышло, и каким-то досадливо-извиняющимся жестом взмахнул рукой: — Где я только не был!.. Мы с Витькой… — далее последовал короткий экскурс в недавние путешествия этой неразлучной парочки по городам и весям. Дальнобой — дело выгодное и нескучное для того, кто, кажется, родился с «баранкой» в одной руке и рычагом переключения передач в другой. «Неужели, не заметно?» Её лицо — редкая удача — обладало удобной способностью в считанные минуты избавляться от следов пережитых эмоций и при незначительном волевом усилии возвращаться к обычному своему жизнерадостному виду, поэтому лишь внимательный взгляд мог уцепиться за чуть покрасневшие белки глаз и едва уловимую припухлость черт. Недосып — всю ночь корпела над лекциями, а может, аллергия — тополиный пух полетел. Она бы нашла чем объяснить свой нездоровый внешний вид, но всё же попыталась улыбнуться — оправдываться не хотелось так же сильно, как не хотелось смущать подошедшего к ней с разговором. Сплетни? Злорадство? Не та пища, которую хотелось бы скармливать жадной до горячего публике, но этот парень, кажется, был не из тех, кому интересны скупые на развлечения учебные будни. Вообще-то он, скорее, принадлежал к числу тех студентов, которые как воздух — вроде и числятся, но никто их не видит. По крайней мере до тех пор, пока не запахнет жареным. — Вы с Витькой в долгах как в шелках! Мне в деканате за ваши головы награду назначили! В курсе? — Уже да, — он снова неловко улыбнулся, заметно краснея и щеками, и даже ушами. «Блондин, что с него взять!» — она тоже не смогла удержаться от улыбки — не такой вымученной, как все остальные. Здоровенный детина — и такие вот безыскусные повадки ребёнка. — Я, собственно, поэтому и… — смущённо продолжил он недосказанностью, в которой легко считывался намёк. — За лекциями? — со вздохом озвучила она первое, что лежало на поверхности. — Да ладно… — ответ — удивительно — пошёл вразрез с ожидаемым. — Потом. Зайти хотел узнать хоть, чего да как с курсовиком и с «лабами». Без них Рихтер же всё равно не допустит… — Ну как знаешь, — вздохнула она, физически ощущая, что силы поддерживать интерес к разговору иссякают. Враз навалившаяся усталость, как будто полностью исключила тягу к общению из числа потребностей, оставив лишь стойкое желание прислониться спиной к твёрдой опоре и хоть на десяток секунд прикрыть глаза. Разговор на этом месте, ей казалось, можно было считать исчерпанным — вникать в способы выживания особо злостных прогульщиков у неё не было ни сил, ни интереса. Отвернуться бы обратно к окну и попытаться таки совладать с приступом панической атаки, пока ещё не до конца упущены шансы подавить его в зародыше. Он не уходил и уходить, похоже, не собирался. Продолжал с улыбкой рассказывать что-то о себе, о приятеле своём закадычном, с которым, кажется, не имел привычки расставаться вовсе, который только сегодня волей случая куда-то запропастился, о том, как таксовал на безденежье, о том, как ломался на бездорожье да по непогоде его рабочий «газон», о том, как весело было прошлым летом подвизаться на кондитерской фабрике: — Нет, серьёзно, хочешь, я помогу тебе устроиться туда на лето? Будешь пряники украшать! Ты же рисовать умеешь? «Умею, — задумчиво кивнула она в такт упоминанию о своём с некоторых пор позаброшенном хобби, — ты даже не представляешь, до какой степени люблю…» — А если и не умеешь — ничего сложного, там быстро научат, и компания классная! — живо подытожил он и, вполне удовлетворённый слегка ошарашенным, полным сомнения взглядом в ответ, продолжил рассказ о том, что сам с пряничным цехом уже завязал, и возит теперь по области продукцию местного пищекомбината: — Я однажды вёз груз с ягодным концентратом который туда добавляют, и одна из бочек протекла. Представляешь, что было?! Я и сам не ожидал… «Что? Что же там всё-таки было?» Была, кажется, дыра в полу фургона, но это не точно. Она слушала, едва вникая в смысл услышанного, и с преувеличенным вниманием разглядывала «ёлочку» паркета на полу, отделку собственных туфель, его, курчавого, румяного, светлоглазого и светло-веснушчатого, высотой под потолок — полную противоположность смуглому, щуплому, невысокому Витьке, очками и интеллигентными усиками отдалённо напоминавшего молодого Чехова. «Почему ты не уходишь? Почему ты со мной говоришь? Мы ведь с тобой едва знакомы. Неужели у меня настолько убитый вид, что даже глубоко постороннему человеку с кучей собственных проблем совестно оставить меня без присмотра?» Так или иначе, он не уходил, не теряя энтузиазма вытягивал диалог за двоих. Ей не хотелось диалога и не хотелось говорить, но она говорила. Ей не хотелось улыбаться, но она улыбалась, только бы никому больше в голову не пришло, что тошно ей сейчас до перебоев пульса, и удавиться хочется, и на этом, пожалуй, всё, — достаточно уже тех, кто точно знал. Удавиться действительно хотелось, но, нет, не в прямом смысле — в переносном. Она ни за что не смогла бы объяснить, как такое убийственное самоощущение умудряется сосуществовать с её жаждой жизни, жаждой радости в жизни и по-детски наивной верой в лучшее будущее. Непостижимым образом — умудрялось. — …раз и навсегда запомнил: выходишь из машины — бери ключи с собой. Никак не иначе. Только представь: зима, мороз, снег, а мы с Витькой в шортах и шлёпанцах — в салоне же Ташкент! — бегаем вокруг запертой машины, как два дурака, а внутрь попасть не можем! Прямо на трассе, в сотнях километров от дома! — Ну и что вы делали в итоге? — не удержалась она от любопытства, представив в красках описанную картинку. — Да как — что… Стекло выдавливали. Что нам ещё оставалось — не замерзать же! Он отвечал со всё той же ласковой, слегка застенчивой улыбкой, как будто действительно был рад найти благодарного слушателя, а она внезапно поняла, что ей больше не хочется тишины и смотреть в окно — ей хочется слушать его и дальше, ещё и ещё, как слушают размеренный монолог случайного попутчика под баюкающий перестук колёс.

***

Ни он, ни Витька не смогли одолеть ту сессию даже на серии осенних пересдач. Разъярённый разгильдяйством третьекурсников Рихтер вознамерился пойти на принцип — и пошёл. Исключить сразу половину группы деканат ему, конечно, не позволил, но пару козлов отпущения отыграться выделил — чтобы другим неповадно было. — И как они теперь, а? — искренне сокрушалась она, услышав новость о том, что их группа так запросто потеряла ещё двух бойцов. — Ведь они ничем не лучше тех, кому позволили в итоге сдать! И долгов за ними ничуть не больше! — Вот так вот, — грустно вздыхал в унисон Ник, её новоиспечённый ухажёр из одногруппников. — Показательная порка. — Это не порка, это суд Линча уже. Куда они теперь? В армию? — Может, восстановятся ещё. Они, вроде, хотели на машиностроительный, к автомобилям поближе, хотя Витька говорил, не оставляет надежды совладать с Рихтером в следующем году. — Слушай, а ты хорошо их знаешь? Общались до того, как наши группы слили в одну? — Да как сказать… Немного. Они неплохие ребята, весёлые, всегда вдвоём и всегда что-то своё мутят на стороне. Хочешь познакомиться? Можно в пиццерию как-нибудь. Заодно узнаем, как у них теперь дела. В пиццерию, так в пиццерию. Вопрос, оказалось, не стоил выеденного яйца. Витька, оказалось, как документы забрал, так сразу подался домой в соседний регион. Каким только ветром его занесло из одного заштатного областного центра в другой, ничуть не крупнее, не богаче, не примечательнее, осталось тайной. Зато друг его закадычный, лишённый привычного общества, за предложение встретиться ухватился с радостью. Пришёл не один — с девушкой. «Мы такие разные — и всё-таки мы вместе», — они могли бы стать ещё одной наглядной иллюстрацией некогда популярного рекламного слогана. Лера — так её звали — создавала удивительный контраст со своим партнёром и была настолько же мила и миниатюрна, насколько брутален и грандиозен был он. На благодатной почве внешних формальностей Лера любовно взращивала плеяду породистых комплексов. Впрочем, выяснилось это много позже, а тогда… Не будучи классической красавицей, Лера ставила на женственность и ласку — беспроигрышный вариант, и благополучнее пары, казалось, ещё поискать. В ответ на вопрос, давно ли эти двое вместе, прозвучала такая сумасшедшая цифра, что становилось понятно — ещё со школы. Первая встреча прошла легко и непринуждённо и потянула за собой новые: шашлыки, рыбалки, катания на лодке с водными лыжами, совместная поездки в аквапарк и в лес на турбазу. — Он же никуда со мной не ходит, — горестно вздыхала Лера в приватных женских беседах, которые постепенно стали такими же привычными и естественными, как и совместные прогулки пара на пару. — Да разве? Ты не преувеличиваешь? Мы ведь с вами буквально на прошлой неделе… — в ответ на жалобы получалось только искренне удивляться — Вот именно! Только с вами, дорогая! А сам он никуда со мной не ходит, — продолжала свои излияния Лера, теперь уже на правах подруги выдавая уйму мельчайших подробностей о том, как конкретно и в чём не угодил ей её парень. «Он ничего не хочет…» «Ему бы только…» «Ты не представляешь, какой он на самом деле!..» Со слов Леры, её парень выглядел неблагодарным и до безобразия чёрствым. Представить это на полном серьёзе было сложно, как, впрочем, и поверить тому, что всё услышанное от начала до конца — беспринципная ложь. Двоякие ощущения. Анализируя взаимоотношения внутри их теперь уже достаточно тесно сплочённой четвёрки, она могла честно признаться себе в том, каким-то загадочным, но при этом абсолютно естественным образом, её мнение относительно того, куда́ идти, ка́к идти, чем заняться, и идти ли вообще куда-нибудь, стало решающим. Не слишком лёгкая на подъём, склонная к размеренности и замкнутому образу жизни, она каким-то магическим образом почти не сопротивлялась предложенным им авантюрам. А ему, казалось, доставляло истинное удовольствие затевать всё новые и новые приключения. «Быть готовой через час? Да я же только встала. Что? Резиновые сапоги? А они у меня есть? Ну ладно…» Ник и Лера автоматически соглашались на всё. Один — полный восторга и мальчишеского послушания идеям более опытного товарища, со всем своим оптимизмом и тягой к смене обстановки, другая — уныло, неровно и даже нервно, являя собой яркое воплощение меланхолии и пессимизма. С опытом многих, многих совместных встреч выяснилось, что Лера обожает роль жертвы — умело находит зацепки и вырывает из приятного контекста самые пустяковые неприятности, чтобы раздувать из них стихийные бедствия, сравнимые по масштабам с апокалипсисом. Деликатная, по-детски доверчивая, нежная фиалка оказалась способна отравить своим участием любое самое радостное настроение и мероприятие. Закрытое субботним вечером отделение банка аукнулось всей компании натянутыми разговорами и неловкими взглядами длиною в весь пикник. Так некстати «уведённые» в аквапарке шлёпанцы, определённо, стоили представления в стиле «нет-нет, вы, купайтесь дальше, если вы настолько равнодушны к моей скорби» и «нет-нет, новые тапочки меня не утешат». На самый худой конец, если неприятности совсем не желали происходить сами собой, их появление можно было самую малость спровоцировать и умело подтолкнуть в нужном направлении. Хотя бы нелепой и незначительной, но приличествующей случаю травмой, но всё-таки вынудить окружающих к активным и продолжительным утешениям безутешной. Самым бесчувственным из равнодушных, разумеется, всегда становился он. И если на большой сцене перед зрителями регулярно давали как по нотам отрепетированные обиды с последующим вымогательством особого внимания, то за кулисами, в отсутствие благодарной публики, сезон за сезоном давали исполненные трагизма скандалы. Те, которые с оскорблениями, слезами и картинными жестами вроде возвращения ключей от квартиры, в которой они никак не могли поселиться вместе, потому что никак не могли перестать что-то делить.

***

— Я правда не понимаю, что ей нужно. Всё, вроде бы, нормально, а потом вдруг… Не знаю, может, погода портится? На неё что-то находит, и она начинает чего-то от меня хотеть. — Ну как… Понятно же, чего она хочет. И хочет она этого постоянно. — И чего же? — Определённости. Сколько раз ты собирался на ней жениться? — Ну… Много, да. Каюсь. — И-и-и?! Ты удивлён, что она психует? Обманутые ожидания рождают навязчивые идеи. Ей нужны гарантии, это же очевидно! — Ну никак я не могу взять в толк, при чём здесь штамп в паспорте! — При чём? Знаешь, сложно объяснить, но я понимаю, при чём. Чисто по-женски её понимаю. Во-первых, получается, ты всё время обещаешь, но никак не можешь выполнить. Это не может не раздражать. Во-вторых, девочки с детства представляют себя принцессами и ждут принца на белом коне, а не… Не вот это всё, — женская солидарность в действии. — Это всё? — озадаченно переспрашивает он. — Ну да. Получается как на базаре. Сначала нужно всё тщательно примерить, пощупать и попробовать, а уж потом выбирать, покупать или нет. Я как прагматик очень даже понимаю эту практику, но как романтик не хочу чувствовать себя палкой докторской колбасы. С этой позиции я сама на свои отношения в последнее время часто смотрю и задаюсь вопросом: вот вроде бы, оно всё и неплохо, но этого ли я хочу на самом деле? Точно этого? Или я держусь за отношения из привычки и страха отпустить синицу в погоне за журавлём, которого даже на горизонте нет? Проблема в том, что я не знаю, будет ли завтра? Или, наоборот, в том, что всё я знаю слишком хорошо, и перспектива перестала казаться заманчивой? Ладно — год, ладно — два, даже три… А если эпопея с обещаниями и беспрестанными поисками себя затягивается на четыре года, пять, десять лет — это вообще любовь? — Не знаю. Правда не знаю. Вот представь, ты просыпаешься утром, садишься на постели и ищешь ногами свои тапочки. Они всегда на месте, где ты их оставила с вечера, и ты их надеваешь не глядя. Не потому что нравятся, не потому что красивые. Даже не потому что удобные. Просто так есть, так правильно, ты так привыкла. Можно, конечно, попробовать выкинуть старые тапки и купить новые, вот только будут ли они чем-то лучше? — Не будут? — Даже пробовать не хочется. Не горит. — Тупик какой-то. Я могу понять тебя, но и её я тоже понимаю. Хочешь что-то изменить — бери и меняй. Не хочешь ничего менять, так женись уже и не трепи нервы — ни себе, ни ей. Шутка ли — столько лет вместе. Будет ей стабильность — глядишь, и скандалы улягутся. Придёшь с работы домой — а там тебе и ужин, и уют. Как сам хотел. Куда уж проще. — Вот и я не понимаю, куда проще?! Что ей мешает начать прямо сейчас, без штампов?! Я не понимаю, чего ей не хватает! — Определённости, — разговор заходил на десятый круг.

***

— Ну что, Лер, рассказывай, как тебе в статусе жены? — А знаешь, хорошо, — Лера выглядит счастливой и спокойной, как никогда раньше. — Что-то изменилось по факту? — Конечно. Я столько лет боролась — и наконец получила результат, — вот оно сытое удовлетворение истинного победителя.

***

— Я не для этого столько лет боролась за него! Так что теперь я его никому не отдам! — года не прошло, и куда только былое умиротворение делось? — Лера, что случилось? Разве ж я пытаюсь его отобрать? Зачем мне? — А что я должна думать, когда он в выходной с утра, оказывается, уехал к тебе и меня не предупредил, а ты у меня даже разрешения не спросила! — истерика обыкновенная в действии. — Лер, не ко мне, а к нам. Нас тут много. Переезд — дело такое, помощь правда нужна. И… Мне правда нужно спрашивать у тебя? Вы бы разобрались между собой, поговорили… — Ты появляешься только тогда, когда тебе что-то нужно! От тебя нет никакой пользы. Кому нужны такие «друзья»? «А ведь действительно, какая от меня польза?» — милый разговор, от которого не хватает сил отдышаться ещё недели две. «Неужели Лера настолько глупа, что не понимает, как он отреагирует, если узнает о её попытках рассчитать его друзей на нужных и ненужных и избавиться от последних? Или же умна настолько, что понимает: я никогда и ни за что не расскажу ему о случившемся? Семья важнее, а мне действительно пришло время отойти». *** «Есть друзья, как еда — каждый день ты нуждаешься в них. Есть друзья, как лекарство, ищешь их, когда тебе плохо. Есть друзья, как болезнь, они сами ищут тебя. Но есть такие друзья, как воздух — их не видно, но они всегда с тобой», — цитирует он кого-то мудрого из сети. И что-то в этом есть. Неважно. Переписка — новый способ общения, новый формат реалий. Редко. Странно. Неуклюже. «Ты помнишь, как мы с тобой в первый раз разговаривали? Для меня до сих пор загадка, почему ты ко мне тогда подошёл. Почему?» «Веришь, не помню…»

***

«Счастлив ли ты теперь там, где ты есть?»

***

Воскресенье. Лесная дорога. До города добрая сотня. Едва заметно засиневают сумерки. Машина встала наглухо. Генератор сдох, аккумулятор в голодной коме. «Любимая болячка» глубоко любимого авто. Слава высшим силам, сеть есть, без интернета и слабенькая, но телефон пока ловит. Пока. Голодную кому никто не отменял. Вызов: — Привет. Ты случайно?.. Нет? Ну ладно. Вызов: — …А, уже уехали? Нет, ничего. Придумаю что-нибудь. Вызов. Гудки. Отбой. Сумерки гуще. Поворот ключа наудачу, как лотерейный билет. Тишина. «Сколько же мы не виделись? Год? Два? Три?» Вызов: — Привет! — вместо штатного «алло». — Как дела? Как машинка бегает? — как будто не договорили максимум позавчера. — Привет. Я тут… — рассказ торопливый и сбивчивый, но без экивоков — батарейка едва живёт. — Не знаю, что делать. — Ну а чего ты переживаешь? Не переживай. Я уже выезжаю, — он улыбается — это слышно. Она улыбается тоже.