Крыши и откровения

Когда слова слетают с губ мальчика, Тошинори понимает, что он облажался. — Всё хорошо, Всемогущий, я понимаю. Я в порядке! — мальчик — Тошинори даже не расслышал его имени — собирается с духом, проводит тыльной стороной ладони по мокрому носу и улыбается такой фальшивой улыбкой, что она почти может соперничать с улыбкой самого Тошинори. Его заплаканные зелёные глаза ярко блестят на солнце, и сердце Тошинори замирает при мысли, что это он был причиной всего этого. Он разорвал мечты этого ребёнка голыми руками, и он даже не задумывался об этом дважды, слишком погружённый в факты и цифры. Он забыл, что это всего лишь ребёнок, а не взрослый, на которого он может просто вылить все свои самые глубокие проблемы или излить свои личные идеалы сегодня днём на крыше. Кто он такой, чтобы говорить ученику средней школы, судя по его форме, что: нет, он не может быть про-героем, как Всемогущий? Конечно нет. Никто не может. Он ещё раз смотрит на мальчика, тонкая губа малыша дрожит, когда его рот доблестно пытается сохранить фарсовое выражение счастья на веснушчатом, худом лице. Действительно, это душераздирающе видеть, и желудок Тошинори скручивается, что не имеет ничего общего с травмой, которую он бездумно показал мальчику. Почему он должен был так поступить, спрашивает он себя, грубо проводя рукой по лицу, костяшки пальцев всё ещё липкие от брызг грязевого злодея, которого он обезвредил всего минуту назад; отвратительно. Он стонет, когда снова осознает, что ребёнок перед ним чуть не лишился жизни из-за другого человека, бесчинствующего на улицах без уважения к жизни, а потом всё, что сделал Тошинори — это отругал его. Он зашёл слишком далеко. — Малыш, послушай, я… — Нет, н-нет, всё действительно хорошо, Всемогущий. В конце концов, вы правы! Я думаю… — голос мальчика понижается почти до шёпота, его трудно расслышать из-за ветра, который тяжело накатывает на крышу. — Я думаю, что все эти годы я как бы знал… На самом деле это не так уж и больно, клянусь. Это не хуже, чем я слышу каждый день от Каччана… поэтому всё в норме… Боже, — Тошинори не может этого сделать. — Малыш, как тебя зовут? — нетерпеливо спрашивает Тошинори. Он должен принести свои извинения. — Мидория… — Мидория, привет, приятно познакомиться, — бросается Тошинори, отдавая быстрый, вялый салют, прежде чем его рука опускается обратно. — Послушай, мне очень жаль, хорошо? Мне жаль, что я сказал это, и мне жаль, что я рассказал тебе обо всём этом, — он жестом показывает на всё своё тело. — Это не твой крест, который ты должен нести, и ты просто застал меня врасплох, вот и всё. Я боялся, что ты упадёшь насмерть, прежде чем я доставлю тебя на эту крышу, и никто никогда не видел меня таким раньше… — он делает паузу, чтобы перевести дыхание. — Я беру свои слова обратно, малыш. Но это тоже кажется неправильным. Он имел в виду каждое слово, его потребность быть в безопасности — помогать — быть героем настолько сильна, что заставляет его говорить суровую правду. Этот мальчик был бы съеден заживо на такой работе, как у Тошинори; он никак не может спокойно заниматься ею. Но, вероятно, был лучший способ донести эту мысль, чем то, как решил Тошинори. Мидория смотрит на него через голое бетонное пространство между ними, его ноги вытянуты, а плечи наклонены вперёд; язык тела того, кто устал, побеждён. Тошинори узнал бы этот взгляд где угодно. Через некоторое время мальчик снова шмыгает носом, в его глазах чуть меньше слёз, чем раньше. — Нет… думаю, что вы правы, Всемогущий. Это просто правда, о которой я никогда не мог слишком много думать. Желание быть героем — это всё, в чём я когда-либо был хорош, — Мидория грустно смеётся, и это звучит ужасно для ушей Тошинори. — Я думаю, я мог бы найти другое хобби. Я хорошо рисую. То, как говорит ребёнок, выглядя будто пытается обмануть не только Тошинори, но и самого себя, и всё звучит искусственно и фальшиво. Это вызывает красные флаги в сознании Тошинори, и он хмурит брови, когда подходит ближе, опускаясь на колени перед Мидорией. — Героизм — твоё хобби? Личные вопросы, вот так, Тошинори. И о, глаза мальчика загораются. — Да! Я смотрю героические бои в новостях и на улицах — если они происходят вокруг моего дома — и веду записи! Я записываю их боевые стили и дизайн костюмов с любыми улучшениями, которые я могу придумать для любого из них. О, у меня даже есть несколько идей для вашего костюма, Всемогущий! Хотя в последнее время вы были вне поля зрения общественности, — взгляд мальчика метнулся вверх и скользнул по животу Тошинори, — и я вижу почему… может быть, вы изменили дизайн с тех пор, как я видел вас в последний раз…- он внезапно замолкает, его возбужденное бормотание стихает. — Так что… Не берите в голову, Всемогущий. Ответ на ваш вопрос — да. То, как лицо Мидории сияло от его энтузиазма, быстро исчезает, снова скрываясь за плохой осанкой и опущенными глазами. Тошинори это ненавидит. Он не может отнять этот свет у этого мальчика. Он этого не сделает. Медленно, чтобы не напугать ребёнка, он кладёт руку на плечо Мидории, впервые видя, насколько потёрта его форма. Он полагает, что нападение злодея может быть причастно. — Я считаю, что всё это замечательно, Мидория. Я думаю, что у тебя острый глаз, чего нет у многих — полезный для многих вещей в жизни, включая работу. Я бы далеко не ушёл без хорошей наблюдательности. В конце концов, эти мышцы не могут делать всё, — говорит Тошинори со смешком. Он видит, что понемногу втягивает мальчика в разговор, по мере того как разговор становится легче, тело Мидории наклоняется вперёд с каждым словом. Его поклонение героями чётко написано на лице, и Тошинори согревает что-то внутри, когда он это видит, как это бывает со всеми детьми, которые смотрят на него снизу вверх. Тошинори улыбается. Но ему всё ещё нужно извиниться. — И думаю, что у тебя есть много навыков, которые помогут тебе в жизни, юный Мидория, — мальчик оживляется при упоминании маленького прозвища, — в том числе в твоём стремлении стать героем. Малыш, я знаю, ты смотришь на меня снизу вверх, и я действительно хочу, чтобы ты подумал о том, что я сказал, но ни один человек не имеет права указывать тебе, как жить своей жизнью. Если ты думаешь, что можешь быть героем, тогда попробуй. Просто… Пожалуйста, будь осторожен? — умоляет Тошинори, его лицо искажается от беспокойства. Он видел слишком много новых героев, которые выходили в первые патрули только для того, чтобы никогда не вернуться. Мир героев жесток и голоден, и этот ребёнок перед ним, чьё лицо медленно поднимается от чего-то такого простого, как то, что он, Тошинори, должен сказать, может стать следующей жертвой. Ему бы не хотелось этого видеть. Мидория взволнованно заикается: — Я понимаю, Всемогущий, я буду осторожен! Конечно! Тошинори может только надеяться, что Мидория прав. — Рад это слышать, мой мальчик… Его прерывает взрыв позади него, раздающийся где-то поблизости, и по какой-то причине это побуждает его взглянуть на свои карманы, вспомнив пару двухлитровых бутылок, которые он положил туда, чтобы задержать злодея до тех пор, пока Тошинори не сможет добраться до полицейского участка. Только для того, чтобы посмотреть вниз и дико похлопать по пустым отверстиям. — Fuck, — говорит он по-английски, но, судя по тому, как расширяются глаза Мидории, он, кажется, знает точное употребление слова. — Кхм, пора идти, мой мальчик, прости, что не могу остаться дольше. Я провожу тебя вниз? И когда они расстаются на улице, Тошинори направляется в район города, кишащий преступной деятельностью, с мыслью о своём сроке, а мальчик отправляется к себе домой, Тошинори задаётся вопросом, увидит ли он когда-нибудь снова юного Мидорию. Ему не нужно долго ждать, чтобы это выяснить.