Только целовать, руками не трогать

      Когда Яра наткнулась на собирающуюся на работу маму в ванной, та решила, что дочь еще не ложилась. На самом деле, удивительно было уже то, что они все встали в такую рань. Первым делом, продрав глаза после третьего будильника, Яра проверила сообщения в Телеграме и, только убедившись, что мальчики не проспали, заставила себя встать с постели.       Днем обещали тридцатиградусную жару, и это было, пожалуй, самое то после последних никчемных недель. Только увидев в лучах юного солнца лица Шуры, Яши, Коли и Толика, Яра кое-что поняла. Вот уже целую вечность назад в груди словно поселился рой пчел, жужжащих и надоедливых, то жалящих, то просто гудящих, но неизменно наседающих. С каждым днем, что они проводили порознь, притворяясь, что ничего не происходит, пчел становилось все больше, и они душили и сводили с ума своим ревом. И вот наконец, оглядев своих мальчиков, заспанных, но таких живых, Яра почувствовала, как в груди заплескались первые ручейки меда. Что за чудо быть самой собой.       – Энергетик будете?       – Выкинь, мы на природу едем.       – Я буду.       Ей было даже почти все равно на нарочито осуждающий взгляд, который бросил в ее сторону Шура, когда банка Монстра перешла в ее руки. Приятная покалывающая прохлада разлилась по горлу, Яра еще какое-то время держала глаза закрытыми, наслаждаясь вкусом. Позади что-то сказал Толик, и она обернулась, все еще не до конца веря в то, что они наконец-то собрались все впятером; что, хоть им еще предстоит о многом поговорить, теперь они никуда не спешат. Земля под их ногами больше не проваливается, каждый из пятерки готов подхватить другого, если кто-то начнет падать.       Верно оценив ее молчаливый взгляд, Толик повторил:       – Говорю, не баян, а нестареющая классика, – он ухмыльнулся, и только тогда Яра поняла, что сама стоит и как дура улыбается, не видя причин не. День обещал быть... Он просто обещал быть. И пока этого достаточно.       До остановки пешком было полчаса, и – о боги – как же тихо на улице летом в такую рань! На каждом шагу их приветствовали своим пением птицы, но помимо этого только изредка выезжала из какого-нибудь двора машина или проходила одинокая бродяжка. Шура без устали о чем-то рассказывал, активно размахивая руками и чуть не пританцовывая. Коля сказал, что он выделывается, – и с этим не поспоришь, но Яре было все равно. Вернее нет. Ей было очень не все равно, в том-то и дело.       Ближе к полвосьмому начало распаляться солнце. Оно любовно касалось макушки, щек и голых плеч, и Яра с забавой наблюдала, как пытается спрятаться от этих касаний Коля, но больше всего ей нравилось смотреть, как блестят на солнце Шурины рыжие волосы. Под определенным углом они становились цвета самого красивого заката, такие мягкие и пушистые, наверное, легче, чем перышко. И когда Шура оборачивался, то смотрел прямо ей в глаза, и в его взгляде плясали радостные искорки, которые по своей яркости могли бы соперничать с самим солнцем.       У остановки нашлось укрытие – на обочине дороги раскинулась сирень, уже давно отцветшая, но и без того источавшая чудесный сладкий аромат. Они сгрудились под ее листьями, наслаждаясь тенью и запахом.       – Держи, это тебе, – Яша протянул ей несколько сорванных веточек. Его глаза сегодня были скрыты под солнечными очками, но робкая улыбка давала надежду, что зря она так сильно за него переживала. – Можно засушить, будут долго стоять.       – Вот отстой, – простонал Коля, отвлекая Яру, когда она уже собиралась ответить, – нам, походу, тоже придется стоять.       Только проследив за его взглядом, Яра поняла, что он имел в виду автобус, который стремительно приближался к ним и явно был слегка переполнен. Тяжелый вдох поневоле слетел с ее губ.       – Ну вы бы видели свои лица. Вперед, а то за автобусом следом побежите!       И они побрели вслед за Шурой, все вчетвером не настолько бодрые, как он один.       В автобусе, на удивление, даже не было душно. Хотя это, пожалуй, заслуга Толика, который открыл форточку в крыше, еще до того как автобус тронулся с места. И все-таки, даже несмотря на досаду от того, что все сидячие места оказались заняты, было что-то особенное в том, чтобы равно утром ехать за город с еще сорока людьми, пусть в большинстве это и были бабушки и дедушки. Мысль о том, что в свои семнадцать они вот так проводят свои каникулы, почему-то вызывала улыбку.       – Смотри, – Толик мягко толкнул ее в плечо, показывая куда-то ей за спину. – Это Шурик, если бы на самом деле не бахнул Флэша перед выходом из дома.       На том конце автобуса сидел, привалившись к окну и прикрыв глаза, старичок, которого эта длинная поездка явно укачала. Яра прыснула со смеху и ткнула под ребра Шуру:       – Ты.       Тот сперва нахмурился, но потом расплылся в улыбке:       – Я подумал, ты про тетю в панамке. Она вообще-то милая, но слишком класснуху напоминает.       – Тетя в панамке это Толик, – вставил Коля, – у него такое же выражение лица, когда он хочет по-маленькому.       Толик сделал вид, что не услышал, но то, как на мгновение приподнялись уголки его губ, говорило само за себя. Яра ничего не могла с собою поделать: ее затопила надежда на то, что все еще может быть как раньше.       От остановки до участка мальчики побежали на перегонки, но ей было неудобно бежать по бездорожью в босоножках, так что вместе с Толиком они быстро остались позади. Он постарался подстроиться под ее шаг, а она взяла его под руку, запах стирального порошка от его одежды тут же пробился из-под шлейфа цветущих на участках растений.       – Либо у меня чесотка, либо я стал завтраком для комаров, – и он поскреб шею, словно в подтверждение своих слов.       – У Яши должен быть спрей, надо будет побрызгать, – Яра была так увлечена картиной раскинувшейся перед ней дачной жизни, что ответила почти на автомате. Толик промычал что-то, но ей не захотелось заполнять эту ненавязчивую тишину. В тишине лучше думается. А Толику, она догадывалась, было о чем поразмышлять.       Когда он прокашлялся, Яра приготовилась слушать. Сейчас ей придется быть храброй – для него.       – Я давно хотел попросить у тебя прощения, – начал Толик, его взгляд блуждал где-то далеко впереди. – У всех вас, вообще-то. Но начать решил с тебя. Ты не против?       Возможно, больше всего это нужно было услышать Яше, но Яра этого не сказала, лишь пожав плечами в ответ на Толин вопрос.       – Мне не стоило так пропадать. Шурик вас всех, наверное, с ума свел своими, – он сделал странное движение свободной рукой, – замашками тревожника. Но мне это было нужно, понимаешь? – Толик впервые повернулся к ней лицом, и Яра сильнее сжала его предплечье. – Столько всего навалилось, мне надо было побыть самому по себе, без вас, чтобы понять кое-что. Хотя для меня загадка, почему вы все еще хотите меня видеть. Лично меня от себя уже тошнит, – он попытался перевести все в шутку, но Яра бы ему ни за что не позволила.       – Перестань. Ты знаешь, что мы никогда не перестанем хотеть тебя видеть. Друзья иногда делают друг другу больно, но это не значит, что ничего нельзя исправить.       Они шли молча еще какое-то время, и где-то на периферии маячила мысль, что ни один из них понятия не имеет, как выглядит Шурина дача. Яра отбросила эту мысль.       – И что ты понял? – Толик рассеянно уставился себе под ноги, и Яра решила, что он не ухватил смысл ее слов. – Ты сказал, что тебе надо было побыть одному, чтобы кое-что понять. Что?       Когда Толик не ответил ей и после этого, она заметила, как по его плотно сжатой челюсти скатилась с виска капелька пота. В тот самый момент он пытался решиться на что-то очень важное. В конце концов, не одной ей приходилось, ведя этот разговор, быть храброй.       – Я понял, что мне больно быть тем, кто я есть. И что, чтобы заглушить эту боль, я заставляю страдать других, – Толик пожал плечами и на следующем шагу пнул валяющийся на дороге камень. От одного взгляда на него у Яры разрывалось сердце. – Так что теперь мне надо перестать испытывать эту боль.       – Давно это началось?       Фраза резанула слух своей больничностью. Быть геем – не все равно что прийти на прием в терапевту с болью в подвздошной полости. Не болезнь, не патология. Но слово не воробей.       – С той зимы, наверное.       – Когда узнал Андрей?       – Да. Или еще раньше. Но в последнее время стало совсем плохо. Яша тебе, наверное, не рассказывал, но я столько мерзостей наговорил. И потом еще Кирилл...       Сколько же всего оказывалось скрытым от их глаз. Яра смотрела на Толика и не могла понять, как же они это проморгали? Нет, хуже всего было то, что они все видели, просто предпочитали не замечать. Яра лично столько раз трусила, в последний момент решая не встревать в их отношения, боясь сделать только хуже. А оказывается, это бездействия нужно было бояться.       Она взяла большую Толину ладонь в свои руки, поднесла к груди, надеясь, что это как-то поможет с образовавшейся там тяжестью.       – Я просто хочу, чтобы ты не забывал, что в любой момент можешь прийти к любому из нас, буквально за чем угодно: за советом, за объятием, за тем, чтобы просто быть выслушанным. Ты не обязан оставаться один, хорошо? Пообещай, что будешь помнить об этом.       – Обещаю.       Яра так и не отпустила его руки, даже когда Толик притворился, что вытирает из-под очков пот. Они поддерживали свой неспешный темп, остановившись, только когда увидели на открытых воротах Колин рюкзак – значит, пришли.       Заметив Яшу, машущего им рукой, около белой теплицы, Яра едва не поморщилась. От нее не скрылось внимание, с которым Яша проводил Толину спину, скрывшуюся за дверью в домик. В голове не укладывалось, что можно, еще не окончив школу, быть настолько переломанным внутри. Тогда, лишь на одну секундочку, она позволила себе подумать: а что, если у этих двоих так и не получится во всем разобраться? Что, если однажды они останутся лишь воспоминанием, которым она будет делиться со своими детьми, когда те спросят ее о ее молодости?       А потом она поняла, что это неизбежно. Что именно это и произойдет лет через двадцать-тридцать, что нет смысла попусту об этом думать. Она выдохнула и позволила себе жить дальше.       – Если тебе интересно, то я выиграл, – Яша улыбнулся ей во все тридцать два и протянул кружку холодной воды, из которой она тут же сделала пару жадных глотков. – Коля запнулся о камень и порвал штаны, а Шурик... Ну, у него ноги короткие, – с легким пожатием плеч с Яшиных губ слетел добрый смешок. – А вы не особо торопились, м? – спросил он снова, когда Яра напилась, кивая ей за спину, хотя Толик уже несколько минут как зашел в дом.       – Наверное, он просто решил дать тебе выиграть.       – Неправда, ты знаешь, как медленно он бегает.       Они обменялись улыбками, и, боже, какой бы грандиозной лгуньей Яра оказалась, если бы сказала, что от одного этого у нее не выступили слезы.       Шурины родители уже как несколько лет строят беседку рядом с растущими на участке березами, обещая, что совсем скоро у них будет не дача с огородом, а загородный дом с садом... Ну а пока беседка стоит без крыши и мебели, немного заброшенная, словом, как раз то, что нужно, если хочешь, чтобы тебя на какое-то время потеряли.       – На самом деле, мы с Толиком поговорили обо всем, что происходило в последнее время, – сказала Яра, когда Яша постелил на деревянный пол беседки свое потрепанное худи. – Он извинился. И в целом, знаешь, после всего, что он сказал, я уже на него не злюсь.       – А ты злилась? – Яша выглядел искренне удивленным. Яра почувствовала, как ее брови невольно сошлись на переносице.       – Еще бы. То, что я за него переживаю, не отменяет того, что я прекрасно вижу, что творит он какую-то ерунду.       Воспоминания о бессонных ночах, проведенных в бессмысленных раздумьях, повисли в воздухе. Может, Яша об этом и не догадывался, но Шуре часто приходилось отвечать на Ярины звонки посреди ночи, когда та уже не могла в одиночку справиться с испытанием, которым были для нее страдания близких. Наверное, даже и лучше, если так. Ей бы не хотелось перекладывать эту тяжесть на Яшины плечи.       – Ну, рад, что он хоть с кем-то об этом поговорил, – Яшин голос прозвучал глуше, чем обычно, и он прокашлялся, поспешно добавляя: – Не знаю, что в тебе такого, Яр, но тебе очень легко говорить то, чего не скажешь никому другому, – он улыбнулся, подобрал с земли камень и пару раз подбросил его на ладони, но Яра не купилась на эту неуклюжую попытку сменить тему.       – Дай ему время. Рано или поздно, он поговорит и с тобой.       И она правда верила, что так и будет. Должна была. Как же иначе? Пусть ее назовут наивной, но верить в лучшее – ничем не хуже, чем что-либо еще.       Яша на мгновение задумался, потом невесело усмехнулся. Яра не отводила от него взгляда, пока он сам не поднял глаз и не встретил ее открытое, обезоруживающее сочувствие. Может быть, именно эта искренность заставила его сказать ей правду:       – Не знаю, сколько я еще могу ждать, Яр.       С легким покачиванием головы Яша выбросил камень в кусты. Насколько же проще было бы, если с такой же легкостью можно было избавляться от всех, кто причиняет тебе боль. Вот только иногда те, кто ранит сильнее всех, оказываются теми, кого тебе меньше всего хотелось бы потерять.       – Боже, почему расстаетесь вы, а плохо от этого мне, – Яра шмыгнула носом и только тогда поняла, что глаза-то у нее на мокром месте. Заметив это, Яша подсел ближе, и она с готовностью взяла его за руку, позволяя поудобнее устроить голову на своем плече.       – Потому что ты очень близко к сердцу принимаешь все, что касается тех, кто тебе небезразличен. Это не хорошо и не плохо, просто так есть. Но, если честно, именно это мне в тебе нравится. Ты никогда не остаешься в стороне.       А ты, Яша, всегда думаешь о людях чуть-чуть лучше, чем они есть на самом деле.       – Тем хуже, когда я ничем не могу помочь.       Яша тяжело вздохнул, и Яра это не только услышала, но и почувствовала по тому, как поднялась и опустилась ее голова. Они оба знали, что она имела в виду.       – Хочешь посмотреть, чему меня Кир научил? Шурик все равно выклянчил, чтобы я показал, так что, видимо, ты тоже приглашена на шоу.       Они оба очевидно вымотались после этого разговора, так что Яра без промедления схватилась за соломинку, когда Яша ей ее протянул. Здорово было бы вернуться к чему-то нормальному. Привычному. Она улыбнулась:       – Вот уж спасибо. Обожаю смотреть, как люди друг друга калечат. Хоть и понарошку.       Яша усмехнулся.       – Ну, я все-таки единственный сын в семье. Надо продолжать отцовские начинания.       От того, как он это сказал, у Яры во рту появился кислый привкус. Не как после того как съешь какую-нибудь гадость, но как когда посмотришь, как ее едят другие. Мерзко от этого не меньше.       Она выпрямилась, заставив Яшу убрать голову с ее плеча, и посмотрела ему в глаза так строго, как только могла.       – Ты ничуть на него не похож, и даже не пытайся спорить, – услышав, что Яша собирается что-то ей возразить, Яра повысила голос, потому что ей правда нужно было, чтобы он понял. – Ты никогда не пьешь, у тебя нет проблем с агрессией, ты ни разу в своей жизни не начинал драк, и даже если ты и злишься, то в одиночестве, запираясь там, где тебе попросту некому навредить. Хоть раз в жизни ты задумывался, почему мы все так тебя любим? Потому что в тебе спрятано так многое, Яш. Порой ты поступаешь так, как никто от тебя бы не ожидал, но при этом это все – ты. Ты не просто неудачник, который погряз в зависимости, ты гораздо выше и больше этого. Ты не унижаешь людей, чтобы тебе стало легче выносить собственное существование, как твой отец; ты выручаешь их. И в тебе столько терпения и сопереживания, и силы, но не такой, которая создана, чтобы запугивать, а такой, с помощью которой защищают и поддерживают. И ты даже понятия не имеешь, как это замечательно.       Внезапно она почувствовала, что сказала достаточно и еще какое-то время лишь в тишине смотрела на Яшу, который был удивлен ее речью не меньше, чем сама Яра. Они по-прежнему держались за руки, и почему-то это казалось забавным. Словно у Толи и Яши был один язык поддержки.       Еще через несколько мгновений Яша наконец заговорил:       – Может быть, тебе стоит это записать. Ну, чтобы я мог читать каждое утро как аффирмацию или что там читают, чтобы не слететь с катушек.       Маленький смешок затеплился у Яры в груди и она легко позволила ему спрыгнуть со своих губ. В Яшиных глазах блестели искры. Или, может, слезы. Но он улыбался.       – Ты шутишь, но я запишу, если понадобится. Ты знаешь, меня дважды просить не нужно.       И Яра говорила это всерьез, и оба это знали, так что все-таки у них все было хорошо. И когда Яша показывал Шуре, чему Кирилл его научил, то выглядел скорее гордым, чем пристыженным. И Яра даже отложила телефон, потому что – ну честное слово – кого она пытается обмануть? Ведь, когда Шура спросит ее, видела ли она, как здорово у него получился этот удар, она очень хотела ответить «да». //       После разговора с Ярой Толик то и дело ловил на себе ее взгляды. Может, она думала, что он не замечает, а может, ей было все равно, что он все прекрасно понимает, – как бы то ни было, он решил ничего с этим не делать. Хоть раз позволить кому-то приглядывать за собой, ведь, на самом деле, именно это ему и было нужно. Что-то значить для людей вокруг. Если сегодня эту роль готова была исполнить его лучшая подруга, он ей позволит. При мысли об этом в груди затеплилось какое-то чувство, которое, если прищуриться, может даже сойти за дальнего родственника искренней нежности. Да, пожалуй.       Отвлекшись от Яриных рук, крутивших колесико радио, Толик украдкой взглянул на Яшу. Тот сидел возле маленькой печки, вполоборота наблюдая за соседями на участке напротив. Те крыли теплицу, и получалось у них, по всей видимости, неважно, поэтому из открытого окна то и дело доносились красочные ругательства, которые здорово разбавляли тишину в отсутствие музыки и тем для разговора.       Яша сидел, положив ногу на ногу, скрючившись в позе остеохондроза, и Толик невольно подумал, как еще пару месяцев назад, будь они одни, он бы сел позади Яши, положив руки ему на живот, а подбородок – на костлявое плечо, и Яша бы откинулся ему на грудь, и Толик бы провел носом по его шее, и Яша бы засмеялся от щекотки. Сейчас при мысли обо всем этом невозможно было не поддаться сожалениям. Возможно, знай Толик, что им дано всего два года, он бы больше ценил то, что между ними было.       – В следующий раз надо просто привезти блютуз-колонку, – высказался Коля, когда Яра безнадежно развела руками, отключая хрипящее радио от сети.       – Я те дам блютуз-колонку! У нас тут дача, а не рейв. Какая дача без радио?       – Твоя, очевидно.       На это Шурик ответа не нашел; полемика была исчерпана.       Яра села на диван рядом с Толиком, жестом показывая, что двигаться вовсе не обязательно, но Толик все равно подтянул свой рюкзак поближе, догадываясь, что ей не захочется ютиться на самом углу. Она встретила его жест задумчивой полуулыбкой.       Боковым зрением Толик заметил, как Яша выпрямился и повернулся в его сторону. Однако когда Толик поднял глаза, чтобы на него посмотреть, оказалось, что конкретно до него Яше не было никакого дела.       – Кстати, Коль, забрал дед с почты письмо? – спросил он, голос чуть высокий, как будто не разговорившийся. На часах было уже за полдень, но Яша только недавно проснулся, после того как его сморил теплый чай и свежий летний воздух. Толик не совсем понял, какое письмо он имел в виду.       – Да отправил пару дней назад деду прощальное письмо. Не знаю, зачем, – объяснил Коля, да так спокойно, как будто это нормально, что все остальные в курсе того, что происходит, и только Толик словно спустился к ним со своей планеты, не зная таких важных новостей. – Хотя вообще-то знаю, – внезапно его тон посерьезнел, лицо похмурело. – Может, он и может в какой-то момент просто перестать мне писать и звонить, но я нет. Зато теперь в наших отношениях стоит жирная точка, и хрен с ним.       И вот так внезапно оказалось, что не один Толик этим летом пережил совершенно неожиданный разрыв, о котором совсем недавно не мог и помыслить. Иногда, когда слишком долго зацикливаешься на своих проблемах, кажется, что в твоей жизни все не как у людей, но порой надо просто поднять глаза с собственных ботинок и осмотреться вокруг. Может быть, кто-то рядом переживает что-то очень похожее, а ты об этом даже не подозреваешь.       – Ну так получил он его уже или нет? – снова спросил Яша. Если приглядеться, на правой щеке еще оставался след от покрывала, которое Шурик подстелил ему под голову, когда Яша уснул.       – А, – Коля как будто только тогда вспомнил, какой изначально был вопрос. – Да оно еще не дошло. Но когда получит, мне смс придет.       Шурик с другого конца комнаты радостно воскликнул:       – Специально заказным отправил, даже денег не пожалел, язва мелкая.       Яра прыснула со смеху, переглянувшись с Шуриком и рвано вздохнув, когда тот шутливо ей подмигнул. Яша тем временем искал на столе чистую кружку.       – Чья бы корова мычала-то, – цыкнул Коля, подходя к дивану и жестом показывая Толику, что пора бы и подобрать конечности. Контраст с Ярой Толика позабавил. – Ты, может, и старше, но чай тебе с верхней полки в магазине я достаю, – пробубнил он, да так тихо, что Шурик его и услушал-то вряд ли, но Толику все равно захотелось дать Коле кулачок. Тот отбил его, словно ни капли не удивленный.       На секунду Толик пожалел, что они не могут стать Кириллом и Мишкой, которые всегда обсуждали любую чепуху самым серьезным тоном, и им никогда не было неловко или странно. Они говорили даже тогда, когда один из них пытался свести все в шутку, даже если Толику это казалось неважным, они находили слова и ставили их друг другу как костыли, на которые можно опереться для следующего шага.       Толику почему-то казалось, что Коле сейчас бы не помешал такой костыль. Наверное, поэтому он сказал первое, что пришло в голову:       – Не думал, что дед может не захотеть забирать письмо, когда увидит имя отправителя? – Коля состроил безмятежную мину, но Толик увидел тот самый момент, когда его сердце, должно быть, сбилось с ритма. – Тогда его обратно тебе отправят. Что будешь делать?       – Отправлю снова. И пусть он снова получит извещение. А потом я, может быть, вообще курьером его пошлю, чтобы он его получил и смотрел каждое утро, боясь открыть, – на мгновение Коля оказался вне домика Шуриных родителей, где-то, где он на самом деле никогда не бывал, в месте, где жил его дед; в том самом месте, которое он предпочел своему внуку, который любил его и полагался на него все эти годы. Потом его взгляд вновь стал осмысленным, Коля моргнул и встретил Толин серьезный взгляд. – Потому что я не хочу быть единственным, кому больно. Пусть ему тоже будет больно, – и, о боги, как хорошо Толик знал это чувство. – Это плохо?       «Я плохой?» – вот что услышал вместо этого Толик. Уж он-то знал наверняка, он задавал себе этот вопрос столько раз, что даже самому себе признаться стыдно.       Он покачал головой, надеясь, что остальное Коля сможет прочесть в изгибе его бровей и ссутуленной линии плеч.       Когда Коля отпустил его взгляд и лег Яре на колени, давая понять, что разговор закончен, Толик только и смог, что закрыть глаза. Пока быть настолько уязвимым и одновременно не чувствовать себя незащищенным было невозможно. Короткая пауза – он отстроит свою защиту заново, и можно будет двигаться дальше.       – Я выйду ненадолго, – Яшин голос показался Толику мягким дуновением ветра. Хотелось слышать его еще и еще. Открыв глаза, он нашел Яшу встающим со стула, похлопывающим себя по карманам шорт.       – Кто-то обещал, что бросит курить, – вставила Яра, ее пальцы доплели короткую косичку из Колиных волос и тут же машинально ее распустили.       – И я сдержу обещание, – весело ответил ей Яша, походя переступив через Толины ноги. – Но не бросать же так резко, правильно? Надо постепенно, – и был таков.       Толик ни на секунду ему не поверил и по Яриному лицу прочитал, что не был в этом одинок. Она покачала головой, поджав губы, вся ее поза кричала, что этот диалог между ними не прекращался вот уже два года. Что до Толика, то он приходил к Яше после ссоры не со словами извинений, а с пачкой Кэмела, как если бы, накурившись, они могли вернуть все на круги своя.       Почему никто прежде не открыл ему на это глаза?       – Чел, перестань. Слышишь? Перестань, говорю, – Коля шлепнул его по бедру, и только тогда Толик понял, что тряс ногой как невротик, из-за чего в движение приходили все, кто сидел на диване вместе с ним. – Либо пересядь, либо сиди спокойно, тут люди отдыхать пытаются.       – А то ты устал, можно подумать, – фыркнул Шурик. – Вставай, сходи в теплицу за помидорами к бутербродам.       – К каким бутербродам?       – Которые я сейчас делать буду, тупица, – даже не глядя на него, Толик видел, как закатываются Шурины глаза. – Думаешь, я не слышал, как у тебя живот урчит? Ниче не делаешь, а жрешь за десятерых, – последнее он сказал себе под нос, но даже так все его услышали. Коля поднялся было с Яриных коленей, чтобы ответить, когда Шурик вдруг риторическим тоном спросил: – Слушай, может, у тебя глисты?       И с этого момента Колин рот не закрывался, наверное, с минуту, но Ярин хохот заглушал все, что бы он там ни говорил. Толик только серьезно пожал Шурику руку, когда тот забежал за спинку дивана в надежде спрятаться от Колиного негодования. Словно они снова в восьмом классе, второй или третий раз гуляют все впятером, и Толик только ищет свое место в этой компании, но уже догадывается, что застрял с ними плотно и надолго.       Может быть, именно их внезапное оживление заставило Яшу быстрее вернуться в домик. Он остановился в дверях, зажигалка еще зажата между пальцами (ему нравилось иногда просто смотреть на горящий огонь, особенно если не с кем было поговорить на перекуре), волосы в полном беспорядке (на улице, наверное, разыгрался ветер), брови нахмурены в смятении (что происходит?).       – Напомнить тебе, кто сожрал все семечки, пока мы шли к остановке? Тупая твоя рыжая башка...       – Ты, наверное, хотел сказать, светлая! Светлая твоя рыжая головушка, Шурик, которая позаботилась о том, чтобы я не умер с голоду. Ну подумаешь – глисты! Купим глистогонное, когда в город приедем...       С новым потоком ругательств и смеха Толик нашел лазейку и выскользнул из сжимающегося кольца Колиной злости. Пусть разбираются сами, у него и своих дел полно.       Под пристальным взглядом карих глаз Толик дошел до стола, взял две чистые тарелки и, протиснувшись мимо Яши на крыльцо, сказал:       – Пойдем, Шурик просил поискать спелые помидоры.       Звук скрипящих половиц, донесшийся из-за его спины едва ли успокоил разогнавшееся Толино сердце.       – По соседским участкам искать будем, что ли? – шутливо спросил Яша, догнав его уже на полпути к теплице. Его частые шаги отбивали в Толином мозгу четкую дробь, сердце стучало примерно в том же ритме. Попытка разрядить атмосферу вышла нелепой, но Толик оценил усилие. Хотя, раз уж на то пошло, усилием было даже сам акт согласия на эту маленькую совместную миссию. Они толком не разговаривали, и вот, когда Толик обратился к нему впервые за этот день, Яша уже пытался сгладить углы. Что-то внутри Толика перевернулось при одной мысли об этом. Неужели Яша настолько боялся порезаться об его острые края?       В теплице было душно, но не это удивляло. Удивляло то, как мало там на самом деле было места. Нельзя было и шагу ступить, чтобы не натолкнуться друг на друга. Толик заставил себя сделать глубокий вздох.       – Вон там есть красный, – Яша показал на другой конец теплицы, но с места не сдвинулся, словно прирос подошвами кроссовок. – Сорвешь? – наконец спросил он, когда тишина стала слишком очевидной. Толик чуть не ударил себя по лбу от раздражения.       – Да, сейчас.       По пути он нашел еще несколько спелых помидоров, все они отправились в одну из его тарелок, но думал он только о том, как в очередной раз не может – ради всего святого не может – подобрать нужных слов. Возможно, он переоценил себя, и извиниться дважды за один день ему пока не под силу. Кирилл предупреждал, что не надо требовать от себя невозможного. Наверное, стоит отложить разговор до лучших времен.       И прямо в тот момент, когда он уже почти смирился с тем, что извинение может подождать, Яша сказал:       – С Колей у тебя гладко вышло, – и Толик не смог найти в себе сил не посмотреть на него, стоящего на другом конце теплицы, но все равно буквально в паре шагов. Его руки свисали по бокам, но под Толиным взглядом он засунул их в карманы, немного нахохлившись. – Он явно расклеился после того, как я его про это письмо спросил. А ты заметил и дал ему об этом поговорить. Не ожидал от тебя такого.       И вот так запросто – все изменилось.       Яша сказал ту самую фразу, которая может одновременно ранить и тут же попросить прощения за это. То, какой смысл она несет, против того, с каким трепетом она произносится. Толик мог бы снова и снова слушать, как Яша ему это говорит. Потому что это значило, что Яше не все равно.       Яше не все равно, и он протягивал ему, Толику, соломинку, давая понять, что готов к этому разговору. Прямо здесь и сейчас. Толику нужно было только еще немного времени.       – Справа еще красный висит, – сказал он, и Яша не сразу понял, что Толик снова о помидорах.       Стоя спиной к нему, Яша сказал:       – Этот еще зеленый с другой стороны.       Тогда они вышли из теплицы наружу, где ветер проказливо играл с их волосами и трепал футболки. Толик знал, что им нельзя в домик, пока нет.       – Хочешь поесть клубники, пока никто не видит?       В ответ Яша молча пошел вперед него.       Толик старался держаться чуть на расстоянии, как будто, оставив между ними физически больше места, сможет уравновесить их внезапную духовную отчужденность. Они прошли мимо парника и теплицы, когда Толик заметил, что шаг у Яши стал у́же, реже, неторопливее. От внезапной догадки жар прилил к Толиным щекам.       Он не смел подойти ближе, а Яша приглашал его, не проронив ни слова давая понять, что хочет его в своем личном пространстве. Как глупо.       Хотя вообще-то раньше им это было так привычно, что Яша мог и не осознавать, что делает. Толик держался за эту мысль ровно до тех пор, пока Яша не обернулся через плечо и не сказал немного виновато:       – У тебя такой легкий шаг, что мне уж показалось, что я тут один.       Толик услышал под этой простой фразой столько слоев. Сначала: «Я боюсь, что ты снова оставишь меня одного. Пожалуйста, останься».       Потом: «Я тебе не чужой, поговори со мной».       И наконец: «Почему, как бы я ни старался, ты никогда не подходишь ближе?»       Если это вообще было возможно, в ту секунду Толик возненавидел себя еще больше, чем прежде. Потому что такая откровенность не только требовала быть выслушанной, но и заслуживала получить что-то в ответ. Но, боже, почему так сложно подобрать подходящие слова? Может быть, ему на самом деле все равно? Может, его мозг понял это гораздо раньше, чем его сердце? Может быть, в центре Толиного существа вовсе не что-то теплое и искрящееся, а сплошное ничего, и ему просто так стыдно это признавать, что он лучше будет продолжать ранить любого, кто подойдет слишком близко?       Потом он вспомнил, что сказала ему этим утром Яра. Друзья иногда делают друг другу больно, но это не значит, что ничего нельзя исправить. Как бы легко Толик ни находил убежище в чужом гневе, чужой боли, причиняя боль Яше, он никогда не получал ничего, кроме желания продолжить эту бесконечную цепочку страданий. После каждой ссоры с Яшей Толику лишь хотелось посильнее задеть Андрея, что вообще-то значило, что ему самому внутри очень болело. А так уж вышло, что единственный способ с этим справиться, который Толик знал до сих пор, это вернуть кому-то эту боль, передать на поруки, на, забирай, она больше не моя. Но за последние десять дней Толик открыл для себя, что иногда поделиться с кем-то своими чувствами бывает достаточно, чтобы перестать в них тонуть.       Клубничные грядки так и пестрели красным. Яша присел на корточки около самой дальней грядки, пара мгновений – и он уже довольно жует и тянется за следующей ягодкой. Толик дал себе вернуться в реальность.       – Немытую?       – Да она чистая, че ее мыть.       – Туалет, если что, на улице. Ну, просто предупреждаю.       Яша не ответил, слишком занятой поиском самой сладкой клубники. Толик еще какое-то время просто наблюдал за ним, не в силах оторвать взгляд от того, как непринужденно двигается Яшино тело. В отличие от него, Толик чувствовал, что еще чуть-чуть – и у него заскрипят суставы.       – Так, значит, бросаешь курить? – спросил он, прокашлявшись. Яша утвердительно промычал, не поворачивая лица. – Но пока не очень успешно? – он намекнул на Яшин перекур десять минут назад. Тогда Яша наконец встал в полный рост, сосредотачивая все свое внимание на Толином лице. За его щекой еще, видно, лежала целая ягода клубники.       – Если ты про раньше, то я не курил, – просто сказал, пожав плечами. – У меня и сигарет-то нет, кончились. Думаешь, почему я так на клубнику набросился? Из нас двоих обычно тебя за уши не оттащить.       Яша улыбнулся, и Толик понял, что улыбается в ответ. Краткий миг спокойствия, словно окно в их прошлую жизнь.       Он разорвал зрительный контакт, запустив пятерню в потные волосы.       – Хоть убей, я не знаю, с чего начать.       Оба знали, что он имеет в виду, и оттого страшнее было открывать глаза и снова встречать Яшин взгляд. Можно еще хотя бы секунду, прежде чем пути назад точно не будет?       – Ты знаешь, просто не можешь решиться, – это могло бы прозвучать жестко, будь это кто угодно другой, но у Яши получилось сказать это слишком понимающе, как будто ему знакомо каждая мысль, проносящаяся сейчас у Толика в голове. – Я могу что-то сделать, чтобы тебе было легче говорить? – когда Толик открыл глаза, Яша стоял на том же месте, шагах в восьми от него, взгляд внимательный, но осторожный. Вовсе не то, чего стоило бы бояться. – Некоторым проще, когда другой человек стоит спиной, например, или просто не смотрит, или...       – Нет, все нормально, – перебил его Толик, удивление напополам с облегчением растеклось по его венам от осознания того, что Яша тоже нервничает. Потом, резкий выдох, как перед прыжком в воду, и с сердцем в горле: – В тот день, когда ты пришел переночевать, я правда специально на твои сообщения не отвечал, чтобы ты стал шуметь, чтобы я открыл, и Андрей проснулся и увидел тебя, – с первым же словом Яшины брови поползли вверх, но к концу уже с силой сошлись на переносице. Толик знал, что если остановится на секунду дольше необходимого, то слова разбегутся от него во все стороны, так, что их уже будет не поймать. Поэтому он продолжал, в отчаянной попытке угнаться за разматывающимся клубком своей мысли. – Еще за пару дней до этого я начал медленно терять голову, меня раздражал Кирилл и то, что меня к нему влекло. Я же не сраный пидор, чтобы хотеть всех парней подряд, – он отвел взгляд, не в силах видеть Яшины распахнутые глаза, кричащие о том, как сильно ему сейчас хочется оказаться где-нибудь в другом месте. – Я с ума сходил от одной мысли об этом, особенно потому что я, наверное, уже тогда понимал, что все так и есть. А потом ты написал, и я понял, что вот она – моя возможность вылезть из собственной башки и получить то, что мне было нужно.       Подумать только, Яша не мог спать у себя дома из-за отца-алкоголика, но все, о чем думал тогда Толик, было как сделать лучше самому себе.       – А потом ты пришел и начал эту шарманку, почему я не сказал, что мы с Кириллом знакомы. И я подумал, что ты все знаешь, и мне стало так страшно, но даже не потому что мы с тобой были вместе, а я смотрел на других парней, а потому что, если ты что-то заметил, значит, это все взаправду. И мне стало так страшно, – повторил он, качая головой. – И я просто хотел забыться, быть с тобой, а ты, видимо, в ту ночь много курил, и сейчас я понимаю, почему, но тогда все как будто было против меня, – он вспомнил, как оттолкнул Яшу от себя, как скривился от стойкого вкуса сигарет на его губах, а значит и на своих. – И потом ты сказал, что все, что между нами было, было только потому, что я хотел позлить Андрея.       Боковым зрением Толик заметил, как Яша пошевелился, и только тогда ему стало очевидно, что до этого момента Яша стоял как вкопанный, как будто даже не дыша.       – И ты запомнил все это?       Грустная улыбка изогнула Толины губы. Для Яши это было так удивительно, но Толика его слова преследовали с той самой секунды, как впервые слетели с его губ.       Он сделал над собой усилие, и встретил Яшин взгляд, и позволил ему увидеть, как внутри него ломается последняя маленькая стеночка.       – Это было начало конца, конечно, я запомнил. Тебе может показаться иначе, но наши отношения никогда не были для меня только поводом поиграть на чувствах моего брата или матери. Порой мне казалось, что только наедине с тобой я не слышу, как кто-то говорит мне, что я неправильный, что я должен быть кем-то другим. В самом начале я не мог тобой надышаться, Яш, такой ты был замечательный. Я бы всю свою жизнь провел, проживая те дни снова, и снова, и снова, – они ни на секунду не отпускали глаз друг друга, и, может быть, Толик даже был не единственным, кто сейчас думал обо всех первых поцелуях, которых у них было великое множество, о робких касаниях, которые постепенно обрели силу и уверенность, о том, с какой осторожностью они изучали тела друг друга, запоминая, как другому нравится быть любимым. Тем было труднее сказать то, что должно быть сказано. – Мне много за что хочется попросить у тебя прощения, но больше всего – за то, что это чувство закончилось. Что в какой-то день я стал настолько себе противен, что даже наедине с тобой не мог полностью отбросить эту ненависть, и дал ей стать больше, чем моя к тебе любовь.       Последние пару минут слова вываливались из него, как будто им было тесно внутри, и под конец Толик чувствовал себя пустым. Пустым, голым и так глубоко раненным. Он сделал долгий вдох, развел руки в стороны: вот он я, и я в твоей власти, делай с этим что угодно, потому что я, скорее всего, это заслужил.       – Если есть только одна вещь, которую ты можешь мне простить, пусть это будет оно. Прости, пожалуйста, что однажды того, что ты был рядом, мне стало недостаточно.       В тот момент, когда слова, так долго жившие внутри Толика, наконец увидели свет, он выложил перед Яшей свою душу. Не было еще такого момента в их отношениях, когда бы Толик чувствовал себя столь уязвимым, как теперь. Смог ли Яша это увидеть? Боги, он выглядел таким растерянным, с этим своим взглядом, прикованным к Толиному лицу, словно не мог решить, что же ему делать с этим откровением.       Наконец, он сделал шаг навстречу, и треск деревянной дорожки под его ногами зазвучал как пощечина за пощечиной, на каждую из которых Толино сердце глубже погружалось в грудную клетку, готовясь принять на себя удар. Яша остановился напротив Толика, но не сошел с дорожки на землю, и из-за этого, когда он его обнял, Толина щека прижалась к его груди, а ухо без труда ловило каждое неверное трепетание его сердца. Толик положил руки ему на спину, чувствуя, как одна Яшина рука обвила его плечи, а другая уже успокаивающе перебирала волосы.       – Я принимаю твои извинения, – Яшины губы невесомо коснулись его затылка, и Толик сильнее прижался к его груди, пусть дужки очков и давили ему на виски. – И я тоже тебя люблю, – он замолк, позволяя признанию найти свое место в Толином теле, а потом слегка отстранился, заглядывая ему в глаза. – Спасибо, что нашел слова. Ты даже не представляешь, как много это значит, – он быстро заморгал, тепло его ладоней все так же на Толиных плечах. – У меня есть пара вопросов, можно мне их тебе задать? – глядя на Яшины искусанные губы, Толик едва удержал внутри усталый вздох. Ему так тяжело давался этот разговор.       В конце концов, он кивнул, подняв руки с Яшиной талии и позволив им безвольно повиснуть вдоль туловища.       – Да? – уточнил Яша, делая полшага назад. Между ними наконец появилось пространство, и хоть Толику сразу стало не хватать близости, ему правда было необходимо сосредоточиться на себе. Он снова провел ладонью по волосам, вытер пот (или слезы?) под очками.       – Да, давай только сядем куда-нибудь в тенек.       – И нарвем клубники.       Яша стоял так близко, что Толик мог с легкостью разглядеть его веснушки, такие яркие в разгар лета. Пусть на лице и застыл отпечаток грусти, Толик не мог перестать смотреть. Яше как будто было комфортно в этой грусти, как будто он просто позволил ей быть, без того чтобы она затапливала его всего. Толик улыбнулся.       – И нарвем клубники.       Они молча заполнили вторую глубокую тарелку ягодами и так же молча вернулись к домику. Деревянные ступеньки нагрелись на солнце, но после полудня их накрыла приятная тень острой крыши. Толик поставил пиалу между ними, зная, что на этот раз это не попытка создать какую-то дополнительную дистанцию. По тому, как часто Яша таскал с тарелки ягоду, Толик догадывался, что ему ужасно не хватало сигарет.       Они сидели в тишине еще какое-то время, с соседнего участка снова доносились голоса, а из-за спин слышалось немного натужное пение старого радио.       – Видимо, все-таки заработало, – сказал в пустоту Толик, и Яша закивал головой, облизывая пальцы. Он положил руки на колени; от ветра волосы у него на ногах слегка колыхались.       – Ну, – начал, голос севший, пальцы крепко сжимают колени, – я уже целую вечность думаю, как задать этот вопрос и не звучать полным мудаком, но, видимо, только так и можно, – в профиль было четко заметно, как дернулся его кадык, когда Яша туго сглотнул. – Так что я просто спрошу, идет?       Инстинкты подсказывали Толику бежать сломя голову, но он заставил себя остаться на месте. Прошла секунда, две, три... Толик кивнул. Яша как будто еще сильнее напрягся. А потом Толик почувствовал, как его ударили под дых.       – Ты теперь с Киром?       Его обожгло небрежностью фразы, слух резанул судорожный вздох, слетевший с Яшиных губ, словно он и сам не ожидал от себя, что задаст этот вопрос. Даже несмотря на то что Яша с упрямством барана не поднимал глаз от земли, Толин взгляд был прикован к его лицу в отчаянном поиске ответа на один-единственный вопрос: неужели я опять сделал тебе больно?       – Нет, – выдавил он из себя, потому что Яша страшно притих и с каждой уходящей секундой как будто становился все дальше и дальше. Толик боялся того, что могло придумать его воображение. – Нет. Мы проводим много времени вместе, но кроме нас там еще его друзья.       – Но он тебе нравится? Ты сказал, что он тебе нравится.       Если бы можно было просто соврать, если бы это уняло Яшину боль, Толик бы соврал. Но проблема в том, что Яшин тон просил искренности. Он заслужил хотя бы это.       – Меня привлекало его тело. Сейчас, когда мы стали друзьями, уже не так сильно. Но раньше, – он остановился, воспоминания их нелепой толкучки в гостиной Кирилла внезапно слишком свежие и настоящие. Он тогда был сплошь острые углы, а Кирилл совсем его не знал, но пытался быть нежным, и Толика это уничтожало, потому что к нему нельзя было нежно, не когда он настолько мерзкий и грязный.       К лицу прилил жар, но на этот раз – от стыда. Пусть их с Яшей отношения тогда и были на паузе, как можно было теперь – зная, что для них эта пауза ничего не изменила, – рассказать обо всем Яше?       – Что раньше, Толь? – его голос был таким тихим, на грани шепота, и слышалась в этом какая-то окончательность, словно Яша уже все и так понял, но ждал подтверждения.       Толик обхватил себя руками. Он не будет трусом. Он все расскажет, и если Яша после этого не захочет его видеть, так тому и быть.       – Помнишь, когда мы были на Стройке в последний раз, появились менты и все разбежались кто куда? – может, Яша кивнул, а может, нет. Толик не мог заставить себя на него взглянуть. – Я был с Кириллом. Мы поехали на такси, и я не хотел домой. Он позвал меня к себе, – вот бы на улице сейчас были сумерки, и Толик был хотя бы чуточку скрыт от чужих глаз. – Мы поцеловались. Не один раз. Мы бы, наверное, даже переспали, но я разрыдался из-за того, как противно мне стало от самого себя. Не знаю. Потом мы поссорились, и я ушел. Вот и все.       – Все? – Яша шмыгнул носом и тут же встрепенулся, расправил плечи, заправил за уши челку. Он попытался скрыть боль, но Толик его читал как открытую книгу.       Только сейчас, спустя все эти годы, до Толика вдруг дошло, что это не его заслуга, не он такой внимательный. просто Яша хотел, чтобы Толик его понимал, чтобы видел все его эмоции написанными на лице.       Возможно, все это время Яше хотелось так же легко читать его.       – После того как я ушел, он мне написал. Сказал, что мне явно нужна помощь более опытного педика, потому что я совсем не умею им быть. И после этого я стал проводить время с его друзьями. И мне правда стало намного легче. И я знаю, что должен был все эти два года говорить с тобой об этом, но говорю только сейчас, – он нашел Яшин взгляд, потому что следующие слова должны быть сказаны только так: глаза в глаза. – Извини, что я не набрался смелости раньше. Я и сейчас-то только учусь. Но я очень не хочу повторить старые ошибки.       Яша покачал головой.       – Не говори так, как будто это только твоя вина. В том, что у нас ничего не получилось, виноваты мы оба. Не то чтобы я не видел, что с тобой что-то происходит. Я мог бы заставить тебя поговорить.       – Ты пытался быть понимающим и...       – Я пытался сделать вид, что меня все устраивает, когда это было, блять, далеко не так, – впервые за этот день Яша выглядел не просто раненным и уязвленным, а по-настоящему злым. Впрочем, больше всего в нем было разочарования. Где же были все эти слова, когда от них еще был толк? – В итоге мы оба засунули свои чувства себе в жопы и все испоганили.       Внезапно атмосфера вокруг них изменилась, и Толику от этого стало еще неуютнее. Они как будто бы снова ссорились, как будто снова были один против другого, когда должны были наоборот искать взаимопонимания.       – Ты правда так думаешь? Что мы все испоганили? – слова сорвались с языка сами по себе, Толик даже не знал, что они там были. Яша выглядел таким же ошарашенным, каким Толик себя чувствовал. – Мы все еще разговариваем друг с другом, это ведь должно что-то значить?       В глазах Яши он нашел отражение собственной боли. Может быть, если бы они кричали друга на друга, если бы говорили обидные слова, если бы нарочно пытались задеть за живое, было бы проще. По крайней мере, тогда можно было бы сразу сказать, что им пора завязывать. Но когда они сидели вот так, на деревянных ступеньках, всего каких-то полметра между ними, и столько внимательных взглядов, столько тишины, предлагающей высказаться, говорящей «Я тебя слушаю и слышу»... Как же просто было бы притвориться, что все в порядке.       Спустя несколько монотонных ударов молотком на соседском участке Яша отвел взгляд.       – Может быть, это значит, что мы просто не умеем отпускать.       И, только то, что он не сказал ему этого в лицо, придало Толику смелости, о которой он даже не подозревал.       – Что если я не хочу тебя отпускать?       Казалось, слова, произнесенные Толиком на грани слышимости, легли на Яшины плечи тяжелым грузом. Он не то судорожно выдохнул, не то подавился воздухом, не то усмехнулся. Единственное, в чем Толик был уверен, так это в том, что щеки у него блестели на солнце.       – Как будто оно того стоит, Толь. Ты сам себя слышишь?       – Посмотри мне в глаза и скажи, что позапрошлое лето того не стоит.       То самое лето, когда мы выцеловывали на губах признания, для которых не находили слов вплоть до этого дня; то самое, когда я держал тебя на расстоянии, потому что меня пугало то, с какой силой меня затянуло в твой омут; то лето, которое разделило мою жизнь на «до» и «после». Посмотри мне в глаза и скажи, что для тебя оно ничего не изменило.       – Позапрошлое лето не вернуть, Толь. И не повторить.       – И не надо, – перебил его Толик, невысказанные слова обжигали ему язык. – Я никогда больше не хочу быть настолько же сбитым с толку, как тогда, идти в темноте, наощупь пытаясь найти дорогу. И я не хочу, чтобы на этой дороге не было тебя, Яш, – на звук своего имени Яша поднес руки к лицу, протер под глазами. – Я хочу идти с тобой по одному пути, делить все хорошее и плохое, по крайней мере, до тех пор пока ты тоже этого хочешь. Я хочу, чтобы ты говорил мне, когда я снова начинаю уходить в себя, чтобы ты мог положиться на меня, когда твой отец приходит домой пьяный, – он остановился, давая передышку и себе, и Яше. Тот обнимал себя за колени, глядя куда-то себе под ноги. – Я знаю, что мы оба справимся и по одиночке, но мне бы просто хотелось сделать это с тобой. Вместе.       Яша оставался нем. Может быть, Толик и правда взялся за ум слишком поздно. Может, кроме чувства приятной ностальгии, между ними и правда ничего не осталось. Может, это только Толику хотелось положить голову Яше на плечо и предложить ему послушать Сплин. Может...       – Когда ты пропал после дня рождения того друга Кира, я подумал, что нам надо было расстаться еще в первый месяц.       Услышать эти слова Толик был не готов. Да и как можно быть готовым к такому?       Он прокашлялся, послевкусие от клубники внезапно слишком вязкое и кислое.       – Почему?       – Потому что ты не хотел никому о нас рассказывать, и я бы мог уже тогда догадаться, что ты не готов к чему-то серьезному. Наверное, в глубине души я всегда знал. Просто... не хотел смотреть правде в лицо.       Словно почувствовав перемену в Яшином голосе, Толик снова на него посмотрел. На этот раз он увидел не слегка блестящую от пота шею, не острую линию челюсти, не покатые веснушчатые плечи, а только Яшины покрасневшие глаза и поджатые губы. Словно в знак признания Толиного взгляда, Яша слегка наморщил нос. Вкупе с изогнутыми в грустной улыбке губами это создало бы умильную картину, если бы только не стоящие в его глазах слезы.       Руководствуясь чистым инстинктом, Толик встал со своего места и, опрокинув к чертям собачим плошку с клубникой и чуть не помяв забытые помидоры, сел позади Яши, вжавшись спиной в дверь. Яша с легкостью накрыл Толины руки, обвитые вокруг его тела, своими, и, когда оба облегченно выдохнули, Толик впервые за этот месяц почувствовал себя на своем месте.       – Прости меня, что заставил тебя думать, что отношения длиною в два года могут быть несерьезными.       Яша почти смеялся, размазывая слезы по щекам:       – Ты сегодня сказал слово «отношения» больше, чем за все время, что мы были вместе, – он поерзал, пододвигаясь еще ближе, прочистил горло. Толик вспомнил, что Яше не нравилось, когда кто-то видел его плачущим. Он сильнее сжал объятие.       Спустя момент приятной тишины Толик сначала почувствовал, как Яша набрал в легкие воздуха, а потом услышал:       – Что ты будешь делать с Андреем?       Толик одновременно ждал и боялся того момента, когда прозвучит этот вопрос. В основном потому, что ему попросту нечего было на него ответить. Он не собирался делать ничего особенного. Если честно, ему хотелось никогда больше и не иметь дел с Андреем, но это было нереалистично, учитывая, что Толик еще даже не закончил школу, а Андрей последние годы заменял ему и отца, и мать. Может быть, Толику стоит начать хоть чуточку его ценить. Он только не знал, возможно ли это, если его брат – это первый человек, который бросит в него камень, если до этого дойдет.       Словно в ответ на его мысли, Яша продолжил:       – Он ведь на самом деле не какой-то монстр. Как бы он меня терпеть не мог, но за полтора года ни одна живая душа о нас не узнала. А ты знаешь, что было бы, скажи он правду моему отцу? – в его голосе зазвенели нотки ужаса, и Толик вспомнил их с Андреем драку после того, как тот подкараулил Яшу у подъезда и стал толкать нелепые угрозы. Толик всегда считал, что отчасти из-за той самой драки все так и осталось на стадии угроз и презрительных ремарок в Яшин адрес.       – Он просто не хотел, чтобы моя репутация пидора бросала на него тень.       – Даже если так, это значит, что у него хотя бы чуть-чуть мозги на месте. Может, если бы ты не был так занят изобретением новых способов вывести его из себя, вы бы уже давно могли нормально поговорить и все уладить. Хотя бы чуть-чуть.       Сначала Толик хотел спросить, почему Яша опять пытается его в чем-то обвинить. Потом он подумал, что, наверное, он это заслужил. Наконец, он смог обратить внимание на то, что на самом деле имело значение, – на просьбу, скрытую в Яшиных словах. Очевидно, не одному Толику опостылило вечно находиться в состоянии войны с Андреем.       Он взял Яшину руку, пальцы липкие от клубничного сока.       – Тогда я так и сделаю. Скажу, что это не фаза такая, что это навсегда. Скажу, что ты меня не развращаешь, что это я тебя первым поцеловал. И что я хочу, чтобы у меня снова был брат.       Яше понадобилось несколько секунд, чтобы осознать сказанное. Толик мог бы с точностью назвать момент, когда Яша понял, что это обещание. Обещание, которых Толик никогда не давал. А когда все же давал, то разбивался в лепешку, чтобы их исполнить. Осознав это, Яша сильнее вжался в него, расслабляясь в крепком кольце объятий. Было жарко, поэтому, когда Толик коснулся его щеки своей, он почувствовал капельки пота на его виске.       – Хорошо, – и через пару мгновений, полушутливо: – У меня еще одна просьба. Можно?       Толик заставил себя отвлечься от того, с какой легкостью Яша уже играл с его пальцами, вырисовывая причудливые узоры на ладони.       – Я всегда открыт к предложениям.       – Не говори больше «пидор», договорились?       Толик чуть не рассмеялся вслух от нелепости этой фразы. Чего у Яши не отнять, так это умения удивлять.       – А «педик»? «Заднеприводный»? – насколько бы глупой ни была шутка, Толик не мог отказать себе в том, чтобы увидеть это выражение на Яшином лице. Что-то среднее между весельем и искренним неверием, что эта чепуха только что слетела с его языка. – Ладно, ладно, я понял, – он поднял руки в знак примирения, но Яша тут же потянулся за ними, укладывая обратно себе на живот. Толик не возражал.       Краткий миг тишины можно было воспринимать как минуту молчания в честь пропавшей клубники.       – Ты не представляешь, как сильно я скучал по тому, чтобы просто болтать с тобой о любой ерунде, – грустная улыбка в Яшином голосе заставила Толика насторожиться. И следующие слова подтвердили, что не зря. – Откуда ты знаешь, что все опять не станет дико сложно?       Толик смотрел на Яшин затылок и искренне не понимал, откуда в этой голове столько страхов.       – Никто не может знать наверняка, Яш. Если ты думаешь, что нам пока лучше оставаться друзьями, то мы останемся друзьями. Но это ничего не изменит в том, что я тебе сегодня сказал.       – Друзья, которые держатся за руки? – усмехнулся Яша, но на этот раз легко, как будто его правда позабавило то, что сказал Толик.       – И отмечают годовщины. И хранят у себя одежду друг друга на случай ночевки.       – И зубные щетки.       Толик почувствовал, как улыбка, которую он пытался сдерживать, все же пробежала по его губам.       – Да, и зубные щетки. Так ты всегда будешь знать, что тебе есть куда пойти.       Когда Яша поднес его ладонь к своему лицу, Толик слегка удивился. Когда он оставил на тыльной стороне его ладони невесомый поцелуй, Толик лишился воздуха.       – Спасибо.       От одного этого жеста волна жара стремительно затопила его тело. Это как если бы платину внутри него прорвало, и вся нежность, что копилась в нем с той самой минуты, как Толик запретил себе ее показывать, выливалась и выливалась, и ей все не было конца.       Ему понадобилось еще четыре нежных поцелуя, по одному на каждую костяшку пальцев, чтобы вспомнить, как дышать. Яша, наверное, мог бы продолжать вечность, и, честно слово, Толик вовсе не хотел, чтобы он останавливался, но ему нужно было сделать хоть что-нибудь, иначе он бы рассыпался прямо на месте от этой нежности.       Он как мог мягко отстранил себя от Яши, каждое мгновение убеждаясь в том, чтобы ни на секунду не прервать физического контакта их тел. Яша понял его без слов, потому что он тоже сел поудобнее, боком к двери позади них, одна нога под ним, а другая касается ноги Толика. Впервые за последние полчаса они оказались лицом к лицу, теперь словно бы совершенно другие, чем были прежде.       Наверное, Толик немного засмотрелся и потерял счет времени, потому что в себя его привел тихий Яшин смех. Его глаза стали чудесного оттенка карего, то ли из-за светящего солнца, то ли из-за озорных смешинок, пляшущих на дне его зрачков. Толик взял его лицо в ладони.       Яша закрыл глаза еще до того, как Толик его поцеловал, и не открывал долго после, не желая отпускать приятный момент. Потом наморщил нос, на котором Толик еще видел невесомый отпечаток своих губ, на губах улыбка, в глазах – все, о чем Толик мог мечтать.       – Почему ты так любишь мой нос? – спросил полусерьезно. От перевозбуждения Яша буквально не мог усидеть на месте. Борясь с новой волной нежности, Толик пожал плечами:       – Не знаю, это уже привычка. Помнишь, когда мы в первый раз поцеловались, а потом подрались? Мне кажется, я тогда ударил тебя в нос. До сих пор не могу себе этого простить.       Удивительно, как сегодня у него просто магическим образом находились слова для того, чтобы выразить все то, что стоило бы сказать давным-давно.       – Ты мне тогда и губу рассек вообще-то, – вкрадчиво сказал Яша. От Толика не скрылось быстрое движение его языка и влажный блеск губ после. – Ни на что не намекаю, но...       Они целовались так много раз прежде, то украдкой, перед тем как выпустить из объятий, то тягуче, просыпаясь посреди ночи после того как уснули за просмотром фильма, то лихорадочно, запуская руки под одежду и закрывая дверь в спальню... Но этот раз все равно был особенным. Они оба улыбались, приятное послевкусие Яшиной шутки, Яшины пальцы крепко обхватывали Толины запястья, пока тот держал его лицо в своих ладонях, с каждым проходящим мгновением все глубже проваливаясь в эту кроличью нору. Могло пройти полминуты, а могло – двадцать минут, все, что Толик знал, это что он чувствует на своих пальцах пот с Яшиного затылка, ему нужно снять очки, чтобы было удобнее, а Яша целует его так, как будто не было и в помине этой паузы в несколько недель.       Так мог бы выглядеть первый поцелуй с человеком, если бы можно было заранее знать, что тебя ждет, подумалось Толику. Ему вовсе и не нужно было ничего более этого.       Словно вспомнив что-то, Яша расплылся в широкой улыбке, и Толик продолжал целовать его улыбку, уже совсем по-детски, клюя губами куда придется. Наградой ему был тихий Яшин смех, только для него одного.       – Что? – спросил он, когда Яша непроизвольно дернул плечами, все еще улыбаясь, не то как сумасшедший, не то как глупец.       – Щекотно.       Толик продолжил перебирать волосы на его затылке, с интересом наблюдая, как под этим простым касанием Яша просто млел. Сколько еще таких моментов у них бы могло быть, повернись судьба к ним чуть-чуть иначе? Сколько поцелуев пало жертвой Толиной увечной любви? Сколько минут, часов, дней ласки Яша недосчитался по его вине?       Чувство, черное и липкое как смола, медленно засочилось сквозь его грудную клетку, прямо к беззащитному сердцу, такому уставшему и отчаянно нуждавшемуся в покое. Толик запоздало попытался возвести в своем сознании стены, стряхнуть вину, как стряхивает с себя воду собака, вышедшая из воды; сосредоточиться на том, как Яша льнет в его коже, как отзывается на касание, как не отводит глаз от его лица, как его взгляд медленно превращается из нежного и беззаботного в серьезный и все же ласковый, как приоткрываются его губы, как он зовет Толика по имени, как...       – Толя. Ты здесь, со мной? – он коснулся его ноги, и Толик перевел взгляд на Яшину ладонь, лежащую на его колене, большой палец движется вверх-вниз, поглаживая. Успокаивая. – О чем ты думаешь?       Мышечная память почти что заставила Толика отмахнуться от вопроса. «Ни о чем» – насколько близки были эти слова к тому, чтобы сорваться с языка! И Яша тоже это почувствовал, его выдала напряженная челюсть и прожигающий насквозь взгляд. И маленькое разочарование, которое он попытался прикрыть напускной серьезностью. Толик все видел.       – О тебе. О том, как я тебя подвел и сколько боли причинил.       – Перестань, – на этот раз Яша не собирался дать ему договорить. – Мы это уже проходили. Думаешь, я был готов к тому, чтобы ты в каждом переулке признавался мне в любви? – он помолчал, то ли подбирая свои следующие слова, то ли давай Толику время по-настоящему осознать предыдущие. – В отношениях всегда хотя бы двое, и оба играют по общим правилам, и оба делят ответственность за результат. Ты все талдычишь про боль, но позволь мне напомнить, что это только одна сторона медали. По другую сторону у нас столько замечательных воспоминаний, разве нет? – от неуверенности в его голосе у Толика защемило сердце. – Я не знаю, сколько ты можешь насчитать действительно хороших, и, может быть, это мне стоит тебя жалеть, но, если бы мне два года назад в этот же день сказали, чем все закончится, я бы все равно не отказался от тебя. Потому что в конце концов значение имеют хорошие дни, а не плохие. Да, из этого лета я запомню, как ты бросил меня по телефону, но еще я запомню, как ты, глядя мне в лицо, сказал, что ты меня любишь и не хочешь меня отпускать. И этого ничто не сможет изменить.       Глядя Яше в глаза, на которые падала отросшая челка, Толик впервые задумался, что, возможно, Яша его простил еще до того, как он об этом прощении его попросил. Как же теперь ему простить самого себя?       Сквозь шелест росшей у забора березы до него донеслись Яшины слова.       – Я не хочу, чтобы ты и дальше говорил о наших отношениях, как о своей оплошности, потому что мне обидно. Я ведь тоже там был. И мне совсем не кажется, что все было так плохо.       Яша опустил взгляд, его ресницы ритмично подрагивали от моргания, а уголки губ приподнялись в некоем мечтательном выражении. Последние следы синяка после драки с отцом сошли с его лица, и теперь Яша выглядел совсем беззаботно. У него это здорово получалось – не игнорировать все проблемы, но иногда снимать с себя их груз, давать легким подышать, набрать воздуха для нового рывка. Может быть, в этом даже есть какой-то смысл.       В Толиной голове в очередь выстроилась орава мыслей, все они хотели быть высказанными, все просились наружу; некоторые из них – настолько, что перепрыгивали через другие, создавая переполох, путаясь и теряясь в общей массе. Спустя какое-то время у него получилось найти одну, робкую, но светлую. Толик знал, что Яша поймет его правильно. Он сказал:       – Ну, это не я хотел расстаться после месяца отношений, – и пожал плечами, исподлобья наблюдая, как растягиваются в улыбке Яшины губы.       – Ты себя переоцениваешь.       – Что, еще раньше?       – Через две недели.       – Кошмар, – он изобразил из себя пораженного до глубины души человека. – Без ножа меня режешь, Яш.       Между ними пробежал короткий смешок и так же мимолетно скрылся где-то в глубине Яшиных глаз. Краткое мгновение тишины сменилось громкой дробью барабанов – это застучало в горле Толино сердце, когда Яша легким движением снял с него очки. От контакта кожи с кожей табун мурашек пробежался по позвоночнику. Порыв ветра принес запах рассыпавшейся клубники. Яшины ладони невесомо касались Толиных скул, большие пальцы ласково гладили влажные от пота брови. Когда их губы соединились, слух уловил тихий звук – не то стон, не то вздох, и Толик с запозданием, лишь по довольной улыбке губ напротив, догадался, что издал этот звук не Яша. Ну и гори оно все синим пламенем.       С каждой проходящей секундой сердцебиение набирало силу и четкий ритм. Когда Яша его отпустил, Толино сердце больше не стучало как загнанное в его груди, то проваливаясь, то выскакивая из глотки. Оно билось в быстром, но понятном темпе, посылая по телу электрические импульсы с равной периодичностью. Наверное, так ощущается спокойствие тихой гавани для моряка, пережившего шторм.       – Как думаешь, сколько еще времени пройдет, прежде чем ребята пойдут нас искать?       Толик пожал плечами.       – Далеко идти не придется.       И словно именно эти слова – это какой-то хитровыдуманный пароль для отпирания замков, дверь позади них открылась, Шурин энтузиазм чуть не обрушился на их спины.       – Ой, – его голос дал петуха, как будто это его тут застали за выяснением отношений. – Вы че тут? Толь, ты че без очков? Вы драться собрались, что ли?       Толик вполоборота наблюдал, как Шурино лицо медленно пунцовеет, а глаза лезут из орбит. Яша не издал ни звука, но его рука, лежащая на Толином бедре, сказала все за него.       – Ой. Или ты не поэтому..? – остаток фразы, видно, встал Шурику поперек горла. Он прокашлялся, нервно оглядываясь себе за спину, откуда его окликнула Яра. – Ну вы это, заканчивайте и заходите. Коля радио починил. А вот это, – он проскользнул мимо них к плошке со свежесорванными помидорами, – я заберу с собой. Советую не щелкать клювом, а то все без вас съедим, – добавил он, наконец придя в себя. Дверь так и осталась открытой, и им было прекрасно видно, как сначала Яра, а затем и Коля выглянули из-за косяка, любопытство и озорство написано на лицах.       Толик поспешил надеть очки.       – Ты же знаешь, что у них тоже куча вопросов?       – Наверное, даже больше, чем у тебя, – если Толик и не удержался от тяжелого вздоха, то кто его за это осудит? – Но у нас еще целый день впереди. И я надеюсь, что теперь ты мне поможешь.       Они встали, стараясь не затоптать ягоды под ногами. Яша переплел их пальцы, все еще слегла липкие. Свободной рукой Толик сделал то же самое.       – Чем смогу помогу. Но у меня вопросы тоже еще не закончились.       В этой фразе Толик услышал, что, как бы сильно ему ни казалось, что их отношения спасены, для того, чтобы им и дальше ничего не угрожало, предстоит еще много работы. Работы, которая не закончится после того, как закончатся Яшины вопросы. Работы, которая простирается на много лет вперед, так далеко, как только они вдвоем решат зайти. Работы, которую Толику нужно проделать ради себя больше, чем ради кого-то еще. Это будет путь, который Яша решил пройти вместе с ним, и за это Толик будет вечно ему благодарен. Не как за жертву, но как за вклад. Вклад в нечто большее. В будущее, может?       Когда Яра крикнула их из глубины домика, с Толика словно спали чары оцепенения. Он посильнее сжал Яшины руки в своих, посмотрел ему в глаза из-под нахмуренных бровей. Невинный поцелуй в нос – как обещание, что они еще вернутся к этому разговору. Яшин смешок и быстрые шаги – как детская дразнилка, напоминающая, что на самом деле ничерта-то они не выросли.       Наконец дверь за ними закрылась, сладко скрипя. Впереди их ждало новое начало.