как плавают льдинки

Судебно-медицинское — не Серёжин профиль. Вскрытые вены, пули, яды — мимо, мимо, ещё раз мимо, а лучше сразу на Шкапина, в областную; пусть там колупаются. У Серёжи график с девяти до двух, но это на бумажках, а бумажки такие лживые — в понедельник на бумажках из отделения АИР написано, что летальный исход есть последствие запущенной пневмонии, а у Серёжи картинка цианоза и паралича дыхательного центра — ну-ну, почти сходится. Не сходится острое обезвоживание и спазмы; картинка острого отравления. Серёжа берёт на биохимию микроэлементный фон, на банку с пробами вместо ФИО чиркает «Кадавр» — у него ещё две биопсии и два миллиона заключений, а этот труп вообще не обязательно было вскрывать: неделя в стационаре, причина смерти по симптоматике совпадает с диагнозом. Серёжа за секционный нож схватился чисто из упрямства, мол, по регламенту резать надо всех. И живых тоже. Конец квартала кусает за жопу, на носу новый год и Серёжа в своей полуподвальной резиденции зашивается: завотделением свалил в отпуск (сука он), скинув на Серёжу свои обязанности, поэтому в пятницу Серёжа ставит кружку с кислящим нескафе на какие-то супер-пупер-важные документы и до рези в глазах смотрит стёклышки. (Кстати, Серёжина смена официально кончилась уже десять часов как.) Серёжа оформляет протокол из стопки, которая, по ощущениям, становится только больше, и трёт переносицу: заебался. И даже столовка уже не работает, вот в чём фарш. В этом и в приёмнике. Фарш — это, конечно, громко сказано. На деле всего лишь проникающее в грудь. Серёжу выдёргивают из подвала на свет божий (один пролёт вверх по лестнице, боковая кишка рекреации, третья дверь по левую руку) — он же по образованию хирург, а хирург из приёмки сейчас на трахеостоме в оперблоке, ах и ох, — Серёжа залпом хлопает остатки кофе и идёт работать не свою работу. (Причём совершенно бесплатно.) Несправедливо. А впрочем, жизнь — вообще несправедливая штука, постоянно факапы какие-то; так-то, в патаны Серёжа ведь идти не особо хотел. Просто его не спрашивал никто. В морг ткнули по целевому, за недостачей кадров, оформили через терни какие-то — вроде, как будто и по профессии, хотя по факту не близко даже. Но Серёжа не выкаблучивался. Серёже хотелось кушать, платить коммуналку и ездить на яндекс-экономе, — поэтому Серёжа не выкаблучивался. Как и сейчас, хотя сейчас Серёжа скорее из гуманизму и профобязанностей; светя другим, сгораю сам, — Серёжа идёт шить какого-то доходягу, прекрасно зная, что с документацией теперь провозится до утра. А у доходяги огнестрел, корочка, одышка и вымученные шутки — Серёжа тащит его на рентген, наскоро наложив повязку; рентген показывает жидкость в плевре, ушиб лёгкого и белёсое пятнышко пули. Прозаично. Серёжа лезет за анальгетиками. Мент на кушетке пытается отключиться. — Первый раз пулевое? — спрашивает Серёжа, давя зевок. Ему тоже жесть как хочется на боковую, но ирония в том, что в стенах этой перевязочной спать нельзя никому. — Шальная, — будто оправдываясь, отвечает мент. — С боевым крещением, — Серёжа разламывает ампулу. — Ты, получается, опером недавно работаешь? — Третий год, — говорит мент. — Ого! — присвистывает Серёжа, — я думал, у вас там каждый день планы-перехваты всякие, огнестрел минимум раз в месяц… — Типа план по ранениям? — усмехается мент. — Типа, — кивает Серёжа. — Закатай рукав, товарищ? — Старший оперуполномоченный, — подсказывает мент, закатывая водолазку. — А имя у товарища старшего оперуполномоченного есть? — Серёжа большим пальцем на локтевом сгибе щупает венку. — Волков, — мент облизывает треснутые губы. — Олег. Серёжа непроизвольно повторяет: облизывает нижнюю губу. — Сейчас будет немножко больно, товарищ Волков. — Как комарик укусит? — Как машина собьёт. Мент хрипло смеётся. Серёжа жмёт шток шприца до упора и думает: с чего бы хрипы, сатурация ж нормальная была. — Можно закурить? — спрашивает мент. И Серёжа понимает, с чего. — Курить нельзя, — говорит Серёжа. — Помиловать, — кивает мент. — Всё настолько плохо? — Нормально, — Серёжа сламывает иглу, отправляет её в отходы класса Б. — До свадьбы заживёт. Сейчас под местным наркозом пульку вытащим, зондик поставим. Пару дней у нас полежишь и пойдёшь обратно, под пули прыгать. — Не пойду, — говорит мент. — Куда ж ты денешься? — усмехается Серёжа. Вопрос, конечно, риторический. Мент, куда деться, находит: из палаты сбегает едва ли не через окно, как только снимают зонд. Серёжа не то чтобы интересуется, но с хирургии документы ему носит разговорчивая медсестра Верочка; так что Серёжа волей-неволей в курсе про красавчика с — ах, как это романтично! — пулевым из третьей палаты. Серёжа с Верочкой согласен в ряде пунктов. Он не считает пулевое при исполнении чем-то романтичным, но мент реально красавчик, чё отрицать-то, — во вторник стучится в Серёжин кабинет, ставит поверх мультифор двадцатилетний чивас. — Я не пью, — Серёжа поджимает губы, разглядывая бутылку. — Предпочитаю конфеты. — А мне сказали, что мужикам конфеты дарить не принято, — разводит руками мент. — Унизительно. — Ну да, — кивает Серёжа. — У нас же принято унижать фереро роше… Не кстати, как вы… — Ты, — поправляет мент. — Да без разницы, — отмахивается Серёжа. — Зачем пришёл? — Поблагодарить за спасение жизни, — мент присаживается на край стола, рядом с бутылкой. Из-под куртки выглядывает кулончик: пулька на шнурке. Серёжа тянется к ней, ловит в кулак. Разглядывает. — Узнаёшь? — спрашивает мент. — Узнаю, — Серёжа оглаживает пальчиком вмятинку на металлическом корпусе. Пульку трудно не узнать: Серёжа сам же её и доставал. — Нравится? — Симпатично, — говорит Серёжа. Ему, на самом деле, не нравится оружие и его символы. Серёжа пацифист. Поэтому положительная проба Марша у вчерашней барышни из АИР (про себя Серёжа зовёт её Кадаврой) Серёжу не устраивает. — Мне, чтоб тебя найти, поебаться пришлось, — вполголоса вдруг говорит мент. — Как дурак все два дня пробегал, всех вопросами про рыжего хирурга доёбывал. Ты ж мне имени своего не сказал. — Ну так нашёл же, — так же вполголоса отвечает Серёжа. И протягивает руку. — Сергей Разумовский. Хирург, патанатом. Мент пожимает Серёжину ладонь своей, сухой и крепкой. — Олег Волков. Старший оперуполномоченный второго подотдела. — Очень приятно, — говорит Серёжа. — Олег… Олег. Есть у меня для тебя одна задачка… Скажи, что получится, если скрестить домашнего грызуна с крупным парнокопытным? А получится уголовка. Через Леру — неприветливую девочку-ординатора, познакомились ещё в универе, Серёжа старше на три курса, — очень убедительной просьбой Серёжа аккуратненько добывает полную историю болезни Кадавры. Не столько ради содержания, сколько формы ради: фамилия лечащего врача (нота бене!), анамнез со слов родни (то ещё чтиво), два листка в середине папки с едва заметной дефектурой печати (читай: подлог). Серёжа прописывает себе в заметочки пункты: а) б) в). Леру благодарит столовской котлетой по-киевски (раритет). Олегу в тг пишет: доброе утро, держи кучу ублюдских эмодзи и проверь, пожалуйста, чё там по семье у Кадавры, только не слишком этого. Того. Олег спрашивает: чего того-этого? Серёжа кидает скрины статей с википедии про прессинг и усиленные техники допроса. Олег долго набирает сообщение, в конце концов присылает две скобки. Вот и договорились. Сам Серёжа начинает с того, что попроще. Поочерёдно суётся с просьбой срочно отксерить протокол ко всем (включая зава) в АИРе. Типа мимо проходил и припёрло, ага. Подписанные фамилиями копии Серёжа сравнивает с подмененными листками в ИБ; похожий запад на хвостике буквы щ у двоих, аналогичный недокрас буквы о у Рубинштейна. Серёжа довольно щёлкает пальцами: нашёл. Убийцу, крысу, импостера — ну, это пока не точно, это надо ещё сто раз проверить, но, всё-таки, какой сладкий привкус у даже самой маленькой победы! — как у конфет. «Аврору» в пакете фирмага Крупской Олег приносит в субботу. Серёжа спихивает со стула со сломанной сидушкой папки и ставит электрочайник; под завалами гистологий Олег и вся эта сомнительная история ощущаются глотком свежего воздуха. — Ну, семейка у неё так себе, — Олег трёт нос, перебитый свежей царапиной, — Мамашка истеричная, орала, что врачи убийцы и всех посадит. Отца у этой твоей уже давно нет, он за хлебом ушёл лет десять как. Есть младшая сестра ещё, она мамашку одёргивала. Вроде адекватная. — Как думаешь, кто-то из них подтравить нашу даму мог? — спрашивает Серёжа, накладывая в кружку три ложки кофе. — Тебе кофе, чай чёрный, зелёный? — Зелёный, — Олег пододвигает Серёже стакан с лого терафлю, выданный в честь партнёрки. — Вряд ли. Из-за жилья… Квартира большая, плюс у младшей своя есть, купленная на маткапитал. Машины или какого-то бизнеса у неё не было. Заявлений она в последний год ни на кого не писала. Ну, или их не принимали, но в базе нет. Неделю назад подала в ЗАГС на роспись через полтора месяца. Серёжа щурится на гербалайфовский календарь на шкафу. — Ноль первого ноль второго? Красиво, — хмыкает. — Жениха проверил? — Прогнал по базам. Пусто. Сугубо положительный персонаж, — Олег кидает в рот конфету и расправляет фантик, разглаживая сгибы. Складывает пополам, выворачивает уголок. Из фантика получается журавлик. — Н-да, — Серёжа облизывает ложку, — не густо, товарищ оперуполномоченный. Плохо старались. Олег смотрит исподлобья. Серёжа, прижжённый взглядом к спинке кресла, смеётся. — Шучу-шучу! Спасибо, нет, правда, большое спасибо. Напиши мне, пожалуйста, ФИО этого женишка, я его проверю своими методами… — Серёжа откидывается на стуле. — И какие у патологоанатомов, интересно, методы? — спрашивает Олег и пытается отзеркалить движение. Сломанная сидушка предательски съезжает. — У тебя стул, кстати, сломался. — Давно уже, — говорит Серёжа. Вздыхает. — Руки всё не доходят. — Давай я починю, — предлагает Олег. — Давай, — соглашается Серёжа. — Ящик с инструментами на нижней полке во-он в том шкафу. А про методы… А методы у Серёжи свои. В среду Серёжа вылавливает Верочку. Подсаживается к ней в столовке, желает приятного аппетита. Ковыряя свои макароны с котлетой, задаёт вектор общения: чё там у Гали с ухажёром на джипе, как там новенький анестезиолог, чё по Рубинштейну слышно. Верочка, слегка нагнувшись над столом, полушёпотом всё рассказывает. Серёжа, чуть нагнувшись над столом, вместе с макаронами жрёт информацию. После обеда в режиме инкогнито с рабочего компа гуглит «Рубинштейн про докторов отзывы». Слова Верочки пазлом складываются с сетературой: «Рубинштейн В.С. очень сочувствующий и понимающий врач! Назначил жене препарат, который сложно найти в ленобласти, и взял на себя оформление поставок из Москвы! Рекомендуем его, как грамотного специалиста!» Серёжа кусает ручку. Синтез двадцати трёх рецензий в сухом остатке даёт понять, что Рубинштейн что-то там проворачивает с фармой. Серёжа трёт виски. Холодные пальцы с горячим лбом дают проблеск мысли: шестидесятые года, талидомидовая трагедия. Серёжа шлёпает по столу ладонью: эврика! — и хватает мобильник. В кабинете Рубинштейна Серёжа поворачивает ключик в двери и элегантно присаживается на край стола. — Вениамин Самуилович, — вкрадчиво начинает Серёжа. — Я к вам пришёл, чтобы кое-что обсудить. Так сказать, как коллега с коллегой. За советом. — Сергей, — Рубинштейн из-под очков смотрит на бейдж. — Игоревич, — подсказывает Серёжа. — Мхм, Сергей Игоревич. Я вас слушаю, — Рубинштейн опускается в кресло, складывает руки перед собой. — Благодарю, — Серёжа слегка склоняет голову. — Знаете, дорогой коллега… Одна немецкая компания однажды искала дешёвый способ произвести антибиотики из пептидов, и в ходе исследований компания создала препарат, который при экспериментах на мышах проявил сильные снотворные свойства. При этом передозировка препарата не убивала животных, из-за чего компания посчитала, что создала нечто принципиально прорывное: дешёвое, сильное и безопасное снотворное. Но препарату нужно было время для верификации и выхода на рынок, а компании нужны были деньги, и в обход регламентов компания неофициально разослала образцы своего чудодейственного средства докторам. Мягкость и эффективность препарата понравились терапевтам и его начали назначать при астме, гипертонии, мигрени, и уже до верификации препарат имел популярность, а после выхода на рынок вообще стал фаворитом в лечении бессонницы у беременных и кормящих. И знаете, что, коллега? — Знаю, — Рубинштейн поправляет очки. — Через пару лет начали рождаться дети без ушей, без глаз и без конечностей. Но к чему вы… — Вот именно, коллега, к чему я, — Серёжа переходит на тон ниже, — у препарата было два изомера. Один из них обеспечивал терапевтический эффект, а другой был тератогеном. Так и мышьяк. В малых дозах он положительно влияет на кроветворение, из-за чего раньше его использовали, как препарат, улучшающий кровь. И некоторые компании до сих пор создают экспериментальные препараты на его основе, — Серёжа делает красноречивую паузу, заглядывая Рубинштейну в глаза, — а некоторые мои коллеги их неофициально продвигают. Подскажите, пожалуйста, что мне с этими коллегами делать? Рубинштейн сглатывает. Серёжа видит, как на шее у него проступают розоватые пятна. — Не знаю, о ком вы, — Рубинштейн нервно сплетает пальцы, — но, в случае обнаружения… в случае таких прецедентов, я бы порекомендовал вам сообщить о них заведующему отделением или больницей. Но, знаете, мне кажется, это какое-то досадное недоразумение. У нас в больнице, насколько мне известно, нет таких кадров. — Нет? — Серёжа притворно удивляется. — А вы? — Я?! — Рубинштейн вскидывает брови. Поправляет очки. — Это уже слишком. Пришли ко мне, обвиняете чёрт пойми в чём… Вы, молодой человек, что себе позволяете? — Ничего, — улыбается Серёжа. Встаёт и подходит к двери. Поворачивает ключик. — Входите, пожалуйста. Из коридора в кабинет зловещей тенью затекает Олег. — Как я и сказал, я себе ничего не позволяю. А вот товарищ следователь, — Серёжа кивает в сторону Олега, — о-о-о, вы, дорогой коллега, не представляете, что он может себе позволить. Рубинштейн бледнеет. Олег подходит вплотную, упирается руками в крышку стола. — Семья Лили Арсентьевой запросила судебно-медицинскую экспертизу своей столь внезапно почившей дочери, — пугающе тихо говорит Олег. Серёжу продирает холодком по спине. — И экспертиза выявила интоксикацию мышьяком. А у вас имеются налаженные контакты с двумя московскими фармкомпаниями, которые последние пару лет как раз занимаются разработкой арсенитсодержащих препаратов. Вы экспериментировали на своей пациентке, а потом скрыли её смерть в результате неудачного эксперимента. Это преступление по двадцать первой, сто девятой и триста шестнадцатой. Пишите явку с повинной прямо сейчас, если хотите хоть как-то облегчить свою участь. Рубинштейн снова поправляет очки. Пятна на шее из розовых становятся красными. — Это ошибка. — Разве? — с усмешкой спрашивает Олег. — Да, — Рубинштейн нервно одёргивает ворот халата, — чудовищная ошибка. Я… Я просто не успел спасти Лилечку. У неё были судороги, на четвёртый день впала в кому, я только через сутки догадался взять на анализ мочу… — А там мышьяк, — говорит Серёжа. — Да, там мышьяк, — кивает Рубинштейн. — Зашкаливает. Я выписал ей унитиол, но было уже поздно. — И тогда вы решили в эпикриз выписать текущий диагноз, — Серёжа прохаживается по кабинету от двери к окну, заложив руки за спину, — потому что внешние симптомы похожи. — Да, — кивает Рубинштейн. — Была высока вероятность того, что из-за текучки её не вскроют. Наша пациентка, умерла от диагноза с летальностью в каждом десятом случае. А у меня на кону репутация. — И свобода, — напоминает Олег. — Теперь. — Спасибо, я в курсе, — говорит Рубинштейн. И нервно сдёргивает с себя очки. — Лучше пишите признательное, — советует Олег. Серёжа в это время ворует у Рубинштейна ручку. На выходе из отделения Олег спрашивает: — Зачем ты меня следователем представил? — А ты разве не следователь? — спрашивает Серёжа. — Нет, — отвечает Олег. — Следователи занимаются непосредственно следствием, область оперов — дознание. — Вот как, — Серёжа зевает. — Плевать. Для меня ты всё равно мент. Олег хмыкает. Олегу не принципиально. За принципы отвечает Серёжа. На принцип он и идёт. Когда они обедают в сабвее, Олег говорит: забей, Серёг, щас Рубинштейн твой маляву накатает и делу ход дадут, вдохни-выдохни, ты свой неоценимый вклад внёс и гражданскую позицию проявил, мер-си. Серёжа морщится. Серёжа об Олеге был более высокого мнения. Считал романтиком и искателем, как жаль, что это не так, что ж — Серёжа способен дойти до конца один. Не очень-то и хотелось. Он так и говорит Олегу: или ты со мной, или вали на все четыре; Олег хмурит брови и хлопает по плечу: ну ты чё, Серёг, куда я от тебя. Ну ты чё. Серёжа теперь подозревает женишка. Во вторник Олег окончательно закрывает гештальт по Рубинштейну, подключив кого-то своего из информ отдела и нажав на парочку информаторов. В среду Серёжа в пуховике и толстовке мнётся на пороге квартиры Кадавры: абонент не абонент, за обитой дермантином дверью визжит в ответ на звонок собака. Серёжа раздражённо цыкает и слетает вниз по лестнице. На его удачу у подъезда на скамейке кантуется вечная летопись дома — пенсионерки. Серёжа расспрашивает их про вхожих к Арсентьевым мужиков и совершенно случайно открывает для себя новую грань кубика: бабки в один голос твердят, что сестричка Кадавры долго и упорно сохла по её жениху. С истериками, с громкими скандалами — весь дом слышал и слушал, как младшая на старшую верещала, что он вообще-то с ней должен был быть, если бы не эта (вырезано цензурой). Серёжа благодарно кивает и копает ещё глубже; выясняется, что изначально жених Кадавры ещё в школе, месяца два, гулял с её младшей, — в общем, уходит Серёжа от подъезда совершенно преисполнившийся. Олега просит: поройся в бельишке младшенькой, Ирочки. Полное досье, чем занимается, какие хобби, с кем дружит, — всё-всё-всё, важны любые мелочи. Олег послушно роется. В воскресенье забирает Серёжу с дежурства на своей чёрной весте, на коленки кидает пухлую связку распечаток. Серёжа довольно лыбится, тянет руки к врубленной печке: в подвале зимой ужас как холодно. — Я тут на соответствия проверил, как ты просил, — говорит Олег, закуривая. — Тщательно. В общем, у этой Иры подружка есть. Агротехник. В сельхозе работает. — Пестициды? — догадывается Серёжа. — Ага, — кивает Олег. Пепел с сигареты падает на коврик. Серёжа думает: отстой, как небезопасно. И придвигается ближе. Олег замечает. — Замёрз? — Очень, — признаётся Серёжа. — У нас не топят совершенно. Трупы же, вонять будут. — Подстава, — говорит Олег. Тушит сигарету в выдвижную пепельницу. — Давай сюда. Серёжа протягивает ладони. Олег берёт их в свои; горячие такие, даже больно немного. Дышит на пальцы. Серёжа молча смотрит, как мигающая лампочка на приборке раз в пять секунд выхватывает его лицо из темноты. В салоне не горит свет, на парковке всё уже замело и в чёрное небо врезается единственный рабочий фонарь — как же уютно быть тут, посреди декабря и тёплой духоты; очень хочется спать и совсем немного — обняться. — Надо сходить к этой… как её, — Серёжа зачем-то говорит шёпотом, — к Ире. Что-то найти банально не будет времени, но спровоцировать можно. Скажешь, что дело о смерти сестры заинтересовало следователей и теперь ищут её жениха, ну или придумаешь что-нибудь, чтоб она почувствовала, что вот-вот за задницу ухватят. Потом свалишь. Я буду караулить у мусоропровода на их площадке, ты в машине. Главное создать ей ощущение цейтнота, чтоб она запаниковала и как можно быстрее начала избавляться от улик. — Я понимаю, — говорит Олег тоже шёпотом. — Я не тупой. И прижимает Серёжину руку к губам. Серёжа прикрывает глаза. Зимняя ночь растворяет его без остатка. Олег целует. Вдоль лучевой, насколько получается закатать рукав, потом в шею, от ключицы до уха, Серёжа сдавленно скулит его имя и обвивает шею руками; Олег откидывает Серёжино кресло. Нависает сверху. Серёжа непослушной рукой дёргает его за кулон и мажет касанием от грудины до ширинки; жарко. Спина болезненно вплавляется в обшивку кресел. Серёжа позволяет себе потеряться, запустить руки под свитер и царапаться сквозь рубашку, пока Олег всё делает сам, вежливый и неотвратимый, как атомная война, а ещё вокруг такая волшебная ночь — вот бы не было утра. Потому что утро плещет в лицо кислотой. План-капкан с провокацией почти сразу идёт по касательной: у подъезда Арсентьевых бригантиной высится скоряк. Серёжа отправляет Олега сидеть на лавочке, сам подлетает перетереть с водителем по-медицински и, естественно, это та самая квартира с вызовом на острое отравление. Фельдшер подпирает кабину плечом, говорит, что там уже всё и поздно, на пару б часов раньше так ещё может что-то как-то, а сейчас без шансов — карета труповозки уже вызвана, труп обмыт и освидетельствован, предсмертная записка зачитана вслух. «Я не могу так больше.» Серёжа ещё для приличия болтает с бригадой минут пять и возвращается к Олегу. Садится рядом. — Хуйня, — сплёвывает под ноги. — Хуйня, — соглашается Олег. Зубами вытаскивает сигарету из пачки. Чиркает зажигалкой. — Мне ща коллега с соседнего отдела отписал. Сказал, у Рубинштейна заявление не приняли. Отправили проспаться. Он для храбрости, видимо, накатил и сдаваться пошёл. Не поверили. — Еблан, — усмехается Серёжа. — А я не лучше. Мог бы предвидеть. Явный истероид же. — Не мог, — говорит Олег. Шумно затягивается. — Перестань. Пошли в машину, пока с неё колёса не сняли. — Не снимут, — возражает Серёжа. Но всё равно поднимается, отряхивая джинсы от снега. Машину они бросили в трёх дворах от нужного. Олег тушит сигарету об подошву. — Поехали ко мне? — предлагает вдруг Серёжа. — Зачем? — спрашивает Олег. — На чивас, — говорит Серёжа. — Не употребляю, — говорит Олег. — Тогда на чай, — не сдаётся Серёжа. Нагибается, заглядывая Олегу в глаза. — Тогда зайду, — говорит Олег. И пристально смотрит в ответ. (Чай у Серёжи, кстати, ещё позавчера кончился.)