Дедовы похороны

      Дед наебенился, наебнулся и скопытился.       Ну, вкратце.       Вообще дед и бабка — отдельная песня, конечно.       Про бабку, батину мать, то есть, отец как-то вообще говорил, что ее не существует, и что она им с Марселем только кажется.       И сказал, что если, когда старая сука придет, они будут с ней разговаривать, то он обоих в дурку сдаст.       А когда Марсель спросил у бабки, чего за дела, то батя схватил его за запястье так сильно, что синяки не сходили еще месяц, и реально потащил типа в дурку.       Порко все за ними бежал, а еще даже швырял в батю камнями.       По итогам отца забрали в вытрезвитель, а Марсель и Порко побрели домой.       А дед тоже работал на скотобойне, как и бабка эта дурацкая, работал, блин, забойщиком. И мать всегда говорила Порко, что, если он будет себя плохо вести, то она отдаст его деду, дед выстрелит в него из специального пистолета, подвесит на крючок, перережет ему горло и выпустит кишки.       Так что, дед Порко и не нравился никогда, а тут еще гроб этот приволокли.       Короче, он с самого начала от этой истории не в восторге.       Так Порко и сообщает Марселю:       — Какое паскудство, я сейчас блевану.       — Имей уважение, — говорит Марсель. — Это ж наш дедушка.       Но и он, по ходу, стебется.       Мама спрашивает:       — Кнуд, а это вообще обязательно?       — А? — говорит батя. Они с соседом ставят гроб на мамин стол, блестящий, лакированный, любимый стол, между прочим, доставшийся ей очень непросто. Точно не проще, чем двое сыновей.       — Кнуд, — повторяет мама спокойно. — Это обязательно?       — А? — батя тоже повторяется, и Порко кажется, что он смотрит некачественное кино — пленку заело, картинка поплыла, а звук — тем более. — Да не, моя радость, ясен хуй, что не обязательно. Можно его просто на помойку оттащить. Нормально я придумал, как считаешь?       Мама замолкает.       Батя поправляет гроб, заглядывает в него. Дед там выглядит, как резиновый, и совсем не кажется страшным, но все равно противно.       — Чего, — говорит батя. — Ты ж мне сам и говорил, что она сука. Вот оно как вышло. Не хочет тебя здесь видеть.       — А правда, он тут надолго? — спрашивает Марсель.       Мама говорит:       — Помолчите-ка немножко.       Но они с Марселем и так долго молчали: с тех самых пор, как бабка прибежала и сказала, что с дедом надо по-человечески попрощаться.       Порко покойников еще не видел. Хотя нет, видел давно еще, как какого-то жмура соседи выносили, но не так близко.       А тут вот — дед.       — А что значит попрощаться по-человечески? — спрашивает Порко.       — То и значит, — говорит мама. — Как это принято.       — А как?       — А помолчи, — говорит мама. — Видишь, что тут творится!       Она старательно трет виски, потом цокает языком и идет на кухню за отцовскими сигаретами. Даже оттуда слышно, как раздраженно мама чиркает спичками.       Бабка говорит:       — Судьба, значит, такая.       Вздыхает, садится, стягивает с головы платок и, простоволосая, вдруг кажется моложе.       Гроб стоит на столе, бабка сидит на стуле, отец расхаживает по комнате, ищет свечи.       — А дед не расплавится? — спрашивает Порко шепотом. — Если свечи будут рядом?       Марсель говорит:       — Тише, а то батя услышит.       Бабка вздыхает, и Порко замечает, что воздух легко входит в ее легкие, а выходит сложно, со свистом.       Наконец, с сигаретой в зубах, возвращается мать, она причесана и накрашена.       — Ладно, — говорит она. — Давай сделаем это, Кнуд.       Да что такое это, думает Порко, что такое это надо сделать?       Порко смотрит на Марселя, но Марсель тоже ничего не понимает. Уже поздно, обоим хочется спать.       Наконец, Марсель говорит:       — Ладно, мы спать тогда.       — Какое спать? — говорит батя. — С дедом надо всю ночь сидеть.       — Чтоб он не ушел? — спрашивает Порко, и отец дает ему такой подзатыльник, что зубы клацают.       А потом говорит:       — Чтоб не убежал.       Бабка заливается слезами. Мама подсмаливает сигарету от свечи, которую отец ставит рядом с дедом.       — Это такая традиция, — говорит она. — Все так делают. Ничего страшного, это только одна ночь, а утром мы его зароем.       В доме такая суета, обычно, когда суета, то это праздник, а тут вдруг не праздник, а что-то полностью противоположное празднику. Антипраздник.       Еще и с резиновым дедом сидеть.       Словом, батя отодвигает два стула и говорит:       — Прошу. Вам особое приглашение нужно, барышни?       Значит, рассаживаются они все вокруг деда, мать садится так, чтобы видеть зеркало, потом вскакивает вдруг и говорит, что ей нужно переодеться, уходит, возвращается в красивом платье, которое сама себе сшила, и выглядит совсем уж как кукла, особенно когда снова садится на стул, как-то зачарованно и безвольно.       Бабка так и сидит, крутит в руках платок, охает.       Порко с Марселем отодвигают свои стулья от деда, но отец подвигает их обратно, садится рядом и как-то странно смотрит в гроб, словно не понимает, чего там вообще лежит.       Потом отец говорит:       — Надо всю ночь просидеть с ним, вдруг очнется, а потом зароем.       — Надо же мясо на поминки, — говорит мама со вздохом. — А у нас тушенка только.       Про это Порко даже что-то слышал, когда покойника зароют, обязательно на столе должно быть мясо.       Мама говорит:       — В первую ночь ждут почему-то, что он проснется.       — А почему так ждут, мама?       — Я-то откуда знаю, просто так говорят, что в первую ночь ждут, что проснется, а наутро надо закопать.       Марсель говорит:       — Наверное, имеется в виду, что мы его мясо потом едим.       Теперь уже Марсель получает от отца такой подзатыльник, что Порко слышит, как клацают его зубы.       Но, наверное, имеется в виду именно это. Как будто так.       Бабка утирает слезы платком, мама приглаживает волосы, глядя в зеркало, отец закуривает сигарету, и становится совсем уж душно.       Дед особо ничем не пахнет, только горько немного, а, может, Порко себе это придумал.       Выглядит тоже не ахти, словно не слишком умелый скульптор слепил его из желтоватого воска. Получилось вроде бы похоже, но все-таки не слишком.       Сначала и не очень жутко, желтизна от свечей только усиливается, что придает ему совсем искусственный вид. А Порко думал, что покойнички реалистичнее выглядят.       Отец страшнее. Сидит такой, вперился в пустоту, только зубами скрипит иногда.       А потом вдруг говорит:       — Туда тебе и дорога, хуй с тобой.       И дальше молчит.       Порко сложно усидеть на месте, он вертится и вертится, хочет то деда рассмотреть, то забыть навсегда, и отец периодически встряхивает его за шкирку.       Минут пятнадцать — совсем не страшно.       А потом как-то вдруг накатывает, как если отравился, и неожиданно, как бы случайно, посреди ночи такая тошнота, такой жар.       Порко начинает понимать что-то о смерти.       Вот лежит дед, ему сто лет в обед, но помер он оттого, что с лестницы по пьяни наебнулся.       Вот сидит отец, лицо его выглядит еще более изможденным, чем обычно, а на губах вдруг играет какая-то странная улыбка, руки затянуты в кожаные перчатки, другой кожи под ними почти нет.       А вот Порко и Марсель, Марсель мягко берет Порко за руку, и они плавно качают руками, это единственные движения, на которые отец не реагирует, как ебаный тираннозавр.       Все они в чем-то похожи.       Все они однажды умрут.       Это как вести карандашом непрерывную линию, от смерти к смерти.       А что будет, думает Порко, когда умрет отец? Порко вообще-то всегда считал, что умрет раньше бати, а теперь вдруг становится понятно, что батя может наебнуться по пьяни с лестницы и разбить себе голову.       А они с Марселем оба зачесывают волосы, как отец, оба употребляют его словечки, одинаково сильно сластят чай.       А потом он умрет, и часть Порко тоже будет лежать в гробу, желтая, некрасиво слепленная. Они с Марселем похожи на отца — лоб и глаза особенно, а вот носы им достались от матери.       И что тогда делать, смотреть на отца в гробу и видеть, как время уничтожает то, что видишь в зеркале каждый день?       А еще отец бывает великолепным, когда у него хорошее настроение, он такой развеселый и обаятельный.       Это он дал Порко дурацкое имя. Когда мама была беременна, отца вызвали в охранку, что-то выясняли, не про него, а про однополчанина, но страшно все равно было. В общем, что-то там они ему угрожали, а отец им, конечно, спасибо-пожалуйста, а как же ж иначе.       И они ему говорят:       — Помнить надо, Галлиард, о решениях комитетов.       А отец:       — Вот это я дурной, но спасибо вам, удвою бдительность. У меня жена беременна, вот если сына родит, назову в вашу честь.       Так и сделал: помни о решениях комитетов. Получилось созвучно с другим идиотским словом, и вся папина наглая шутка заработала.       А Порко с этим живет, с тем, что папа мудак и идиот.       Но если б это была история про какого-то другого мальчика, она была б крутая.       А потом отец будет лежать в гробу.       И все хорошее и плохое уйдет в землю вместе с ним.       Это волнующая и страшная мысль.       Порко и Марсель все качают сцепленными руками, мягко, плавно, чтобы внимания отца не привлекать.       Порко смотрит на деда. Черты его заострились, он будто и выглядит моложе, весь в тенях и всполохах света.       Так ставит свет один художник, он нравится Пик, но Порко не помнит фамилии.       Пик говорит, что художник заебись, но как для Порко — это выглядит уродливо.       Уродство. Уродство. Уродство.       Порко ненавидит уродства.       А дальше — только хуже.       Тело будут жрать черви. Делать там свои червивые ходы, как в яблоке. Оно распухнет, станет ужасным. Полопается кожа.       Фу.       Фу.       Фу.       Порко тоже однажды умрет, но его тела не останется, оно никогда не исказится, не изменится.       Это будет быстро и волшебно, безо всяких там червей, гробов, теней на лице и этой неестественной желтизны.       Деда зароют, но вместе с ним зароют не только некрасивое тело. Порко наклоняется вперед и пытается найти место, где голова деда была разбита. Где отходит кусок черепа?       Это место скрыто.       Вместе с дедом, кроме некрасивого тела, зароют все остальное.       Нет, фразочки его, может, останутся.       Или воспоминания о нем.       Но не то, что видел он сам, а только то, что рассказал. А что бы ты ни рассказывал, это всегда понимается неправильно.       Исчезнут картинки, которые он видел, слова, которые он слышал и то, как он слышал их, исчезнут ощущения, которыми он жил.       А Порко не исчезнет весь. Тому, кого он еще не знает, тому, кому еще рано, достанутся его воспоминания.       О том, например, как пахнет здесь сигаретным дымом, свечным воском и чем-то еще, неназываемо горьким, как они с Марселем, крепко сжав руки, качают ими, и пальцы всегда только чуть не доходят до стола, как душно Порко, как странно, какой дед уродский, и как все это муторно и суетно, хоть комната и находится в вязкой неподвижности.       Как в окно слабо светит луна.       Как отец вдруг оборачивается к ним с Марселем, обнажает красивые, длинные зубы и говорит:       — Мы любим смерть так же, как марлийцы любят жизнь.       А бабка говорит:       — Зря ты, Ленор, про тушенку. И сало есть, и мясо.       Дед любил повторять:       — Тащи с работы каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость.       Мама говорит:       — Славно, мамуля, так сходите за ним утром. Что-нибудь приготовим.       Когда Марселя и Порко начинает клонить в сон, отец хватает обоих за шкирки и заставляет податься вперед, прямо к деду, так что Порко почти касается носом его лба, но тепла не чувствует никакого — как странно.       Отец говорит:       — Вот, это смерть, ребята. Вот так пахнет мертвый человек. Так он выглядит. Вы не должны бояться мертвых, потому что кто боится мертвых — тот боится умереть.       Марсель закрывает глаза, а Порко не закрывает глаза.       К утру Порко и Марсель все-таки засыпают, сидя на стульях, все так же сцепив руки. А когда мама расталкивает их, оказывается, что уже светло, и еще голова гудит, и в глаза словно песка сыпанули, щедро-щедро.       Когда гроб выносят, мама долго стоит у стола, выискивает трещинки или царапинки. Потом слюнит палец и что-то трет.       Чем дело кончается, Порко не знает, потому что отец велит им с Марселем тащить старый раскладной столик, чтоб накрыть его на поминки.       Так они и идут, отец и дедовы друзья несут гроб, Порко и Марсель тащат столик, а бабка за ними, налегке, на ходу завязывая платок.       Мама остается дома, заниматься едой.       — Как думаешь? — говорит Порко Марселю. — Это сколько продлится?       — Часов до четырех, — говорит Марсель. — Вот дед молодец, из всех дней, когда умереть, выбрал единственный выходной.       — Ага, — говорит Порко. — Гулять хочется.       Погода хорошая. Недушное, прохладное, зеленое лето. Доносится с кондитерской фабрики неподалеку слабый, такой невероятно неуместный запах ванилина. Какое красивое утро, а дед его уже не видит.       Дед вообще ничего не видит.       Темнота.       Идут они долго, бабка на ходу просматривает документы на могилу, кричит отцу:       — Пятьдесят шестой, вроде бы!       А отец ей такой:       — Это ты его довела!       На кладбище зелено, красиво и скучно. Ряды простых надгробий.       Это место, где марлийские коменданты, из страха ли, или из брезгливости, почти никогда не показываются.       Самое интимное место в Ребелио.       Здесь они, элдийцы, всегда одни. Наконец, одни.       Пятьдесят шестой зарос почти, и отец велит Марселю и Порко поставить стол и вырывать траву руками, пока бабка расплачивается с могильщиками.       — Здесь лежит, — говорит отец. — Его старший брат. Погиб на фронте. Сражался за Родину.       — А его родители? — спрашивает Марсель.       — Тел нет, — коротко отвечает отец.       И правда, если пощипать траву, под ней только одно надгробие, а под ним лежит Антон Галлиард, о котором Порко до сегодняшнего дня и не слышал никогда.       — А камень? — спрашивает бабка. — Камень я не успела. Копила же, а не успела.       Отец говорит, что спешить теперь некуда.       Опять суета, подходят могильщики, отгоняют Порко и Марселя, им надо вырыть яму да установить над ней гроб на специальной подставке, которую тоже надо собрать.       Подтягиваются дальние родичи, все распивают, хотя еды пока нет.       Плакать отец не может, глаза у него красные только от недосыпа, зато трясется в каком-то сухом, мучительном спазме.       Порко все так неприятно, руки пахнут кладбищенской травой. Марсель все видит.       Он говорит:       — Шел бы ты погулял, сейчас батя не заметит.       В этот момент они замечают Райнера. Марсель словно бы смущается, говорит нарочито бодрым и дружелюбным тоном:       — О, сахарок, никак не ожидал тебя здесь увидеть, а где перчинка? Я думал, уж скорее он придет на трупешник посмотреть.       — Соболезную вашему горю, — говорит Райнер. — Мне очень жаль вашего дедушку.       Такой вышколенный, вежливый. Он не в темном, свежий, ясный, светлый, как иллюстрация в благонадежной книжке.       Марсель говорит:       — Спасибо, Райнер. А ты что здесь делаешь?       — Я здесь со своим дядей Стефаном. Сегодня годовщина смерти его жены, Беатрис. Ему очень тяжело, поэтому я считаю своим долгом его сопроводить. Когда он увидел вашего отца, то решил выразить свои соболезнования. Они знакомы. Мой дядя Стефан — энтузиаст, в свободное время он редактор военно-патриотического издания, созданного, на добровольных началах. Называется "Ребелийская звезда". Мой дядя брал как-то интервью у вашего отца, они знакомы. Может быть, дядя напишет некролог.       Райнер не кивает даже, а только смотрит в сторону отца. И правда, отец беседует с каким-то мрачным типом в бежевых брюках и стоптанных ботинках.       — Слишком много информации, — говорит Порко. — У тебя вообще рот закрывается?       Марсель встает между ними, он говорит:       — Кстати, про трупы еще. Приколитесь, ко мне недавно Гувер подходит и говорит: Марсель, а ты читал в газете, что у нас в парке нашли труп мальчика. Его изнасиловали, а потом убили.       Вокруг суета, все пьют, плачут, переговариваются, ругаются могильщики.       — Я вспомнил, — говорит Марсель. — Потому что его тут позавчера вроде бы похоронили. Так вот, говорит мне Гувер: изнасиловали, а потом убили. А я ему такой: а может убили, а потом изнасиловали. Каких только людей не бывает на свете.       Порко смеется, а Райнер говорит:       — Это очень цинично. Но, я вижу, вы держитесь вполне бодро.       — Да дед так себе просто, — говорит Порко. — На троечку.       — Очень даже смешно, — говорит Марсель. — Хорошая вышла шутка. А вы бы шли да погуляли. Тут известные люди зарыты. Всякие герои. Давайте-ка.       Марсель говорит это странным, взрослым тоном. Он видит, что Порко весь в растерянности, валится от усталости.       — Давайте-давайте. Никто не заметит. Как гроб зарывать будут, все равно услышите, как батя вопит.       Марсель почти силой выталкивает их на дорожку.       Порко говорит Райнеру:       — Я тебя сегодня бить не буду. Нет настроения.       Райнер говорит:       — Я правда соболезную вам. Тяжело, когда человек уходит, даже если от старости.       — Да не, — говорит Порко. — Он пьяный был, с лестницы упал и голову разбил.       И тогда Райнер говорит:       — Рад, что у него было прекрасное здоровье.       И Порко смеется, смеется, и не может остановиться, хватается за Райнера, смеется и смеется, пока не начинает задыхаться.       Райнер ведет его к фонтанчику с технической водой и старательно умывает.       Райнер говорит:       — Все в порядке. У людей бывают разные реакции.       Порко отплевывается и говорит:       — Да нет у меня никаких реакций. Это же не трупная вода?       Утро вдруг кажется ему чуть туманным.       Райнер рассматривает его, потом, чуть помолчав, говорит:       — Не трупная. Я знаю здесь красивое место. Там и лежит тетя Беатрис.       — Ну заебись тогда, — говорит Порко. — Могилки, могилки, могилки.       — Мы же на кладбище.       — Ага.       И вот они поднимаются наверх, на небольшой холм по извилистой дорожке. Там только один участок, но большой, огороженный аккуратным, ухоженным забором. В центре участка растет большое дерево, а под ним маленькая самодельная скамейка из двух труб и металлической пластины. Райнер открывает калитку.       — Вот тут похоронены мои родные, — говорит Райнер. — У меня большая семья. Это — тетя Беатрис.       Он показывает на одно из надгробий, но Порко туда даже не смотрит, только на самого Райнера.       Кажется, в молочном свете пасмурного летнего утра, он будто бы даже немного сказочный, ну точно иллюстрация из детской книжки.       И пахнет так чисто и вкусно.       Да и вообще как-то максимально далек ото всей этой истории с гробами.       Они садятся рядом, и Райнер говорит:       — Ты можешь поделиться со мной своими чувствами.       — У меня нет чувств, — говорит Порко.       — Сталкиваться со смертью очень тяжело.       Но Порко не собирается поддерживать эту дурацкую игру. Они просто сидят рядом и молчат. Вид действительно хороший — все зелено и тенисто, и сверху видно даже, как где-то далеко внизу ползет поезд. Отсюда он кажется таким медленным.       Порко спрашивает:       — А почему надо не спать всю ночь и есть мясо?       — Потому, — говорит Райнер без запинки, словно читает с листа. — Что, когда отвратительное существо, я имею в виду Прародительницу Имир, умерло, никто не поверил, что оно мертво. И целую ночь все ждали, когда она очнется, ведь она титан.       — А ну да. А потом ее дочки схавали ее.       — Вот.       — Дед не очнулся.       — Неудивительно, ведь он не титан.       И вот опять они молчат. Райнер смотрит куда-то вдаль, как все детишки с плакатов — в светлое будущее. Порко болтает ногой так, чтобы задевать его колено.       — Когда умерла тетя Беатрис, а я хорошо ее знал, я стал думать, что она прожила жизнь не просто так. Она работала на благо нашей марлийской промышленности и обеспечивала будущее, которое когда-нибудь наступит. Ее жизнь не была напрасной, ведь она тяжело трудилась.       — Ты припизднутый, — говорит Порко.       — Кем работал твой дедушка?       — На скотобойне забойщиком.       — Это очень ответственная и важная работа.       — Да ладно?       Порко зевает, а потом вдруг, неожиданно даже для себя самого, говорит:       — Я ведь умру молодым.       — Да, — говорит Райнер. — При условии, что ты станешь титаном, это будет абсолютно точно. Но ты войдешь в историю.       И Порко хватает Райнера за руку так, что это должно быть почти даже больно.       — Но я не умру весь, — говорит Порко. — Мои воспоминания. Хотя бы некоторые. То, как я это вижу. Вот сейчас.       Райнер молчит, смотрит на Порко внимательно и с беспокойством.       А вот например это воспоминание: туманное летнее утро, тихое место на холме, Райнер под сенью большого дерева, сидит такой, с его светлым, строгим, ясным образом этим дурацким, и он волнуется, а их колени соприкасаются.       — Можно тебя обнять? — спрашивает Райнер.       — Ты что, девчонка?       Но проходит полминуты, они молчат, и Порко говорит:       — Ну давай.       А это останется?       Райнер обнимает его крепко.       — Я не хочу умереть, как все другие люди, — говорит Порко. — Чтобы все спорили, кому достанется мой комод.       — Это мещанство, — говорит Райнер.       — Чего это?       — Обывательское безразличие к интересам общества, скудоумие и излишняя приверженность материальному миру.       — Да, — говорит Порко. — Вот этого я не хочу. Чтобы когда я умру, было не так. Еще птицы эти дурацкие поют.       Когда они возвращаются, деда, оказывается, уже зарыли, а стол накрыли.       На столе одно мясо. Они вообще-то хорошо живут, но столько мяса Порко не видел никогда.       Отец даже не замечает, как они садятся за стол. Порко такой голодный, что аж голова кружится. Он отрезает себе большой ломоть ветчины.       Райнер сидит напротив, рядом со своим дядей.       Он ест очень аккуратно, а Порко в мясо вгрызается, аж язык прикусывает.       Тут отец поднимается, он молчит, и всем тревожно. Потом вдруг плескает себе в рюмку водки через край, стягивает перчатки и красивым, широким жестом кидает их на стол.       — Чего приуныли? — спрашивает он смешливо, показывая зубы. — Закончилась собачья жизнь, закончилась! Радоваться надо!       И взрослые за это пьют.