Она не знает нюансов

** Свет в спальне приглушенный и на женское лицо он ложится рваными полосками. Елагина лежит на спине, расчерчивая мутными зрачками потолок. Скрипит дверь. Ваня заходит, аккуратно присаживается на край жесткой кровати и хоронит тяжёлую голову в ладонях. Воздух в комнате сухой, пресный, но настолько разряженный, что, кажется, чиркни спичкой – все моментально вспыхнет. Они молчат. Три. Два. – Я изменил тебе, – говорит еле слышно, но эта фраза громыхает в гробовой тишине похлеще канонады. Один. И от этой банальной комбинации слов Свету невидимыми троссами скручивает изнутри, а в голове щёлкает что-то неуловимое. – Что? – в светлых глазах, кажется, рушится добрая половина мира, – Ты шутишь? Ну же, скажи, пожалуйста, что шутишь. Она садится, подпирая ровной спиной изголовье кровати, нервно улыбается и судорожно бегает глазами по его лицу, пытаясь найти ответ в тени, пролёгшей под глазными впадинами. – Я очень виноват перед тобой, Свет, – в похоронном марше слов сквозит вина и безысходность. «Кто она?» липнет к деснам отсутствием логически обоснованных причин спрашивать. Она, конечно же, Лиза. Елагина поняла это сразу, как только муж появился на пороге – шлейф тошнотворно-сладких Лизиных духов она почувствовала от Вани ещё в тот день, когда он выбежал за ней на улицу. Время сочится из едва подтекающего крана, каждая капля обухом бьет по голове. Кажется, гребаная вечность проходит, прежде чем Елагина выдавливает из себя: – Спасибо за честность. Ее голос отдает тем самым отчаянным безумием, которым сквозят в книгах наизнанку вывернутые герои за секунду до шага с крыши. – Светка, если я только могу как-то… Я правда… – сжимает рукой ее колено сквозь одеяло и смотрит так виновато, что… – Не трогай меня, – обрывает, как ошпаренная отдёргивая ногу и подбирая ее под себя, – Больше никогда. Сейчас у неё голове шквальный ветер, переплетающий клубки мыслей в потрепанное подобие таковых. Елагина не кричит и даже не плачет, у неё внутри – звенящая пустота, парализующая все тело и мысли разом. – Я люблю тебя, Свет. А у нее сердце рвётся. Короткое «и я тебя» затирается подсознанием прежде, чем женщина на выходе хлопает дверью. Утро тает на плечах удушливым покрывалом. Рокотов впервые за долгое время чувствует на своём лице кривые соленые линии. ** Он не скулил у ее ног, не рыдал в дверях, не клялся больше никогда не. Потому что знал, что никогда не простит пока ещё жена. Пустота, отныне цементом закатанная меж ребер, никуда не уходит, ползая скользким комком по грудной клетке. Не уходит через неделю, не уходит и через месяц, и через два. Пытаясь заполнить ее, Иван Григорьевич безбожно пьёт каждый вечер – на работу приходит помятый. А Света, как только заходящее солнце притащит звёзды, ныряет в бесконечный-бесконтрольный-бессмысленный самоанализ. И приходит к выводу, что Лиза… Лиза полярно другая – это напоминание о той, довоенной и даже дореволюционной жизни, которая сейчас кажется чем-то далеким и недостижимыми, но таким желанным. У Лизы шёлковые пшеничные кудряшки, бархатные платья, нежные руки и прозрачная кожа. У неё беззаботная улыбка, догорающие шоколадом глаза… Наверное, Ваня в своих стихах именно так о ней и писал. А у Елагиной кирзовые сапоги, пыльные погоны и все руки в порохе. У нее периодические истерики, она категорична, жестока и груба, чужие чувства для неё не имеют никакого значения. За четыре года войны очерствела настолько, что порой сама себя не узнаёт. С сорок первого года, в котором он ее полюбил, Света изменилась окончательно и бесповоротно – пора бы уже признать. А ещё… ещё у Лизы есть дети. С ней может получится настоящая семья – «папа-мама-я-и-кошка». Светлана Петровна ведь ещё с Одессы чувствует негласную вину перед Иваном за то, что у их любви никогда не будет логического продолжения в виде ребёнка. Боль такая, что лучше били бы розгами.

- я же не могу, ты знаешь… и тебе жизни не дам. зачем я тебе такая?

- мы с тобой до конца вместе, я ж люблю тебя.

И видятся они с мужем теперь исключительно на работе. Она все время молчит, все делает машинально, а в пронзительных, ненавидящих глазах ее горит что-то притягательное и пугающее одновременно. У неё неестественно красные веки и искусанные губы. Светка, вероятно, много плачет – это просто и до одури логично. Но теперь он не может вот так запросто взять и сгрести ее в объятия, пока никто не видит. Не может успокоить и убедить, что все проблемы временны, что они вместе обязательно найдут решение. Не может, потому что он сам проблема и причина этих слез. И не понимает почему он такой идиот зачем. Зачем пошёл к Лизе, почему не убрал ее руки со своих плеч и почему остался. Света выглядит траурно и разбито. Это замечает даже Дремов, аккуратно интересуясь, что случилось и может ли он как-то помочь. Она отнекивается, ссылаясь на усталость и плохое самочувствие, даже улыбнуться пытается… но Дремов все равно сжирает Рокотова глазами. И правильно делает. ** Июнь умывает Инстербург дождем. Пахнет сырым асфальтом и скошенной травой – город шумно дышит полуднем. А Рокотова ломает до физической боли – то ли от ненависти к самому себе, то ли от безграничной вновь проснувшейся любви к жене, он не понимает до конца. – Свет, если ты дашь мне шанс, я смогу все исправить, обещаю, – сжимает пальцами тонкое запястье, не давая выйти. Она выдерживает секундную паузу: – Вот, – вырывает руку и тыкает указательным пальцем в его широкую грудь, – с таким же честным лицом ты в Харькове говорил мне что-то о полном доверии в семье. Как ты мог вообще, после всего того, что мы пережили, что я пережила в сорок первом… Чувствует ржавую иглу вины, которую Елагина с каждым словом вонзает все глубже под кожу. – Это была огромная ошибка, – последняя жалкая попытка. – Да ты за эти месяцы столько ошибок совершил, что на два расстрела и пожизненное хватит… Уходи. Видеть тебя не хочу. Слова режут уши своей четкостью безаппеляционностью. И возразить Рокотову нечего. И нужно, наверное, принять уже, черт возьми, все как есть. Иван знает ведь, насколько это больно – предательство близкого и любимого человека. Знает, каково это – смотреть в глаза некогда самому родному на свете и видеть там чужое отражение. Каждую проклятую ночь пытаться понять, что есть в том, другом, такого, чего нет в тебе. ** Она зовёт теперь его только местоимениями. Или, если повезёт, холодно по уставу, хотя раньше нежно «Ваня», расплываясь в улыбке на последней букве. Она вечером гипнотизирует своё отражение в зеркале. Тусклая лампа в ванной едва уловимо мигает, собранные в пучок волосы ловят ассиметричные блики. Женщина хмурится, подушечками пальцев очерчивает скулы и контур губ, а потом ныряет под ледяную воду, перемешивая с ней горячие слёзы. Пытается собрать все мысли в точку и поставить ее уже наконец, но получаются лишь длинные многоточия. А в голове не укладывается… как. Как Ваня, который готов за неё и в огонь, и в воду, и на крест, вот так легко все разрушил. Ведь Рокотов и измена – оксюморон. Вещи совершенно противоестественные и несопоставимые. Но его звёзды до сих пор тонут в ее безнадежном взгляде. ** – Я звонила Коле. Он поможет мне и тебе с разводом, – полушёпотом на ухо, в коридоре комендатуры. Она подчёркнуто не сказала «нам», заметил? Потому что вас, как таковых, и не существует больше. Теперь есть ты и она, чужие друг другу люди. С одной битой любовью и неподъёмном болью внутри на двоих, которая парадоксально умножается на два, а не делится. – Свет, ты уверена, что у нас не получится всё исправить? – Ты правда не понимаешь? Быстро моргает потускневшими глазами, будто сдерживая слезы, отворачивается к окну. По остывающему асфальту текут солнечные отблески – город продолжает дышать. А Рокотову не дышится. Не знает наверняка, оставит ли Света вопрос риторическим. – Уверена. И не мне тебе объяснять почему.

Потому что неверность как смерть

– она не знает нюансов.

**