Скажи, что происходит?

      — Я больше не хочу, чтобы мы были друзьями.       Изуку стоически выдерживает этот удар.       Не то чтобы он был к нему прямо готов, но ему более чем хватило наблюдательности заметить, как неуклонно менялись их отношения с Тодороки-куном, и это явно была не положительная тенденция: Шото стал избегать оставаться с ним наедине, зачастую отгораживаясь «внезапно возникнувшими делами», а всё то уютное, что ещё недавно привычно было делать только вдвоём, перестало быть таким личным, дополнившись компанией других одноклассников. Изуку никогда не был против их присутствия, но с каждым разом, когда Тодороки настойчиво звал кого-то присоединиться, чувствовал себя так, словно каждый из них — кирпичик в растущей стене между ним и Шото.       Так исчезли их совместные пробежки по утрам. Затем дружеские спарринги в зале. В единственный выходной они больше не ходили по магазинам или в кино, даже просто гулять. А в один определённо не прекрасный день выполнения домашних заданий по вечерам в комнате Изуку, которые стали чем-то вроде традиции уже почти год как, переехали в общую гостиную общежития, где стали групповыми занятиями с воодушевлёнными одноклассниками, обратившими происходящее в полный бедлам благодаря втиснувшимся за большой стол Ашидо и Каминари, предпочитавшими не учиться, а либо отвлекать всех и вся, либо в наглую пытаться списывать. Тогда и наступила последняя капля: Тодороки, сам же и предложивший когда-то «начать заниматься в более подходящем месте» — Изуку побоялся уточнять, почему его комната перестала быть подходящим местом, — медленно поднялся из-за стола, негромко сообщив, что отправляется заниматься в одиночку у себя в комнате.       За запертой дверью.       Изуку не пытался проверить, заперта ли она на самом деле, просто так вышло. Стараясь справиться с непониманием и странной обидой, он пошёл следом спустя пару напряжённых минут после того, как образ удаляющейся спины лучшего друга окончательно стёрся с сетчатки. Как никогда остро он ощутил себя брошенным. Сознательно или нет Тодороки-кун обрывал нити между ними? Ушёл ли он вовсе не от шумной компании, а от него одного?       Больше не получать ответов стало хуже, чем получить самые страшные.       И вот он стоит перед комнатой Тодороки-куна и стучится — уже довольно долго и безрезультатно. Заволновавшись, он дёргает ручку несколько раз. Возможно, при этом поддавшись панике и едва не оторвав к чертям эту самую ручку, но та оказывается достаточно прочной.       Это очередное тупое препятствие откровенно злит, и следом за первой вспышкой эмоций следует новая — теперь Изуку хочется выломать всю дверь, но он вовремя останавливает себя, поняв, что действительно может сделать это, за что ему потом будет дичайше стыдно. Рука дрожит, и вмятины от его пальцев на жестяной ручке уже достаточный повод для позора, ведь он привык считать, что уж к концу-то второго курса полностью овладел Одним За Всех. Но просто… просто когда дело касается волнения за друзей, Изуку слегка теряет самообладание. И, возможно — ладно, блин, абсолютно точно! — это состояние особенно обостряется, когда дело касается именно Тодороки-куна.       Может, его просто здесь нет?       Но ведь он сказал, что отправляется к себе в комнату, тихую и уютную — такой Изуку её помнит, хотя Тодороки-кун не приглашал его к себе уже довольно давно.       А ещё он помнит, что прежде Тодороки-кун никогда не запирался в одиночестве.       Изуку не может заставить себя уйти. Некая внутренняя сила тянет его в комнату за запертой дверью, будто он половинка магнита. Отрицательно заряженная, на данный момент.       Изуку делает успокаивающий глубокий вдох, затем такой же долгий выдох, рационально приказывая себе оставить человека, который не нуждается в его обществе, наконец, в покое, и разжимает стиснутые, покрытые нервной испариной кулаки, чтобы… снова резко сжав один из них впечатать его в матово-белую поверхность двери, оставляя на ней глубокую вмятину.       — Чёрт возьми, открой дверь и поговори со мной, Тодороки! — яростно вскрикивает Изуку, напрочь отбросив привычный уважительный суффикс.       Да, пусть знает, что он предельно серьёзен! И зол.       Дверь открывается решительно и быстро — Изуку даже немного жалеет о том, что не успел ещё раз замахнуться для удара по всё той же вмятине: на её месте прямо сейчас как раз вырисовалось красивое лицо, и, ну, Изуку мог бы отмазаться тем, что не хотел бить по этой вредной морде, а метил в дверь. Ошибочка. Случайность.       Боги, ну что за мысли такие?!       — Мидория. — Тодороки произносит его имя чётко и ровно, будто не замечает, в каком состоянии пребывает парень перед ним. Будто ничего не происходит и не происходило всё это время, будто его не смущает вмятина в двери. Будто всё в порядке. — Ты что-то хотел?       — Объясни мне, что происходит?!       Изуку не знает, чего конкретно ждал. Он ни к чему не был полностью готов и пусть имел вполне внятные подозрения о причинах такого поведения Тодороки-куна, хотел получить чёткий ответ от него самого.       И что ж, он его получает, жестокий и неумолимый.       «Я больше не хочу, чтобы мы были друзьями».       Злость на время отступает. Обжёгшее грудь изнутри чувство, на секунду пробравшись в уголки глаз — тоже. Слёз нет, хотя он чувствует, что они могли бы подарить хотя бы небольшое облегчение. Эмоции словно выгорают, так что отстранённая мысль о том, что Всемогущий мог бы гордиться — как тот и хотел когда-то, Деку наконец-то перестал быть плаксой, — успевает пронестись в голове. И тоже исчезнуть.       Нутро, пустое и гулкое, наполняется холодом, который явственно излучает правая сторона Шото, а ещё его взгляд, поза, тон голоса.       Хренов «Ледяной Принц», теперь Изуку согласен с прозвищем, данным фанатами Тодороки в Твиттере.       — Ясно. Можешь больше ничего не говорить.       Вот и всё, что отвечает Изуку. И, надо же, а это, кажется, задевает мистера «Я-здесь-не-для-того-чтобы-заводить-друзей», потому что его привычная маска отстранённости даёт слабую трещину и за ней проступает, как ни странно, уязвлённость.       — Но я не договорил, — произносит он слегка растерянно.       — О, это и не требуется, — сухо поясняет Изуку, пряча руки в карманы, чтобы не давать им излишней свободы, которая вполне могла сейчас повторно обратиться в желание разбить не только маску безразличия на лице Шото, но и его ровный нос — нет, Изуку не склонен к бездумному насилию, но не в ЮЭй ли их учили, что дерьмо из некоторых людей надо выбивать кулаками?       Он никогда не идеализировал образ Тодороки-куна. В каждом живёт некая тёмная сторона, но сейчас Изуку действительно злится, что Шото не дал ему даже шанса спасти их дружбу. Ведь сам Изуку изо всех сил, пусть это и было бесконечно тяжело, постарался сделать вид, что ничего не произошло, в надежде, что они смогут сохранить их отношения. Они же действительно через многое прошли плечом к плечу! Да, не Шото был виноват в том, что Изуку не смог сдержать в узде свои чувства и додумался репетировать с Ураракой роль человека, делающего шаг к личному счастью. Но и Изуку не виноват в том, что его признание не удалось. Оно должно было быть сказано лично, лицом к лицу, чтобы получился нормальный диалог, а вышло нечто смазанное, случайно подслушанное.       — Я догадывался, что ты успел услышать достаточно, чтобы сделать верные выводы.       Изуку прослеживает трудоёмкое движение чужого кадыка и чувствует изменение в атмосфере: жар на секунду проступает через густую завесу ледяного воздуха. Заметной становится и с тихим потрескиванием покрывшая пол ледяная корка. Изуку может гордиться тем, что не один он здесь теряет контроль над причудой.       — И всё же ты не дашь мне объясниться? — ровно спрашивает Шото, и Изуку не может удержать пары ироничных смешков, вынырнувших из его горла и больше похожих на сухой собачий лай.       — Прости, но прежде ты как-то не казался мне жаждущим сделать это, — ядовито отвечает он, и Тодороки хмурится.       — Мидория, — напряжённо зовёт он, явно пытаясь осадить его не совсем здоровый сарказм, но Изуку уже всё равно. Он всегда и везде старается поступать правильно, быть хорошим, но, чёрт возьми, он же человек, сейчас ему больно и он просто больше не может выносить всего этого! Впервые в жизни ему хочется просто эгоистично высказаться, выплеснуть весь этот негатив, и ему недостаточно жаль, что всё это обращается на его лучшего, блять, друга, который, случайно узнав о его недружеских чувствах, вместо того, чтобы поговорить с ним, стал его избегать и предпочёл отдаляться, трусливо маскируя это под какими-то левыми отмазками, мучая Изуку неопределённостью, а теперь режет этим своим «не хочу больше с тобой водиться» больнее, чем ножом.       Ломать кости приятнее, чем вот это вот всё, так что Изуку, пожалуй, позволит себе хотя бы сейчас не быть чёртовым героем, а быть тем, кем он себя чувствует: отвергнутым глупым мальчишкой.       — Что?! — на повышенных тонах спрашивает он, отступая на шаг назад, увеличивая расстояние между собой и словно одеревеневшим от его тона Шото, давая рукам жить собственной жизнью в хаотичных взмахах. — Что «Мидория»?! Тебе действительно появилось что мне сказать, ха?! Что, наверное, я должен умерить пыл, успокоится, говорить потише?! — он специально произносит это слово ещё громче, почти оглохнув от того, как по пустому коридору проносится гул его голоса. — О, может, мне вообще замолчать?! М-м-м, Тодороки-кун?! — Тот открывает было рот, порываясь сделать шаг, но резко выставленная ладонь Изуку гасит его порыв. Излом разноцветных бровей, сошедшихся к переносице, становится глубже и суровее. — Не достаточно ли я и так молчал, пока ты размышлял над тем, как тебе ещё изощрённее выкинуть меня из своей жизни после того, как я посмел считать, что имею право признаться в своих чувствах?! О, и более того, посмел надеяться, что получу взаимность?!       Шото сердито кривится и перебивает его:       — Что ты вообще несёшь?!       — Хватит, мы больше не будем играть в эту игру «Притворимся, что ничего не произошло»! Довольно с меня этого дерьма!       Да, Изуку понимает, что у него истерика. И нет, он не собирается успокаиваться.       — Блять, да послушай себя! — Шото всё же делает шаг к нему, хватает за рукав, но Изуку яростно вырывает руку, пятясь снова назад.       — Нет, это ты послушай меня! — Странно говорить это, тыча пальцем в чужую грудь и при этом быть тем, кто отступает. — Я старался думать о тебе и твоих чувствах! Правда, старался! Поэтому и не лез с расспросами и разговорами, решив, что не стоит тебя повторно грузить, если ты всё же услышал моё признание, а ты ведь его услышал! Я дал тебе время переварить это, дал время решить, когда тебе будет комфортно обсудить это со мной! Но ты! — Шото в растерянности замирает, когда Мидория перестаёт отступать от него в широком коридоре, упёршись спиной в стену. Он так и держит руку в глупом обвинительном жесте, тогда как руки Тодороки-куна сжаты в судорожно дрожащие кулаки, а жар воздуха всё чаще и чаще попеременно сменяет холод. — Ты не захотел сохранять между нами вообще ничего?! Ты решил просто отбросить меня в сторону?! Неужели это то, чего я заслуживаю?!       — А я должен был ждать, пока отбросят в сторону меня?! — взрывается Шото, на мгновение вспыхивая пламенем с левой стороны лица и шеи. Его обычная домашняя футболка, зацепленная огнём, обугливается и остаётся чуть дымиться, когда Тодороки раздражённым небрежным движением сбивает пламя правой рукой.       Изуку чувствует себя так, словно хлопок его руки пришёлся ему по щеке. Что-то всеобъемлющее, дикое и безумное ревёт в нём, когда он буквально теряет воздух из лёгких от возмущения.       — ТЕБЯ?!       — Да, блять, меня! — снова кричит Тодороки. На этот раз обходится без огня, но он горит в его глазах, яростный и сильный, и Изуку физически больно от того, как происходящее на мгновение отбрасывает его в прошлое — первый Спортивный Фестиваль, арена, рвущееся к небу пламя Тодороки. Ярче него для Изуку тогда горели только эти разноцветные глаза. — Скажи ещё, что этого не произошло бы! По-твоему, мне легко смотреть на тебя, зная, что я тебе не нужен так, как нужен ты мне?! Я столько раз хотел сделать хоть что-то, хотел влезть в твоё счастье, чёрт, готов был попытаться как-то разрушить его, поэтому опасался оставаться с тобой наедине! Но это не проходит, ясно тебе?! Что бы я ни делал, я остаюсь чёртовым эгоистичным ублюдком с этими ненормальными мыслями! Я не могу оставаться твоим другом, зная, что так будет всегда! — Разъярённая речь останавливается, и тяжело дышащий Тодороки-кун выглядит выдохшимся, словно этот монолог для него был подобен яростному спринту. Он опускает плечи, вновь дымясь слева и серебря пол срывающимся справа крошевом льда, и договаривает тихо и серо: — Поэтому я решил исчезнуть из твоей жизни раньше, чем ты возненавидишь меня по-настоящему. Это в любом случае похоже на то, чтобы вырвать из груди сердце, так что… — Он чуть пожимает плечами, суёт руки глубоко в карманы, и тяжёлая тень, лёгшая ему на глаза, когда он отводит их от лица ошарашенного Мидории, окончательно прячет застывшие в них злые слёзы. — Уж лучше я сам себе его вырву.       Изуку никогда прежде не видел его таким убитым.       Он неверяще качает головой, стараясь поймать хоть одну рациональную догадку, объяснившую бы ему, что вообще сейчас происходит.       — О чём ты говоришь?.. — отчаянно спрашивает он, окончательно потерявшись в происходящем.       Они прежде не ссорились. Это странно и глупо, когда имеешь дело с таким рациональным и сдержанным человеком, как Тодороки-кун. Пусть он и склонен к гневливости («Чёртово наследие моего старика», — цедил он когда-то сквозь зубы, признаваясь Изуку в том, что старается искоренить в себе эту черту, чтобы стать лучшим героем и лучшим человеком), но обычно в общении с друзьями более чем спокоен.       А Мидория и вовсе неконфликтный, и сейчас, когда они так грубо выясняют отношения, это кажется мучительным и бессмысленным, словно насильный разрыв затянувшегося пореза.       И Изуку тревожно от того, что он ассоциирует разросшийся между ними разлад с ранением.       Дёрнув головой, он возвращается в реальность, и картина перекошенного чистым страданием лица Тодороки-куна отражается в сердце колкой болью, вновь защипавшей в глазах.       Чёрт, кажется, он остался всё тем же плаксой.       — Я… — начинает было говорить Шото, но, часто заморгав, с силой прижимает пальцы к переносице, жмурясь, шмыгая и коротко выдыхая: — Блять. — Он явно пытается утихомирить свои чувства, и Мидория, наблюдая такие непривычные слёзы в уголках его зажмуренных глаз, тактично молчит, давая ему эту передышку, постепенно и сам справляясь с внутренней бурей. Недопонимание густо висит между ними, это единственное чёткое осознание, что есть сейчас у Изуку: им с Тодороки-куном как никогда нужно достучаться друг до друга. Прежде он не раз чувствовал ту самую «единую волну», делавшую из них отличную слаженную команду на геройских практиках. То же чувство, но более спокойное, мягкое, висело на периферии ощущений всегда, и именно оно заставило Изуку когда-то обратиться вглубь своих переживаний, чтобы найти объяснение тому, почему ничего подобного он не испытывает и не испытывал больше ни с кем в своей жизни.       Переваривание собственных мыслей не было тяжёлым, наверное, оттого, что в глубине души Изуку уже знал ответ, ему просто нужно было не побояться выудить его на свет, что он и сделал очередной бессонной ночью, наедине с собой в тишине собственной комнаты. Просто озвучил вслух свои ощущения и внезапно почувствовал себя необычайно лёгким внутри. На долю секунды ему захотелось вылететь на балкон и крикнуть признание на весь мир — столь жарко оно попросилось наружу, но рациональная часть его мозга взяла верх. Сдержав неосмысленный порыв, Изуку принял решение ничего не скрывать от Тодороки-куна. Всё, что ему хотелось сделать сначала, это подготовиться.       Что ж, Урарака-сан, как самая близкая подруга, ожидаемо с радостью пришла ему на помощь. Он отказался бы от этого, знай, к чему всё в итоге придёт.

***

      — Я х-хочу сказать кое-что… т-тебе. Кхм, — довольно неплохо на этот раз начинает Изуку свою речь, представляя на месте сидящей напротив Урараки-сан того, кому на самом деле предназначаются эти слова. Им показалось неплохой идеей сначала проговорить всё в уютной обстановке, чтобы Мидория в будущем ощущал больше уверенности в себе. На примерно двадцатой попытке горло уже саднит и сжимается, вынуждая Изуку выдержать небольшую паузу. Очако терпеливо ждёт, ободряюще держа его позорно потные ладошки в своих мягких пальчиках, осторожно согнув мизинцы так, чтобы ненароком не активировать причуду на дрожащем от волнения друге. — Я… Т-ты… Кхм. — Он с трудом сглатывает сухость во рту и, кое-как отдышавшись, пытается продолжить: — Т-ты мне… Т-то есть… Я… Я х-хочу с-сказать, что т-ты… Эм, т-ты, н-нет, я, я… Я к-кажется… К-кажется… Господи, да это же просто невозможно!!! — наконец не выдерживает он, и подруга с силой сжимает его руки, останавливая очередной порыв начать рвать себе на голове волосы. — Как мне делать признание Тодороки-куну, если я заикаюсь на каждом слове?! А ведь это всего лишь репетиция! Да он меня на смех поднимет и будет чертовски прав!       — Деку-кун, перестань так нервничать! — осаживает его Урарака, за последние полтора часа приноровившись пресекать его отчаяние на корню строгим тоном и непреклонностью — лучшей группы поддержки паникёру-Мидории и придумать было нельзя. — Сядь спокойно и повторим всё ещё раз! Рано или поздно всё получится!       — Не получится! Я-       — Сядь и повтори! — отрезает подруга, и Изуку, тяжело вздохнув, усаживается ровнее. Он глубоко дышит, возвращая себе самообладание, и Очако дышит вместе с ним, слегка приподнимая и опуская голову в такт. Когда он выглядит заметно более успокоившимся, она чуть улыбается и советует: — Думаю, тебе просто стоит сказать всё как можно быстрее, чтоб не успеть растерять решимость. Постарайся сократить свою речь до одной емкой фразы, Деку-кун?       — Хорошо. Хорошо. Ладно, да, ладно… — нервно бормочет Изуку, терзая зубами нижнюю губу. — Л-ладно, ага… Д-да, я, я с-смогу, я…       Устало вздохнув, Очако подаётся вперёд, поймав загнанный взгляд друга, сильнее сжимает его руки и произносит самым бодрым тоном, на который только способна:       — Вперёд, герой, преодолей это!       — Пф, никакой я не герой, когда дело касается личной жизни, — ворчит Изуку. Подруга со смешливым укором склоняет голову, и он давит робкую виноватую полуулыбку. — Прости, просто это реально сложно. Не то что раздавать Детройтские пинки.       Она фыркает, закатив глаза.       — Тогда представь, что это настоящее геройское задание и сделай всё с той же решимостью, с которой обычно надираешь злодейские задницы!       — Х-хорошо… Я… Я постараюсь, — покорно соглашается Изуку и садится ровно, зажмуриваясь. Он старается погрузиться во внутренний образ самого себя, врывающегося в толпу негодяев на поле сражения. Не сразу, но у него получается, и подхваченный волной воодушевления, он крепче сжимает мягкие ладони подруги, распахивает глаза и выпаливает с уверенностью, которую всегда вкладывал в коронную фразу Всемогущего «Всё хорошо!»: — Ты мне очень сильно нравишься и я хотел бы встречаться с тобой!       Очако пару секунд ошалело моргает, а затем, воссияв чистым восторгом, бросается ему на шею.       — Вау, это просто прекрасно, Деку-кун! — Она смеётся ему прямо в ухо, почти оглушая, и он смеётся вместе с ней, окрылённый облегчением, словно и впрямь только что совершил подвиг. — Я так рада!       — Фух, да, вау! — выдыхает Изуку, чуть морщась от того, как отстранившаяся Урарака напоследок ласково лохматит ему волосы, продолжая улыбаться и сверкать задорным румянцем. — С ума сойти, не могу поверить, что наконец-то сделал это! Пусть это лишь начало, но я уже могу сказать, что чувствую себя просто отлично! Спасибо тебе, Урарака-сан, я так счастлив, что ты-       Он осекается, уловив испуганное выражение лица Урараки, и осторожно оборачивается для того, чтобы встретиться с нечитаемым взглядом Тодороки-куна, замершего на проходе в его комнату.       О нет, я совсем позабыл о времени, — с ужасом думает Изуку, переводя взгляд на настольные часы, откуда зловещим красным на него светят цифры 19:05. Изо дня в день в это время они с Тодороки-куном вместе приступали к выполнению домашних заданий.       Никогда прежде Изуку не жалел о том, что Тодороки-кун всегда заходил к нему без стука в приглашающе незапертую дверь.

***

      Изуку хорошо помнит, что было дальше.       Урарака-сан, что-то тихо пискнув, спешно ретировалась, а сам Изуку замер в ожидании реакции оставшегося с ним наедине Тодороки-куна.       И тот ровно извинился за то, что помешал; ровно спросил, будут ли они заниматься; ровно сел за рабочий стол; писал ровным почерком; его ровные волосы лежали ровным пробором.       Тот вечер прошёл без единого намёка, что что-то не так.       Ровно.       Как пульс покойника.       И с тех пор омертвение, подобно гангрене, постепенно поглотило их отношения, а Изуку утратил способность читать в разноцветных глазах что-либо вообще, хотя прежде именно они были для него порталом в эмоции Тодороки-куна на фоне его безэмоциональной мимики: взгляд друга больше не выражал ровным счётом ничего, не выдавал никаких переживаний или домыслов, никаких реакций, оставаясь непроницаемыми. Глухая стена отстранённости повисла между ребятами перманентно, даже более явственно, чем было до того, как они подружились.       Тодороки-кун тогда никак не выдал того, насколько обширную часть признания успел застать, но очевидность их разлада постепенно вытесняла сомнения: услышанное его явно не осчастливило.       Но Шото молчал. Молчал и Изуку. Единственной, кому он мог выговориться и кто понимал его состояние, была Очако, и хоть внешне он держался неплохо, не желая обременять Тодороки ещё и этими своими чувствами, в объятиях подруги Изуку мог позволить себе не сдерживаться. И он тихо ломался, бережно прижатый к отсыревшему от его глупых беззвучных рыданий плечу и оберегаемый суровыми взглядами Очако от тех немногих, кто всё же замечал неладное и пытался заговорить с ним об этом. Изуку был бесконечно благодарен ей, но с каждым днём всё больше чувствовал, как умирает изнутри, наполняясь литрами печали и невысказанной боли, которые, наконец, переполнили его собой и выплеснулись в этой дурацкой ссоре, да ещё и жгучих слезах.       И что теперь? Стоят тут оба и плачут. Всё это так глупо и запутанно…       Изуку качает головой.       А затем они произносят почти одновременно, сипло и тихо:       — Поговорим спокойно?       — М-мы ещё можем поговорить?       На секунду они встречаются взглядами. Изуку моргает, и из его груди вырывается диковатый, но добрый смешок. Уголок губ Тодороки, дрогнув, на несколько мгновений приподнимается в едва заметную полуулыбку, и неуловимо между ними повисает дымка чего-то столь отчаянно нужного сейчас.       — Поговорим у тебя? — с робкой надеждой спрашивает Изуку, косясь на приоткрытую дверь и испытывая укол совести за вмятину на ней, но, уловив, как резко Шото застывает на месте, спешно добавляет: — Ах, н-ну, то есть, если… если это нормально. Для тебя. Мы можем пойти ко мне, если хочешь, или найти ещё какое-нибудь место, где нам никто не помешает, или-       — Нет, — останавливает поток его нервной речи Шото и, секундно заколебавшись, жестом приглашает зайти к себе. — Поговорим здесь. Только… — добавляет он напряжённее, когда Изуку несмело подходит к его комнате, — …у меня тут, кхм… Лёгкий бардак.       Изуку шагает внутрь и удивляется — холодно и темно. Он теряется на секунду, ведь хорошо помнит, что за окном совершенно точно ещё недавно светило солнце, а потом глаза привыкают к полумраку и он понимает всё — почему холодно и почему Шото сказал про бардак (Серьёзно, этот парень? Да чистоплотнее него разве что Шоджи-кун, у которого в комнате и мебели-то нет), а ещё почему дверь, что он так отчаянно пытался выломать открыть, не поддавалась.       Лёд. Много льда, он покрывает большую часть пола и стен и глухой перегородкой заслоняет окно и балконную дверь. Часть льда с подтаявшими краями покрывает косяк и низ двери и хрустит, когда та открывается шире, пропуская следом за Мидорией шагнувшего в свою комнату Тодороки. Он не выдерживает болезненно-вопрошающего взгляда Изуку и неловко пожимает плечом.       — Да, как я и сказал… небольшой беспорядок. Кхм. Погоди минуту.       Он кладёт ладонь на стену, и лёд с шипением испаряется, густой влажный пар оседает на коже и заставляет кудряшки Изуку завиваться ещё более дико, чем обычно. Он сдуру по привычке лохматит их рукой, и те пушатся сильнее, явно назло, не намереваясь помогать своему обладателю выглядеть более-менее прилично перед серьёзным разговором.       Желудок неприятно скручивает беспокойством, и Мидория пытается сделать глубокий успокаивающий вдох, но закашливается от того, как влага проникает в лёгкие.       Шото виновато косится на него, но сразу отворачивается обратно к стене.       — Прости, — едва слышно произносит он, его голос почти тонет в шипении. — Я… — Он выдерживает паузу, явно подбирая слова. — …пытался совладать с собой. Иногда это сложно.       — Н-нет, что ты, всё в порядке! — Изуку суетливо машет своими глупыми руками и растерянно оглядывается по сторонам, не зная, куда себя пристроить: садиться на небрежно разложенный футон почему-то неловко, и он умещается рядышком, прижав к себе скрещённые ноги и обхватывая колени. Он ещё раз оглядывается по сторонам, и понимание того, что не ему одному пришлось непросто, дарит странное удовлетворение: кажется, не так уж и легко Тодороки-куну далось решение уйти к себе. — Кстати, прости за дверь, — негромко добавляет он.       — Ерунда, — чуть дёргает головой Шото. — Правда, придётся как-то объяснить потом Ииде порчу школьного имущества.       — Ох, Айзава-сенсей мне, наверное, голову открутит, — страдальчески стонет Изуку, пряча голову между колен.       — Не беспокойся, я возьму вину на себя. Попробую уговорить его выставить счёт моему старику или вроде того.       — Хах, это очень благородно с твоей стороны, Тодороки-кун, — фыркает Мидория, глядя на его спину исподлобья.       — Ну, я ведь герой, — тихо отвечает он, и Изуку издаёт смешок, который заставляет ожестеневшие плечи Шото вздрогнуть, а затем немного расслабиться. Они оба замолкают.       Свет заполняет комнату по мере того, как ледяная стена уменьшается, и Мидория щурится, когда луч солнца бьёт ему прямо в лицо. Он улыбается его приветливому теплу, такому приятному после холодного полумрака, и в этот момент ловит на себе пристальный взгляд Тодороки. Тот закончил с учинённым его причудой «беспорядком», но так и стоит, держа руку на стене, словно это его единственная опора.       — Ты… — сипло начинает он, но вдруг замолкает, словно ему спёрло дыхание, его лицо переламывает гримасой — болезненной, уязвимой, с какой-то ещё эмоцией в ней, но Изуку не успевает различить — пряди белых волос словно ширма закрывают лицо, когда Шото склоняет голову и с глухим стуком утыкается макушкой в стену.       — Тодороки-кун… — обеспокоенно зовёт Мидория, подрываясь было к нему, но тот дёргает головой, кусает губу и выдавливает из себя, так отчаянно и тоскливо, что Изуку щемит сердце:       — Боги, я не могу так больше…       Мидория давится вдохом, не зная, что сказать.       Он открывает и закрывает рот, немой, как рыба, выброшенная на берег. Рот хлопает, звуков нет, кроме клацнувшей челюсти, когда Шото договаривает:       — Ты такой красивый…       — Что? — выдыхает Изуку. И не верит своим ушам.       — Ты красивый, Мидория, — просто повторяет Тодороки, уже ровнее и увереннее, и наконец-то поворачивается к нему. — Мне жаль, что я боялся сказать тебе это раньше. Это и много чего ещё. Возможно, всё сложилось бы тогда иначе.       Вновь внешне собранный, он топит руки в карманах привычным жестом, вдыхает-выдыхает какое-то время, глубоко и размеренно, словно человек на эшафоте, делающий те самые пьянящие предсмертные вдохи, которыми не надышишься. Потом подходит к окну, и Изуку подавляет растущее желание попросить его не отходить и не отворачиваться, просто сесть рядом, позволить смотреть в глаза — и снова видеть в них отражение эмоций, а не пустоту. Но Шото держит дистанцию, и Мидория чувствует себя так, словно вслед за Тодороки-куном из самого его сердца тянется нить и истончается с каждым разделяющим их шагом. Почему-то подойти самому сейчас страшно.       Изуку смотрит на залитую солнцем фигуру.       — Я… Я не понимаю, — признаётся он, но насколько он сбит с толку, настолько спокойным выглядит Тодороки.       — Мы ведь здесь, чтобы поговорить?       Изуку кивает.       — Что ж, тогда, я полагаю, логично мне быть откровенным перед тобой сейчас.       Изуку кивает снова, хлопает глазами, морщится, пытаясь осознать, но раньше, чем его перегруженный мозг успевает переварить хоть часть информации, Тодороки добавляет сверху:       — Я не хотел ставить тебя в неловкое положение своими признаниями. — Шото смотрит открыто и мягко, его голос спокойным баритоном гудит в голове Изуку. — Я думал, что у меня есть время всё взвесить. — Он смотрит на свою руку, будто в ней лежат какие-то ответы на только ему ведомые вопросы. — Убеждал себя, что успею найти подходящий момент, что до этого отношения будут отвлекать нас обоих от учёбы, но… — Он сжимает пальцы, его кулак дрожит от напряжения и начинает покрываться изморозью. Тодороки возвращает руку в карман и прямо встречает взгляд Изуку. — Правда в том, что я трус. Я струсил и упустил шанс быть с тобой, а затем не нашёл способа совладать со своими эмоциями и в итоге это привело к разрушению нашей дружбы. Каждый день я думал только о том, что если мы продолжим оставаться наедине, однажды я не выдержу — и я решил, что окружиться посторонними — это единственный верный выход. Но и этого было недостаточно. Видеть тебя каждый день с Ураракой, в её объятиях… Это больше, чем я могу вынести. Я хотел бы поддерживать с тобой прежнюю связь, правда, хотел бы, ведь я… — Он замолкает на пару секунд, желваки играют на его скулах, но он продолжает смотреть Изуку в глаза. Тонкая ледяная корка уже достигла линии роста белых волос. Боль яркой вспышкой проносится на красивом лице и глушит голос Шото до сиплого полушёпота. — …я был счастлив с тобой. Был счастлив быть твоим другом. Прости, что без объяснений просто оттолкнул тебя. — Его голова повинно опускается, тени ложатся на глаза. — Я по-прежнему хочу быть рядом с тобой, но просто не думаю, что достоин этого. Чёрт, — он невесело хмыкает, — даже сейчас я так сильно завидую Урараке, что меня подмывает попытаться уговорить тебя бросить её ради меня. — Он хмыкает ещё раз и закрывает глаза ладонью. Скрипучая корка льда вновь растекается от него по полу и заползает на стены. — Блять, да какой после всего этого из меня друг?       Жёсткая напряжённая линия его плеч мелко дрожит, а Изуку просто сидит на своём месте, парализованный услышанным и абсолютно потерянный в происходящем.       Что происходит? Что происходит?!       — Тодороки-кун, что… — Изуку сильно мотает головой, мысли бесшабашно роятся в голове. — Я по-прежнему ничего не понимаю! — в отчаянии повторяет он, виски внезапно ломит, лёд уже совсем близко подползает по полу к нему и так ярко отражает солнечный свет, что глазам больно.       Шото фыркает и резко отворачивается к окну.       — Что тут понимать, Изуку? — жёстко произносит он, и Мидорию словно насквозь прошивает электричеством. Они никогда прежде не называли друг друга по имени. Почему именно в такой момент?.. Тодороки-кун опускает плечи и договаривает, негромко и смиренно: — Ты нравишься мне. Очень сильно.       Изуку забывает закрыть рот. Попутно забывает, как дышать, моргать, как его зовут, что он здесь делает и почему напротив него стоит потрясающе красивый, бесподобный и удивительный во всех отношениях парень и признаётся в этот самый момент, что…       — Я тебе нравлюсь? — переспрашивает Изуку, слыша собственный голос как через вату. — То есть… то есть прямо нравлюсь-нравлюсь? Типа… типа как парень? Не как друг?       Не может быть, этого просто не может быть, он шёл за бросившим его Тодороки-куном, ломился в его запечатанную льдом дверь, ломился в его запечатанное льдом сердце, сквозь отчаяние и боль, растеряв всякую надежду, что они смогут быть вместе или что хотя бы смогут снова быть друзьями, а тот!..       …отрицательно качает головой.       — Это не важно. Я пообещал себе, что заглушу эти чувства, и намерен продолжать пытаться сделать это. Я просто хочу, чтобы ты знал — мои чувства ни к чему тебя не обязывают.        — Что, блять?!       Тодороки в изумлении резко оборачивается на подскочившего на ноги Изуку. Тот буквально пышет яростью, ещё чуть-чуть, и застрекочут вокруг зелёные искры.       — Это всё что, какой-то дурацкий сон?!       Шото ошарашенно хлопает глазами, а затем неуверенно выдавливает из себя:       — Эм… — Он оглядывается по сторонам, будто и сам на секунду сомневается в реальности. — Нет?       — Боги! — Возносит руки к потолку Мидория и сразу впивается ими в волосы, едва не вырывая с корнями. — Святые Небеса, этого просто не может быть! — Им завладевает смех, странный и неестественный. Кусочки головоломки складываются вместе: признание, Урарака-сан, отдалившийся Тодороки-кун. Смех Изуку приобретает истеричные нотки. — Я самый большой идиот на всём белом свете! Мы оба такие идиоты!       — Мидория, — неуверенно зовёт Шото, делая осторожный шаг к нему, словно приближаясь к дикому животному. — С тобой всё в порядке сейчас?       Изуку полубезумно смотрит в ответ, одним только этим взглядом пришпиливая Тодороки к месту. Тот настороженно хмурится.       — В порядке ли я?! — Мидория, наконец, перестаёт смеяться, и слёзы внезапно брызжут из глаз. Шото выглядит окончательно сбитым с толку. — В порядке ли я?       Его сотрясают рыдания, руки безвольно опускаются, и он сам не знает, в порядке ли сейчас, но что он знает точно, так это то, что ещё никогда в его жизни происходящее в один момент не теряло весь смысл и вместе с тем не обретало его вновь. У Изуку больше нет сил терпеть.       — Ты тоже мне нравишься!       В тот же самый миг, когда признание покидает его губы, он чувствует такое облегчение, словно вместе с ним с плеч упала непосильная ноша. Слёзы продолжают течь, и нервная дрожь по-прежнему колотит тело, но вместе с тем невероятное счастье окружает его, делая конечности невесомыми, и хочется просто выпорхнуть в окно, словно птица, хочется кинуться на шею Тодороки-куна и закружиться с ним в объятиях, даже хочется петь, хоть у него совершенно нет голоса, да и с музыкальным слухом беда, но всё это так не важно — не теперь, когда он получил признание, которое так жаждал услышать. Его губы сами собой растягиваются в улыбку, не до конца осознанную, несмелую и, наверное, жутковатую со стороны, учитывая его состояние, но щёки горят, сводит скулы, и Изуку набирает в лёгкие воздух. Свободно и счастливо он повторяет, глядя прямо в неверяще распахнутые разномастные глаза:       — Ты нравишься мне, и не как друг, ну, то есть, как друг тоже, как человек, как, как герой, не знаю, боги, ты нравишься мне весь! — Тодороки выглядит пришибленно, но Изуку не намерен больше молчать. Теперь он видит картину ясно и чётко, и мысли обличаются в слова легко и просто, словно он всегда был способен их сказать. Ну, стоит сказать за это спасибо Урараке? Он хихикает над собственной мыслью, утирает слёзы и ласково улыбается Шото. — Хахах, вау, сам не думал, что смогу сказать это без запинки. Я ведь репетировал тогда с Ураракой-сан, ты понял? Да. — Он кивает в ответ на странную эмоцию, отразившуюся на лице напротив, угадав, что под ней скрывается. — Это была подготовка к признанию тебе, Тодороки-кун. Тебе, не Урараке-сан. Я теперь понимаю, как всё это выглядело со стороны, но она была просто той, кто пытался помочь мне справиться с волнением. Мы с ней не встречаемся. Я ни с кем не встречаюсь и вряд ли смог бы, потому что люблю тебя. Боже, да, ты не просто мне нравишься, я люблю тебя. Люблю тебя, Тодо- — Он запинается. — Шото… — мягко поправляет себя он, с нежностью смакуя на языке мягкие слоги дорогого сердцу имени. — Боже, как приятно сказать это вслух… Я люблю тебя, Шото. Люблю тебя, люблю тебя, люблю-       Шото в несколько шагов пересекает комнату и целует его.       Первая мысль, вспыхивающая в голове Изуку вслед за осознанием того, что его губ касаются чужие губы, — достаточно ли свежее у него дыхание, ведь он совсем недавно пообедал и забыл прополоскать рот, а затем вау, его губ действительно касаются другие губы, и это чертовски приятно, и, о господи, они на самом деле целуются, он целуется со своим крашем, Тодороки Шото, самым потрясным, красивым и круто целующимся парнем во всём мире, и где он научился делать это так здорово, его губы такие мягкие, а язык влажный и неожиданно горячий, и, погодите, они действительно делают это по-французски, глубоко, раскованно, боже, он сам наверняка и вполовину не так хорош в этом, но, чёрт, это страстно, чувственно, так круто, что у него кружится голова, и в комнате так жарко, и горячая ладонь под его футболкой, пальцы в его волосах, его собственные руки бродят по крепкой спине, а потом абсолютно бессовестно сами по себе скользят вниз, сжимают потрясающую подтянутую задницу, и, о боги, Изуку готов потерять сознание, когда слышит низкий стон и понимает, что это не он.       Шото стонет в их поцелуй.       — Ахм, п-п-прости! — пищит Изуку, с трудом отлепляясь от Тодороки и заодно пытаясь убрать свои чертовски обнаглевшие ручонки от святая святых, но Шото выдыхает пар через свои восхитительно сексуальные раскрасневшиеся припухшие губы и без единого слова вцепляется холодно-горячими руками в ягодицы Изуку, многозначительно приподнимая брови.       — Прости? — невинно произносит он, и, о Небеса, Изуку готов умереть на месте от стыда и смущения, но возвращает собственные руки на прежнее место и слегка сжимает, дивясь собственной дерзости. Шото хмыкает, прижимая его бёдра вплотную к своим, и настаёт очередь Изуку застонать.       — Мой футон разложен, — едва слышно произносит Шото, пронзительно заглядывая ему в глаза. Наверное, это слишком много за раз, но, чёрт, разве есть лучший способ окончательно развеять все недомолвки и сомнения?       Изуку не знает такого.       — Замуруй дверь, — хрипло командует он и, впившись в губы любимого новым поцелуем, сплетается с ним в тесных объятиях и заваливается на матрас под скрип наросшей поверх входа в комнату непроницаемой стены льда.