promises to keep

      Игритт говорила ему, что он ничего не знает, и эти слова никогда не были так правдивы, как сейчас, когда он стоит на заснеженном берегу, глядя на укрытую долину, которую вольный народ называет домом.              Они осматривают руины своего прошлого с неожиданным энтузиазмом — истинные северяне, как обнаруживает Джон, не обладают той же мрачной серьезностью, что лорды и леди, с которыми он сталкивался в детстве, сетующие на обстоятельства и капризных богов. У вольного народа нет времени на то, чтобы предаваться унынию и интригам, и им совершенно наплевать на богов. Перед ними стоит задача, и они берутся за нее, как стая голубей за зерно, выгоняя падальщиков, которые кормятся оставшимися мертвецами, и сооружая погребальный костер, другие начинают собирать пригодные для повторного использования материалы, пока мужчины и женщины закладывают фундаменты для новых палаток и хижин. После похода Короля Ночи осталось не так много тел, но есть разрушения, и скорбь, которую нужно выразить.              — Ты выглядишь как настоящий ворон здесь, парень, кружишь над кладбищем, — раздается голос.              Джон оборачивается и видит, как Тормунд с трудом поднимается по сугробу, снег под его сапогами плотно утрамбован, только свежие слои пороши на поверхности оказывают сопротивление. Его седая борода покрыта ледяными сосульками, а огненно-рыжие волосы припорошены снегом.              — Ты останешься здесь? — спрашивает Джон, игнорируя замечание. Как и все вольные, Тормунд говорит то, что думает, не заботясь о том, как это может быть воспринято, свободный от социальных обязательств и условностей чопорного Юга. Его честность в большинстве случаев вполне приветствуется, и Джон постепенно понимает, что оскорбления — это знак расположения.              — Ага, это одно из лучших укрытий от зимы, ветер скользит над ним, как дерьмо через гуся.              — Хватит ли вам еды? Здесь, в глухой зиме, будет голодно.              — О, и ты много зим пережил с нами, да? — Тормунд поднимает свою бородатую голову, чтобы взглянуть на Джона снизу вверх. Теперь, когда они стоят на одном уровне, он почти на голову выше, и в его облике все еще видны следы той грозной силы, которую Джон заметил при их первой встрече: снисходительность не нужна, спасибо, Джон.              — Прости, — смущенно говорит он, — я скорее хотел сказать… не то что у вас не будет, но если вам что-то понадобится…              — Ага, я приду к командиру Ночного Дозора, — ворчит Тормунд, — и украду его вино и еду на ночь, и буду жаловаться, как тяжелы времена, если это сделает его счастливее. А потом я пойду домой и сожру что-нибудь, приготовленное кем-то, кто мылся больше одного раза за этот месяц.              — Думаю, это будешь не ты, — бормочет Джон и сам удивляется своей дерзости.              Тормунд снова смотрит на него пристальным взглядом, наступает тишина, а затем он разражается громким смехом.              — Думаю, я немного воняю, — усмехается он.              — Думаю, мы все воняем. Я бы убил за горячую воду. — Джон мрачно вспоминает последнюю ванну, которую он принимал перед тем, как они отправились от Стены почти неделю назад.              — Мне нужно работать, — пожимает плечами Тормунд.              — Ага, мне и всем остальным.              Наступает легкая пауза, после которой Тормунд вздыхает и толкает Джона локтем.              — Но если встретишься со мной здесь вечером, я знаю место, где можно помыться. В темноте там будет тихо.              Джон ждет, словно ожидая шутки, но затем просто кивает.              — Ладно, договорились. А теперь скажи, где я нужен.              — Как мы уже выяснили, ты мне не нужен нигде, Маленький Ворон.              — Хорошо, тогда скажи, где ты меня хочешь видеть.              В глазах Тормунда вспыхивает огонек, когда он хлопает Джона по плечам своими огромными рукавицами.              — Это, дружище, уже другой вопрос.                            К закату долина была расчищена и перекопана как можно лучше, снег смешался с пятнами крови и гнилью, а новые хлопья засыпали оставшийся запах. Тел больше нет, но на краю долины появилось небольшое поле с памятными знаками: крупный камень отмечает место, где зарыт пепел, а несколько поменьше — для тех, кто хотел почтить память кого-то конкретного, будь они среди сожженных или нет.              С лопатой в руках Джон наблюдает, как ставят палатки и разводят костры, и чувствует, как эта жизнь тянет его за кончики пальцев, словно нити. Ему было легко здесь, даже когда было трудно, и холод кажется ему домом.              Любовь убивает чувство долга, а долг — чувство любви. Пребывание здесь напоминает ему об Игритт и, конечно, о Дени. Так много его истории написано на снегу, похоронено под ним, будто сгустки крови и пепла.              Джон знает, что он не умный человек. Он даже не уверен, что он хороший человек. Но он старался быть честным. Он не думает, что после всего сможет покинуть свой пост у Стены, но глубокая тоска заставляет его еще немного смотреть на ряды хижин, пока что-то не привлекает его внимание.              Огонек, который мерцает на холме, движется по прямой, и даже в сумерках Джон узнает походку человека, который его несет. С легкой улыбкой он откладывает лопату и направляется к месту встречи с Тормундом, по пути проводя рукой в перчатке по шерсти Призрака.                            На сугробе, с волосами цвета заката, развевающимися на ветру, Тормунд поднимает бровь и молча манит Джона. Снег начинает идти гуще, большие, тихие хлопья падают порывами, но Тормунд не обращает внимания на ухудшающуюся погоду, просто шагает, держа факел высоко, чтобы освещать путь.              Небо приобретает желто-оранжевый оттенок, словно черный бархат в свете огня, тяжелый от снегопада, беззвездный, покрывающий все пустотой. Здесь, на холмах, кажется, будто ты в другом мире, особенно когда Джон бросает взгляд на маленькую долину и видит розовый свет палаток, похожих на россыпь светлячков.              Его плащ покрыт толстым слоем снега, отягощая его, и он теряет равновесие в густом, свежем снегу, вскрикивая, когда Тормунд подхватывает его под руку.              — Не представляю, как ты дожил до этого момента, парень, — говорит он.              — Я не дожил.              — Ах да, точно. Ты же тот, кто дважды умирал. Моя ошибка. Все равно думаю, что возвращение могло быть немного поспешным.              Джон понимает его чувства.              — Видимо, я просто люблю страдать.              — Ага. — Они продвигаются ещё на несколько метров, прежде чем Тормунд добавляет: — Не то чтобы я жалел о твоём возвращении, конечно.              — Ну, раз уж тебя это устраивает.              — Поверь, ты бы знал, если бы не устраивало.              — Ещё не поздно.              Тормунд лишь смеётся в ответ и крепче держит руку под локтем Джона, пока они спускаются по склону к расщелинам и пещерам долины.              У входа в одну из них Тормунд останавливается, бросает факел в глубину и, прислушиваясь к грохоту, довольно кивает, когда пламя остаётся в поле зрения всего в нескольких метрах ниже. Оранжевый свет облизывает камни и трещины, выхватывая из темноты узкий проход.              — Этой пещерой почти не пользуются — сюда трудно добраться, — объясняет он Джону, начиная опускаться в огненный мрак. Вид этого места напоминает Джону пасть пламени, которую в последний раз показывал ему Дрогон.              — И что это значит? — Он осторожно следует за ним, стараясь повторять его движения, неуклюже топчась в своих мехах и изо всех сил игнорируя ощущение, будто лезет прямо в пасть зверя.              — Значит, кое-кто тут… ломал себе что-нибудь.              — Прекрасно, — бурчит Джон, прекрасно осознавая, что его нелепая смерть — падение в дыру посреди ничего — несказанно позабавила бы как богов, так и людей. Тем не менее, они с Тормундом спускаются без происшествий, и Джон видит, как поверхность горячего источника, подрагивая, омывает края каменного бассейна, свет факела придаёт воде вид расплавленного огня. Тормунд ловит ещё один факел и закрепляет их оба.              А затем начинает раздеваться.              Джон осознаёт, что уставился на него, только когда на него оборачивается один укоризненный голубой глаз.              — Знаю, что зрелище, конечно, внушительное, Ворон, но глазеть необязательно.              — Я и не… — поспешно отвечает Джон, но даже самому себе звучит слишком оборонительно.              — Я бы глазел, — усмехается Тормунд. Он уже в одном исподнем, его штаны перетянуты поясом из небрежно завязанного кожаного ремня, обмотанного несколько раз. Его белая грудь и плечи усыпаны яркими веснушками, рыжими волосами и тёмными шрамами. — Давай, парень. Я уже всё видел.              — Обнадёживает, — бормочет Джон, стягивая плащ и сбрую, начиная долгий процесс расстёгивания и развязывания многочисленных слоёв одежды. Если бы горячая вода не была такой заманчивой, он бы всерьёз задумался, стоит ли оно того.              Тем временем Тормунд избавляется от последних слоёв, поворачивается к Джону спиной, аккуратно складывает одежду на сухой камень и вытаскивает что-то из одного из своих многочисленных карманов. Флягу и кусок мыла, прикидывает Джон с интересом. Тормунд теперь обнюхивает мыло, а затем бросает на него надменный взгляд.              — Какой смысл мыться без мыла?              — Я не взял с собой, — признаётся Джон.              — Ничего страшного, я стащил его из твоей комнаты.              — Это многое объясняет… Подожди, что ты делал в моей комнате?              — Воровал мыло, очевидно. И вот это. — Он поднимает флягу, открывает её, делает глоток и протягивает Джону.              Виски из бочки в его комнате, унаследованный после смерти Джиора Мормонта. Джон так и не открыл его — это казалось неправильным, — но сейчас делает небольшой глоток больше ради тепла, чем ради вкуса, даже не удосуживаясь отчитывать Тормунда.              — Спасибо.              Тормунд, закрутив крышку, швыряет флягу в воду, где она весело подпрыгивает на волнах. На его спине, освещённой пламенем, серебрятся многочисленные следы от стрел. Он напрягает мышцы, радостно вопит и с грохотом плюхается в источник.              Горячая вода брызжет во все стороны, задевая Джона, и он смеётся, стягивая с себя последние лоскуты одежды. Подойдя к краю, он вглядывается в глубину, пытаясь разглядеть Тормунда в обманчиво просторном бассейне. Тёмная вода мраморно пересекается белыми струями пара, чернея в глубине, словно бездна.              Чья-то рука хватает его за лодыжку и дёргает. Джон вскрикивает, теряет равновесие и, каким-то чудом не разбив голову о камни, падает в воду, окунаясь в вихрь хрустальных пузырей.              Вынырнув с хрипом, он пытается отпихнуть Тормунда, но вместо этого снова уходит под воду, выныривает, отплёвываясь, и наконец цепляется за край бассейна. Смех разносится под сводами пещеры, звонкий, успокаивающий.              — Ах ты, ублюдок, — сипит Джон под новый взрыв хохота.              — Ага, а ты тупой, как булыжник.              Вполне справедливое замечание. Джон ныряет, чтобы промыть волосы от пыли и золы, и принимает половину разломленного куска мыла, упираясь ногами в край бассейна, пока тщательно смывает с себя дорожную грязь. Позади слышится плеск воды — Тормунд делает то же самое.              — Эта дрянь пахнет, как грёбаные розы, — замечает он с лёгким удивлением.              Она пахнет Дени, знает Джон. Она привезла мыло с собой из Миэрина и поделилась, когда он как-то заметил, что она всегда пахнет огнём. Оливковое масло высшей очистки, цвета зелёного янтаря, мягкое, прозрачное, с завитком душистой коры, залитым в центр куска.              — Там… корица и ещё что-то, — бормочет он.              — Что там?              — Ко… неважно.              — Запах у него дорогой. Я, конечно, знал, что ты у нас красавчик, Джон, но не думал, что пользуешься дамским мылом.              — Ну, теперь и ты тоже, — усмехается Джон, не обижаясь. Раз уж сам он не оценил, пусть хоть кто-то насладится.              Тормунд разглядывает мыло в своей ладони, пожимает плечами и начинает втирать его в волосы и бороду.              — Похоже, что так.              Вода кажется невыносимо приятной после долгого пути через всю страну, да ещё и с тяжёлой работой в придачу. Джон наслаждается непривычным ощущением чистоты и тепла, задерживаясь под водой, когда смывает с волос мыло, слушая, как звуки гулко перекатываются в этом тихом, закрытом мире. С закрытыми глазами он может вспомнить ту самую чёрную пустоту, что преследует его по ночам, когда ничто не отвлекает от мыслей о собственной смертности.              Неохотно, с жгущими лёгкими, он выныривает, встречаясь лицом к лицу с Тормундом. Тот выглядит почти подозрительно, его волосы потемнели от воды, а борода сверкает каплями. Глаза прищурены, цепкие и хитрые.              — Что? — спрашивает Джон.              — Просто… не думал, что ты такой тощий под всеми этими перьями, Маленький Ворон.              — Я не тощий.              — Да ладно тебе. И безволосый.              — Это уж как есть.              — Южане, — фыркает Тормунд, — вам, видать, ни меха, ни жира лишнего не надо.              — Похоже, ты много об этом размышлял, — смеётся Джон, но тут же вскидывает руки, когда Тормунд грозится снова его окунуть. — Ладно-ладно, шучу!              Они барахтаются, плещутся, стараясь утопить друг друга, оба смеются и отплёвываются, пока Джон, наконец, не сдаётся, опираясь ладонью на грудь Тормунда. Они тяжело дышат, пригнувшись друг к другу, их бёдра и ступни время от времени касаются в шелковистой воде.              Когда дыхание восстанавливается, Тормунд кивает в сторону отмели и, протянув руку, ловит болтающуюся на воде флягу.              — Пойдём. Я слишком стар для этой ерунды.              После шуточной возни приятно просто сидеть на камнях, согретых горячей водой, и наблюдать, как снаружи ветер загоняет внутрь голубовато-белые снежные хлопья. Они по очереди отпивают из фляги, позволяя горячему спирту разливаться по телу согревающим огнём. В пещере тихо, только хрустальные капли воды звенят в глубине, всё вокруг сырое, эхо гулко раскатывается по стенам, но здесь спокойно.              — Лютует, — бормочет Тормунд, закрывая глаза. — Придётся переждать до утра.              — Ты не нужен где-то ещё?              — Кроме тебя, Джон, никто меня не считает.              Странно слышать, как он произносит его имя так — почти мягко. Джон всматривается в него, принимая обратно флягу, и замечает, что никогда не видел его таким. Безоружным. Беззаботным. Он знает, что Тормунд способен быть рассудительным и серьёзным, но обычно предпочитает этого не замечать. А сейчас он выглядит почти довольным… даже чуточку печальным.              — Ну, обещаю, что так будет всегда, — говорит Джон, делает глоток и передаёт флягу обратно.              — Пока у тебя нет женщины, да? — усмехается Тормунд.              — Никогда, — отвечает Джон с лёгким возмущением. — Ты настоящий друг.              — Знаю. И всё равно понял бы, даже если бы ты остался с ней. Не беспокойся, парень, я знаю твоё сердце. Южная жизнь тебе никогда не шла. Ни одна женщина, что пыталась тебя удержать, тебе не подошла. Ты слишком хорошо подходишь для долга. Вот почему ты снова здесь.              — Меня вернули сюда по приказу. В наказание, — тихо говорит Джон.              — Ага. И, похоже, отбываешь пожизненное со мной. Не то чтобы я жаловался. Ты и я куда более похожи, чем тебе кажется.              Он мог бы обидеться. Мог бы уйти, поспорить. Но не делает этого. Просто думает. Думает о том, как подвёл тех, кого любил, и почему. Не уверен, можно ли назвать Тормунда одной из этих неудач.              — Я просто никогда не хотел нести груз чужих ожиданий, — наконец признаётся он. — Я слаб. Я никогда не просил всего этого. Всё, чего я хотел, когда был мальчишкой, — принять Чёрный обет и быть с дядей Бендженом. Я хотел защищать людей.              — И ты защищал.              — Я убивал людей. Людей, которых любил.              — Ты не сможешь никого защитить, если сам мёртв. Ты действовал раньше, чем они успели. Это закон природы.              Снова тишина. Джон тяжело вздыхает и делает ещё один долгий глоток, сонно погружаясь в тепло вокруг. Всё, что произошло за последние годы, кажется сплошным размытым пятном.              — Я любил Игритт, — наконец говорит он. — Любил её сильнее, чем думал, что способен любить.              — Знаю, — отвечает Тормунд неожиданно мягко. — Она тоже знала. И знала, почему ты ушёл. Она бы поступила так же на твоём месте. Именно поэтому она не смогла тебя убить.              Джон вздыхает. Он надеется, что Тормунд не просто пытается его успокоить.              — Маленький Ворон, — голос Тормунда становится серьёзным. Когда Джон поднимает на него глаза, тот оказывается ближе, чем он ожидал. Его дыхание тёплое, пропитанное виски. — Ты принёс жертвы. И не одну. Пора бы уже взять что-то для себя, а?              Джон задумывается. По-настоящему задумывается. И медленно выдыхает.              — Я не хочу ничего брать… но… наверное, у меня теперь полно времени, чтобы заниматься самобичеванием.              — Ага. И это скука смертная для всех, кто тебя знает. Ну же, — он дружески поддевает его ногу своей. — Не всё ведь было так уж плохо?              — Не всё, — соглашается Джон. — Не всё было плохо.              Его взгляд скользит по потолку пещеры, он снова вздыхает.              — Когда мы только встретились, я был в одной из таких пещер с Игритт, — негромко говорит он. — Я никогда раньше не был с женщиной.              — Когда я встретил тебя, ты ещё ни разу…?              — Я был очень серьёзен в своих клятвах, — ворчит Джон. Он старается не замечать выражения восторженного изумления на лице Тормунда.              — Она была твоей первой?              — Да, я же сказал.              — Ты сказал, что никогда не был с женщиной.              Джон бросает на него подозрительный взгляд, и Тормунд закатывает глаза.              — Боги, ты красивый, но тупой, как задница великана.              До Джона доходит смысл сказанного, и лицо у него заливается жаром.              — Тормунд, я не…              — Ты не что? В этом нет ничего плохого. Это всего лишь плоть. Неважно, в какую дырку она входит.              — Может быть, для тебя.              — Ах, и ты стал бы меньше меня уважать за это?              Наступает ещё одна ошеломлённая тишина. Джон моргает, его тёмные кудри уже начинают подсыхать в пару. Медленно, задумчиво он качает головой.              — Нет, думаю, не стал бы.              — Рад это слышать. — Тормунд чешет подбородок, рассеянно глядя на сталактиты под потолком пещеры. — Значит, Игритт или твоя маленькая Драконья королева, ни одна из них никогда…              — Никогда что?              — Ну, ты понимаешь.              — Нет, Тормунд, не понимаю.              Тот закатывает глаза и раздражённо вздыхает.              — Никогда не показывали тебе, каково это — быть снизу?              Из Джона вырывается смущённый смешок. Он старается держать голос ровным.              — Нет, не показывали.              — Даже эта беловолосая? Я бы подумал, что ей только так и нравилось, с её-то историей. А Игритт… Ну, Игритт любила командовать, разве нет?              Джон, заливаясь краской, пытается осмыслить собственные мысли, стараясь не углубляться в излишние подробности.              — Э-э… Нет, никогда. Мы, наверное, были слишком заняты, чтобы… экспериментировать.              Тормунд громко смеётся и делает ещё один глоток.              — Ну теперь понятно, почему ты такой зажатый.              — Я не…              — Ох, да ладно тебе, ещё как.              — Я…              Тормунд лишь посмеивается, умывая лицо горячим паром и смахивая капли из бороды.              — Поверь мне, Маленький Ворон, ты даже не представляешь, что теряешь.              — Спасибо за совет, но сомневаюсь, что у меня будет шанс проверить твою теорию, раз я снова за Стеной.              — Ах, и почему же?              — Я не возьму себе ни жены, не буду отцом детям, — скучным голосом процитировал Джон.              — От женщин тебе и правда лучше держаться подальше. Твоя любовь — дело опасное, насколько я могу судить.              — Тормунд… — Джон пытается скрыть боль в голосе. — Прошу тебя.              Тормунд не извиняется, но его выражение становится чуть менее насмешливым. Он молча протягивает Джону флягу, а затем кладёт тяжёлую, тёплую руку ему на плечо. Некоторое время они сидят в тишине, внимая звукам пещеры. Джон вспоминает ресницы Дейенерис, когда она умирала у него на руках. Снег начал оседать на них почти мгновенно, делая их похожими на белокурые.              В отблесках огня ресницы Тормунда отливают бледной медью. Он опускает взгляд, давая Джону задержаться в своих мыслях ещё немного, прежде чем снова его подталкивает.              — Рассказать тебе про мою первую ночь в пещере? — с хитрой ухмылкой спрашивает он.              Джон едва слышно стонет.              — … Давай.              — Я искал вот такую же, у самого берега. Лето тогда было длинное, мы рыбачили, но остальные устали и ушли, а я остался. Я слышал легенды, понимаешь, о женщинах с рыбьими хвостами, и мне хотелось…              Джон кривится, готовясь к худшему.              — … Была ли она больше похожа на рыбью, чем на обычную вагину, — Тормунд ухмыляется.              — Ты отвратителен, — бурчит Джон, делая долгий глоток.              — Так вот, стою я на камнях, волны плещутся, темнеет, и вдруг вдалеке вижу пещеру, спрятанную в скале. Изнутри исходит свет, странный, бледно-зелёный, и я подумал: ха! Женщина с рыбьей вагиной…              — Прекрати.              — Я спустился по камням, переплыл к пещере и стянул штаны.              — Тормунд.              — Только вот ждал меня там вовсе не прекрасный девичий стан с рыбьим запахом, а огромное чудовище — тело человека, а ниже… клубящаяся, извивающаяся масса конечностей, и ни одного…              — Прошу, хватит, — Джон стонет, зажав лицо руками.              — Зубы острые, глаза жёлтые, но эти щупальца… О, он знал, как их использовать. В какой-то момент я даже подумал, что одно из них доберётся до моего горла и…              — Почему это должно быть именно так?! — Джон задыхается от смеха, откидывая голову назад и лениво хлопая Тормунда по плечу, надеясь его заткнуть.              — Он отымел меня так, словно я…              — Врёшь ты всё, он не мог!              — Мог! Как тряпичную куклу! Неделю нормально в туалет сходить не мог, но, Боги, оно того стоило. Никогда не чувствовал себя таким удовлетворённым. — Теперь и Тормунд смеётся, сбиваясь с рассказа, глаза у него блестят от веселья.              — Удовлетворённым тем, что не мог нормально сходить в туалет?              Они наваливаются друг на друга, разражаясь хохотом, задыхаясь между приступами смеха.              То ли сказывается долгие годы сдерживания эмоций, то ли просто крепкий алкоголь, но Джон вдруг ощущает лёгкость. Он смеётся так сильно, что задыхается, захлёбываясь паром, сжимая друга.              — Ты сумасшедший, — выдыхает он, когда может снова дышать. — Ты забил человека до смерти за то, что он обвинил тебя в том, что ты сосал мне, а теперь ходишь и рассказываешь байки о чудовище, которое засадило тебе восемь рук в…              — Это были не руки, Джон Сноу, — с подчёркнутой важностью заявляет Тормунд. — Это были щупальца.              — Ох, ну конечно, моя ошибка.              — История твоей жизни. — Тормунд теперь смотрит сочувственно. — К тому же… Я убил его не за это. Я убил его, потому что он… Как бы ты сказал? Подрывал мой авторитет.              Джон обдумывает его слова, вспоминает хитрое подмигивание Тормунда, когда они бродили по дюнам в поисках мертвецов. Придётся довольствоваться тем, что у нас есть.              — Значит… — он слегка краснеет, подбирая слова. — Ты правда спал с мужчинами?              — Не только спал. Иногда мы стояли. — Тормунд с интересом наблюдает за его реакцией, а затем снова срывается на смех. — Боги, парень, да ты покраснел. В ваших Южных краях, похоже, вообще никто не умеет веселиться.              — Видимо, нет, — слабо отзывается Джон. Он ёрзает в воде, внезапно ощущая себя неловко под блуждающим взглядом Тормунда.              — Знаешь, я всегда готов предложить помощь… в этом вопросе, — говорит тот тем голосом, который Джон слышал, пожалуй, только перед Бриенной Тарт.              — Что, опять устроишь мне встречу с чудовищем с щупальцами? Спасибо, но…              — Парень, ты, наверное, самый тупой человек, которого я встречал, — перебивает его Тормунд. А потом, с той самой неестественной быстротой, что всегда застаёт Джона врасплох, усаживается к нему на бёдра одним плавным движением, взметая брызги. Ладонями хватает Джона за лицо. — Или мне стоит выразиться ещё яснее, или твой крохотный мозг наконец-то здесь, с нами?              Джон смотрит на него. Близко. От него пахнет корицей, а в отблесках пламени кажется, будто он сам светится изнутри. Тяжесть его тела удивляет, сковывает, но не пугает.              — …Не совсем? — неуверенно произносит он, и тут же сдавленно всхлипывает, когда Тормунд накрывает его губами.              Поцелуй горячий, настойчивый, но в то же время удивительно бережный — как и всё, что делает Тормунд. Он без стеснения заглушает слабый вздох Джона, наслаждаясь им.              Когда он отстраняется, на мгновение воцаряется тишина. А потом они снова смеются. Лица горят от жара, но никто из них не двигается, не говорит, пока смех сам по себе не стихает.              — Тормунд… — Джон пытается пошутить, но голос у него выходит слабым. — Я и не знал, что ты так обо мне заботишься.              — Не знал? — Тормунд смотрит на него без особого нажима, но близко.              Джон заглядывает ему в глаза, мысленно перебирая каждое их прикосновение.              — Ты всегда выглядишь таким печальным, мальчик, — шепчет Тормунд, осторожно убирая прядь волос с его щеки. — Будто уже смирился с этим. В тот день, когда я тебя увидел, я знал, что ты один из нас. Единственное, что держит тебя в стороне — твоё сожаление. Ты знаешь об этом? Мы все считаем тебя своим.              Мы.              Джон понимает, что «мы» — это щит. Он знает, что такое щиты, стрелы и клинки. Как слова могут стать всем этим. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы научиться.              — Я не грущу, когда я здесь, — признаётся он. — Но это кажется неправильным.              — А вот и нет. Ты заплатил за всё, Джон. За столько всего, и почти ни за что из этого не должен был.              Горло его сжимается от нахлынувших чувств. Он долго и пристально смотрит на Тормунда и шепчет:       — Мне тоже не всё равно.              Это правда. Единственная правда, которую он знает сейчас. Он не знает, кто он, хороший ли он человек, но он знает, что Тормунд — хороший. Надежный, теплый, предлагающий Джону что-то, чего тот пока не может до конца понять, и всё это без ожидания чего-то взамен.              Взглянув вниз, Тормунд игриво поднимает брови, нарушая тишину.       — Похоже, нам обоим не всё равно.              — Ну, а чего ты ожидал, когда…              — Тихо, Ворон. Просто… — он нежно отводит непослушный локон волос с лица Джона. — Тихо.              Смех всё ещё светится в уголках их глаз, когда они снова сближаются. Джон с облегчением замечает, что это ничем не отличается от поцелуев с кем-либо еще. Большая рука Тормунда обхватывает затылок Джона, пальцы вплетаются в его волосы, и он целует Джона с удивительной нежностью: сначала медленные, ласковые движения губ, короткие поцелуи между ними, а затем плавное касание языком. Когда Тормунд отстраняется, на его лице появляется ухмылка.              — Я достаточно мужественен, чтобы признать, Джон Сноу, неудивительно, что Игритт сдалась после такого поцелуя.              — Не будь придурком.              — Я не придурок! Ты удивительно умел.              — Это очень обнадеживает, особенно от человека, который утверждает, что трахал медведицу.              — Она не так хорошо целовалась, как ты.              Их губы снова соприкасаются, и наконец шутки уступают место чему-то более серьезному. Джон неуверенно обнимает Тормунда за плечи. С Тормундом легко отпустить свои сомнения, как это было в первый раз. Здесь безопасно, и каким бы ни был Тормунд, он не настолько жесток, чтобы завести Джона сюда ради шутки.              Тормунд устраивается у него на коленях, компактный, несмотря на свои размеры. Скольжение их влажной кожи волнует; это непривычно интимно. Неоспоримое давление его возбуждения против живота Джона заставляет его замереть, но Тормунд медленно двигается, и становится ясно, что он не единственный, кто возбужден.              — Это хорошая идея? — слабо спрашивает Джон.              — О чем ты?              — Мы пьяны.              — Пьяны? Скорее веселы.              — Ну… мы друзья.              — Ага, мы друзья, Джон Сноу. Спорим, у тебя никогда не было друга лучше меня, — усмехается Тормунд и наклоняется, чтобы поцеловать шею Джона. Щетина его бороды и легкий укус зубов — что-то новое, но приятное. Почти ошеломляющее. Джон всё равно выгибается навстречу, его глаза закрываются, прежде чем он успевает посмотреть на потолок.              — Это приятно, — бормочет он, стараясь скрыть удивление в голосе. — Но, Тормунд, я никогда… не делал… Я не знаю…              Ему больно признавать это. Тормунд приподнимает голову и бормочет:       — Я похож на человека, который позволит тебе там ковыряться без результата?              Яркий румянец заливает шею Джона, поднимаясь от груди.       — Нет.              — Вот и правильно. Не переживай об этом, просто закрой свой красивый рот и перестань нервничать.              Легкие прикосновения пальцев Тормунда, скользящих вниз по груди Джона, заставляют его замолчать; его губы следуют за ними медленно, по центру груди. Он останавливается на шрамах Джона, целует один из них и продолжает движение. Невозможно не смотреть, и ещё труднее сохранять ровное дыхание. Джон чувствует себя беспомощным и глупым, как раньше, пассивным из-за неопытности. Когда Тормунд берет его за бедра и направляет, Джон немного смещается в воде, ближе к краю бассейна, где мягкий мох смягчает поверхность. Большая часть его тела теперь открыта воздуху, и он не чувствует холода, но кожа становится более чувствительной от прохлады, полностью обнаженная, в то время как вода пенится вокруг его лодыжек. Он почти полностью возбужден, его член розовый и тяжелый между бедром и животом. Тормунд смотрит на него, всё ещё держа за бедра, и Джон начинает чувствовать смущение — он меньше Тормунда во всех смыслах, бледнее, без огненных веснушек на коже или рыжины в волосах.              — Какой красивый член, — замечает Тормунд, его голос низкий и густой, а затем он наклоняется и берет Джона в рот одним долгим движением.              — Боги… Тор, я…              Голова Джона запрокидывается назад, он выдыхает, захлебываясь от шокирующего удовольствия, и хватается за плечо Тормунда, его тело раскрывается, как сундук. Он чувствует, как одна из рук Тормунда сжимает его бедро, раздвигая ноги, пока тот медленно движется вверх и вниз, его язык обжигает, а влажное тепло рта быстро становится единственным, что Джон может ощущать.              Он понимает, что ругается, тихо и повторяя одно и то же, громче, когда Тормунд приподнимается и сосредотачивает мягкие движения языка под головкой его члена.              Несмотря на все свои прошлые разговоры о том, как важно быть нежным, сейчас это больше похоже на военную стратегию, лишающую Джона дара речи и почти чувств, когда Тормунд снова опускается на него. Теперь медленнее, рука, не занятая бедром Джона, скользит, чтобы прижаться к бледной коже между бедром и пахом. Его большой палец ласкает основание члена Джона, а когда он нежно сжимает его мошонку пальцами, Джон снова вздрагивает. Он начинает бормотать извинения, но Тормунд не ругает его и даже не показывает, что заметил, просто продолжает погружать его всё глубже и глубже.              Он останавливается, когда Джон начинает дрожать, его глаза яркие, а волосы начинают высыхать, превращаясь в дикие медные кудри. Его губы неприлично розовые, и он страстно целует Джона.              Теперь нет слов, никаких острот. Джон чувствует себя оглушенным новизной удовольствия; осознанием, что это может быть чем угодно, чего он захочет. Всё его яростное восхищение Тормундом обретает новый оттенок, и он мягко сосет его язык, позволяя своим рукам исследовать, осторожно касаясь сосков и вздыхая от рычащего удовольствия, которое он вызывает.              — Перевернись для меня, — глухо говорит Тормунд, — позволь показать, чего ты лишаешься.              Уши Джона, кажется, вот-вот загорятся, но он переворачивается, неуклюже и медленно, и позволяет Тормунду устроить его на четвереньках. Джон не боится этой уязвимости так сильно, как думал, — на самом деле, ему приятно следовать указаниям. Он никогда не был хорош в том, чтобы приказывать.              — Это глупо, — бормочет он.              — Не согласен, — рука, скользящая по его ягодицам, заставляет его вздрогнуть, но Тормунд тихо успокаивает его. — Ещё не поздно отказаться, — уверяет он, но Джон только качает головой.              — Я не хочу.              Он всё ещё горит, чувствуя взгляд Тормунда на себе, но легкое касание мозолистого большого пальца у самого верха его бедра заставляет его содрогнуться, прежде чем он чувствует дыхание.              — У тебя одна из самых красивых задниц, которые я когда-либо видел.              Тормунд звучит слегка озадаченно, и Джон начинает смеяться, но прикосновение его бороды и первый медленный отпечаток горячего языка лишают его дара речи. Большие пальцы Тормунда раздвигают его, и он дважды проводит языком от промежности до щели, а затем прижимает губы к краю его отверстия и мягко сосет.              — Тор, ты… — он не может найти слов, не может выхватить ни одно из стремительного потока в его голове, звуков и образов. Это ощущается грязно, развратно, но мягкое, скользкое давление внутри слишком сильно, и крики Джона вырываются наружу, его руки подгибаются под ним.              Медленно, мучительно Тормунд продолжает сосать, нажимать и лизать, долгие движения языка и круговые ласки вокруг его края заставляют Джона всё больше опускаться вниз, в кокон своих рук. Когда он чувствует, как язык входит внутрь, выходит и снова входит, он почти вдыхает воду под собой.              — Чееерт!..              Низкий смешок Тормунда проходит через него, и он чувствует удовольствие прямо внутри, поднимающееся по нежной коже промежности и пульсирующее глубоко у основания его члена.              Его подбородок касается воды, голая грудь царапается о камни, на которые он опустился, но он не может заставить себя беспокоиться об этом. Его пальцы ног скользят по дну, плавучесть воды влияет на его равновесие, пока он не закрепляется, упираясь голенями в грудь Тормунда, а подъемом стоп — в его плечи.              — Вот так, мальчик, устраивайся поудобнее, — Тормунд говорит довольным, мурлыкающим голосом.              Его слова посылают волну тепла по телу Джона, и ему приходится упереться подбородком в кулаки, чтобы держать рот над водой, но опора на Тормунда позволяет ему приподниматься навстречу движениям его рта; выгибаться под скользким давлением языка и стонать от дразнящих касаний внутри.              — Вот так, — повторяет Тормунд. Он обхватывает большой рукой член Джона; проводит щетиной по его промежности и смеется, его горячее дыхание обжигает кожу, когда Джон вскрикивает. — Что это было? Какой милый звук.              — Не надо, — Джон смеется сквозь тяжелое дыхание, всё ещё циклично двигаясь к руке Тормунда. Его колени уже даже не касаются дна — одна рука Тормунда обхватывает его бедро, а другой он держит Джона за ягодицы, приподнимая его.              — Мне понравилось. Сделай так ещё раз для меня.              Он повинуется, когда Тормунд снова приникает к его промежности, и это ещё более смущает, чем раньше. Он чувствует себя влажным, мягким и открытым, когда палец Тормунда дразнит его отверстие. Он не хочет терять это чувство — быть окруженным руками Тормунда в своей самой уязвимой позе, позволяя себе одновременно быть объектом поклонения и стыда — хотя он понимает, что стыд исходит только от него самого.              Но здесь нет места для этого, особенно с Тормундом. С Тормундом, который всегда был добр к нему, даже когда он сам этого не заслуживал. С Тормундом, который сейчас направляет его, снимая с него необходимость волноваться или думать. Говорит с ним так, что это успокаивает.              — Давай же. Трахни эту руку, мальчик.              Почти успокаивает.              Джон двигается, благодарный стон вырывается из его груди, когда Тормунд снова погружает лицо в его плоть, сосет, лижет, трахает его языком, пока Джон роняет капли смазки в воду под собой. Он не может сомкнуть рот; даже не представляет, как выглядит сейчас, только знает, что напряжение в бедрах, животе и спине — ничто по сравнению с удовольствием. Натяжение в мышцах кажется слишком сильным, чтобы позволить ему кончить, но он подозревает, что в этом и есть смысл. В конце концов, Тормунд ещё не сделал то, что задумал.              Когда Джон оказывается на грани бессвязности, как никогда раньше, за исключением тяжёлых травм, Тормунд отстраняется, его голос смягчается, когда он опускает Джона.              — Ты довольно хорошо справился, — хвалит он, мягко смеясь над возмущенным стоном Джона. — Не начинай.              Его большой палец успокаивающе движется между ягодиц Джона, нажимая именно так, как нужно, и останавливается, когда Джон снова постанывает.              — Да? — проверяет он.              Собравшись, Джон отрывает лицо от руки, делая несколько вдохов, чтобы прояснить голову. Его кудри капают водой на руки, и когда он затуманенным взглядом оглядывается через плечо, Тормунд мягко улыбается.              — Если я стану ещё одной твоей историей… — Джон полушутя предупреждает, вызывая ещё один смешок.              — Доверься мне, Маленький Ворон. Всё останется в пределах этих стен.              — Ладно. Да. — Он делает ещё один глубокий вдох, когда Тормунд наклоняется, чтобы взять мыло. — Зачем оно тебе?..              — Поверь, лучше, если мы его используем.              Он смачивает его; методично натирает руки, скользкие звуки непристойно отдаются эхом, как раньше от его рта на коже Джона. Когда он откладывает мыло в сторону, они оба двигаются, устраиваясь поудобнее, и затем Джон резко выдыхает, когда Тормунд вводит в него смазанный палец.              Это непривычно, не совсем приятно поначалу, но Тормунд снова обхватывает его член другой рукой, дразня головку большим пальцем. Он поворачивает палец внутри, лаская, затем нажимая. Ищет, нажимает, крутит…              Тонкая нить горячего давления пронзает Джона при этом прикосновении, заставляя его вздрогнуть и резко выдохнуть. Одобрительное ворчание за спиной говорит ему, что это было ожидаемо, и он упирается коленями в берег, терпеливо ожидая продолжения тщательных поисков Тормунда.              Теперь движения становятся более целенаправленными, более привычными, и рот Джона открывается на резком выдохе, когда давление нарастает, острое и сладкое. Тормунд скручивает и крутит палец, а затем отводит руку и вводит внутрь два пальца.              — Черт, — бормочет Джон себе под нос, глядя вниз между своими руками вдоль тела. Его член всё ещё сочится, красный и твердый, а между его раздвинутых бедер он видит, что не он один.              Даже нетронутый, член Тормунда толстый и стоит, прижатый к животу, крайняя плоть блестит от капель смазки.              — Боги, — снова хрипит Джон. Он едва может оторвать взгляд от него, даже когда Тормунд начинает двигать пальцами быстрее и глубже, останавливаясь, когда доходит до костяшек, чтобы погладить то место, от которого бедра Джона дрожат.              — Самый красивый парень, которого я когда-либо видел, — шепчет он, звуча странно гордо, — даже красивее девушки.              — Ты… ох, черт… ты всегда так говоришь, я не… я не похож на девушку, — жалуется Джон, отвлеченно.              — А что плохого в том, чтобы быть девушкой?              — Н-ничего, но…              — Слабый мужчина, который пытается унизить тебя, сравнивая с женщиной, Джон, — бормочет Тормунд. — В этом мире есть нечто большее, чем мужчины и женщины, и между нами нет разницы.              — М-м… — Джон определенно согласится, когда сможет думать о чем-то, кроме того, как его живот начинает дрожать в такт быстрым, влажным толчкам длинных пальцев Тормунда. Его нервы поют сладким и высоким хором, каждое пространство внутри него чувствуется занятым и обновленным. Он никогда не чувствовал себя так, полностью заключенным в себе, осознающим каждый дюйм. Тормунд разжигает в нем раскаленное удовольствие своими плавными движениями, позволяя головке члена Джона скользить по его ладони.              Джон издает звуки. Не такие, как обычно, более нуждающиеся и слабые, искренне благодарные. Он разрывается между желанием завершения и желанием большего.              — Тормунд, я… подожди. — Несколько прерывистых вдохов. — Я хочу…              Тормунд не вынимает пальцы, даже когда Джон двигается, просто помогает его бесцельным попыткам устроиться, пока тот не оказывается на боку, бедра раздвинуты, одна нога висит в воздухе. Он вытягивается, и Тормунд не вынуждает его просить, наклоняется над ним, сжимая его своим телом, целуя глубоко. Его свободная рука обхватывает шею Джона, удерживая его лицо над водой, крепко прижимая.              Джон не может выразить свою благодарность. Он хватается за Тормунда, стон вырывается, когда пальцы внутри него снова начинают двигаться с новым намерением. Вода плещется вокруг его бедра, колени покраснели от камней, и ему всё труднее оставаться тихим.              Поцелуи становятся всё более страстными, они словно сжимаются вместе, нерешительность и любая видимость притворства исчезают. Тормунд поворачивает запястье, чтобы направить пальцы вперед, и Джон чувствует первый натиск оргазма, тяжесть в яйцах, давление, которое кажется совершенно отдельным от всего, что он когда-либо испытывал. Оно пульсирует в такт движениям Тормунда глубоко внутри него, расцветая, как пламя от раздутых углей.              — Тор, — умоляет он, его лицо горит от того, как звучит его голос, — Тор…              — Знаю. Знаю. Сначала кажется, что это слишком. — Его борода запутывается в волосах Джона, когда он прижимается носом к его щеке, его голос — согревающий гул. Его пальцы давят, растягивают его, звучат мокро, когда он входит глубже и трет.              — Это… я…              — Хороший мальчик. Давай, мой мальчик.              Именно эти слова, наряду с прикосновениями, как ни странно, становятся последней каплей. Ещё один круговой толчок — и Джон вскрикивает, выгибаясь назад, пока давление внутри него прорывается, как огонь, захватывая каждый нерв и отправляя его в долгие волны удовольствия. Его член дергается, выпуская длинные струи спермы в воду, даже не будучи тронутым.              Он запрокидывает голову в сторону Тормунда и извивается на его пальцах, сжимаясь и дрожа. Он понимает, с ярким румянцем на лице, что сам двигается на его пальцах, выжимая каждую последнюю ниточку удовольствия.              Тормунд, всё ещё прижатый к нему, держит его так же крепко, как и раньше, и кажется довольным.              — Самая красивая штука, — снова бормочет он, и тепло в его голосе заставляет глаза Джона застилать слезы.              — Я не… — голос его дрожит, бедра трясутся. Он тянется к Тормунду тяжелыми руками, задыхаясь, когда тот без усилий поднимает его на колени, обнимая его крепко после того, как ополоснул руки. Джон тяжело дышит, прижавшись к нему, с благодарностью пряча лицо на несколько минут, пока остаточные волны удовольствия проходят через его тело, зажигая его изнутри.              Тормунд внимательно наблюдает за Джоном, дожидаясь его взгляда, прежде чем снова нежно отвести волосы с его лица. На этот раз Джону легко встретиться с ним глазами.              — Теперь не так грустно, а? — мягко говорит он.              — Совсем не грустно. Кажется, я выстрелил своими мозгами, — слабо смеется Джон, затем поднимает предупреждающий палец, чтобы остановить шутку Тормунда. — Не порти момент. — Широкая улыбка искажает его бороду, и он снова мягко целует Джона.              Чувство безопасности, когда тебя держат. Джон позволяет себе задуматься, чувствовал ли он это раньше, и когда понимает, что нет, внутри него что-то болезненно сжимается, и он быстро пытается загнать это обратно.              — Позволь мне сделать что-нибудь для тебя…?              Несколько секунд молчания, и затем Тормунд двигается под ним.       — Просто… просто повернись и дай мне мыло.              Джон, с трепетом ожидания, поворачивается спиной к груди Тормунда, чувствительный и дрожащий, пока тот проводит скользким бруском мыла по внутренней стороне его бедер, прежде чем снова отложить его. Его руки опускаются на колени Джона, направляя их вместе и приподнимая его так, что он оказывается полустоящим на коленях между его бедер, их тела сложены вместе, как паззл. Когда Тормунд прижимает свой толстый член между бедер Джона, дыхание того прерывается.              — Боги, — шепчет он, протягивая руку назад, к бедру Тормунда, ощущая скользкий вес его члена; поражаясь тому, как крайняя плоть отодвигается всё больше с каждым движением, обнажая блестящую, покрасневшую головку, пока он начинает двигаться между бедер Джона.              — Вот так… да, Джон, идеально.              Собственный член Джона реагирует, до конца не успокоившись после предыдущей стимуляции, а теперь ещё более заинтересованно, когда Тормунд скользит по его яйцам. Рыча низко и настойчиво за его спиной, Тормунд сжимает бедра Джона крепче и начинает их трахать.              Наблюдение за ним вызывает электрическое, ползучее тепло. Каждое движение становится всё более скользким, жидкость капает, липкая и соленая, смазывая его яйца и бедра, пока он скользит между ними. Джон откидывается на него, задыхаясь от звуков, которые издает Тормунд, — грубых, гортанных стонов, мягких слов похвалы. Джон никогда раньше не чувствовал себя полезным в постели, если только он не стоял на коленях, зарывшись рукой в лобковые волосы. Это ощущается так же, но ещё ближе, как будто не так уж сложно сместиться, позволить Тормунду ввести его тупой член туда, где раньше были его пальцы, и найти место внутри тела Джона.              «Может, в следующий раз», — рассуждает он безумно, — «когда будет больше мыла».              Теперь его взгляд прикован к члену Тормунда, тяжелому между бедер Джона, внушительному по любым меркам, как и сам Тормунд. Его грудь кажется огромной на спине Джона, его руки на нем, но это не смущает и не унижает. Джон чувствует себя правильным, словно отлитым для него, рельеф его плеч и колен идеально совпадает с очертаниями тела Тормунда. Подбородок Тормунда лежит на его плече, и они оба, кажется, наблюдают, как его член появляется и исчезает между бедер Джона, розовый и блестящий.              — Черт, — хрипит Тормунд. Он замедляется, наблюдая за собой, удерживая Джона на месте. — Сожми сильнее, только на мгновение…              Кажется, это должно быть слишком тесно, но Джон сжимает бедра, и два стона вырываются из них, когда толстая головка члена Тормунда влажно упирается в его отверстие, и он медленно входит.              — Вот так, — шепчет он, касаясь щекой Джона, — идеально, Маленький Ворон, словно шелк.              Джон может только стонать в ответ. По его ощущениям, теперь больше смазки, чем мыла, и он смакует мысль, что Тормунд получает хотя бы часть того удовольствия, которое он дал Джону, даже если он чувствует себя неспособным предложить то же самое, по крайней мере, пока.              — Мы… можем повторить это снова? — глупо спрашивает Джон. — В следующий раз я… ты можешь показать мне, как, я смогу помочь…              — Я думал, ты никогда не спросишь, — усмехается Тормунд. Он наклоняется, чтобы поцеловать Джона через плечо, и они замедляются на мгновение, отвлеченные, дыхание учащенное. Когда они отрываются, Джон протягивает руку назад, чтобы нежно схватить спутанные рыжие кудри Тормунда.              Теперь он начинает двигаться быстрее, зарывая лицо в шею Джона, его дыхание и борода щекочут кожу. Он обнимает его, целуя за ухом и шепча его имя.              — Ты был чертовски прекрасен, когда я открывал тебя. Ты был словно рай на вкус. И звуки, которые ты издавал, будто никогда раньше не чувствовал ничего подобного; будто тебе это было нужнее воздуха.              Это возвращает поток воспоминаний: вид члена Тормунда, капающего между бедер Джона; запах корицы и ее крошечные частицы на плечах Тормунда.              — Да, — задыхается Джон, — это так.              — Приятно знать, — хрипит Тормунд, и его бедра резко двигаются вперед, блестящая нить смазки тянется между его стволом и яйцами Джона. Его руки поднимаются, чтобы схватить грудь Джона, как тиски, сжимая. — Я… Джон…              — Пожалуйста, — хрипит Джон, запрокидывая голову на его плечо, — пожалуйста, пожалуйста, Тор…              Он чувствует прикосновение его губ, а затем легкий укус зубов. Вспышка чистого удовольствия пронзает Джона, когда он чувствует, как оргазм Тормунда покрывает его дрожащие бедра, размазывая всё, пока он продолжает двигаться, звуки влажные и громкие в тишине их пещеры. Они качаются вместе, пока последняя капля Тормунда не остается на коже Джона, а затем медленно опускаются в мелкую воду.              Тормунд не отпускает. Они держатся друг за друга, оба охваченные остаточными волнами удовольствия. Джон смотрит на сверкающую воду, замечая, что свет изменился, и понимает, что один из факелов погас.              Слова кажутся неуместными. Они разделяются, хотя и неохотно, чтобы смыть последние следы их встречи. Кончики пальцев Джона сморщились от воды, и это зрелище заставляет его слегка рассмеяться.              — Что такое? — спрашивает Тормунд, выжимая волосы в последний раз, выходя на край бассейна и начиная вытирать воду тряпкой.              — Прошло много времени с тех пор, как у меня не было места, куда нужно идти. Места, где нужно быть. Обязанностей. — Он слегка краснеет, говоря это, приближаясь к Тормунду с чем-то вроде застенчивости и вздыхая с облегчением, когда тот раскрывает объятия.              — Ночной Дозор не в счет, Лорд Командующий? — мягко говорит он. Не со зла, Джон знает.              — Едва ли он имеет значение, теперь не за чем следить.              — Здесь есть за чем следить. Медведи, волки. Другие племена.              — Вряд ли что-то осталось…              — Но со временем всё будет. — Глаза Тормунда необычно серьезны, его кожа покраснела, когда он притягивает Джона так, что их бедра соприкасаются, всё ещё голые и высыхающие, шокирующе знакомые. — Ты мог бы остаться. Ты мог бы стать одним из нас, навсегда. Похорони свои черные одежды и больше никогда их не надевай.              — Но Санса, Арья…              — Они не нуждаются в тебе, Джон. А если нуждаются, твой брат знал бы, где тебя найти, верно?              Их взгляды встречаются, хотя Джон замечает странную искру тревоги в глазах Тормунда; страх, думает он.              — Ты нуждаешься во мне? — шепчет он, и слова обжигают его стыдом, даже когда они срываются с губ.              — Я уже сказал, что не нуждаюсь, но я хочу тебя, — обещает Тормунд, — Думаю, это одно и то же.              Разум лихорадочно работает, Джон делает глубокий вдох, его глаза не отрываются от лица Тормунда. Снова он понимает, что слова используются как щит.              Они не будут искать его, он так думает. Не сейчас, когда приближается глубокая зима.              — Останься, Маленький Ворон, — снова умоляет Тормунд, — останься со мной.              — Хорошо, — шепчет он. — Хорошо.              Он не может быть уверен, но ему кажется, что глаза Тормунда светятся ярче, чем раньше, когда он нежно обнимает Джона.              — Завтра, — говорит он тихо и низко, — мы глубоко закопаем этот плащ и достанем тебе нормальную одежду. Давай, разожжем огонь, пока у нас ещё есть чем его зажечь.              Они разделяются, чтобы одеться, движения Джона неуверенные из-за дрожи в ногах. Каждый раз, когда он бросает взгляд, Тормунд наблюдает за ним, улыбка прячется в уголке его рта.              Костер разожжен, они устраиваются в своих нижних слоях одежды, плащ Джона служит подушкой, кожаная фляга переходит из рук в руки. В какой-то момент Джон придвигается ближе к Тормунду, их голоса становятся тише и мягче от усталости. Он засыпает в объятиях Тормунда, его подбородок упирается в макушку Джона.