he is my love, my air and my greatest sin

Сонхун считал Сону своим братом. Не по крови, но по жизни. Они были вместе с детства, с того самого дня, когда пришли впервые в воскресную школу, будучи детьми. Сонхун был тихим, бледным ребёнком, который в компании незнакомцев становился очень замкнутым, а Сону напротив — дружелюбным, энергичным и румяным. Сохнун считал, что, хоть и казалось, что у них ничего общего, это было не так. Он верил, что у них общее предназначение. Сону был сыном богатейшего человека их города, ему пророчили роскошь и власть, за которой скрывалась ещё и ответственность. За спиной Сонхуна тоже был груз. Он был единственным сыном своего отца и умершей при родах матери. Его отец — пастор в церкви, поэтому он растил сына как того, кто со временем займёт его место. В те времена, будучи детьми, когда на них не складывали столько всего, было много веселых вещей, которые они до сих пор помнят. — Помнишь, как мы убежали с занятий, чтобы посмотреть на циркачей, которые приехали в город? — с теплотой в голосе спрашивает Сону, сидя на скамье, прямо перед алтарем. — Конечно. Такое не забудешь, — отвечает с усмешкой Сонхун, продолжая очищать светильники от расплавившегося воска. Сейчас они стоят на пороге во взрослую жизнь, и воспоминания о детстве становятся чем-то, что позволяет осмыслить, какими взрослыми они стали и сколько времени прошло. Сону часто вспоминает что-то и приговаривает, какими глупыми и милыми они в те времена были. Он приходил каждый вечер, прямо под закрытие церкви, чтобы составить Сонхуну компанию, пока тот убирался в зале. Иногда он приносил книги и читал ему, всегда жалуясь на то, что его родители заставляют его слишком много учиться. — Папа говорит, что отправит меня на обучение в столицу. Сонхун застывает, прекращая отдирать воск. — И надолго? — На пять лет. Сону вертит между пальцев золотое кольцо с рубином, смотря через него на напряженную спину своего друга, облаченного в рясу. — Что ж, это на благо. — И все? — разочарованно спрашивает Сону, кривя брови. Сонхун кладет металлическую пластину с лязгом, который разносится эхом по пустому залу, и оборачивается, смотря на сощуренные глаза парня, сидящего на скамье. — А что я должен сказать? — Может то, что мой отец юродивый болван? — Нельзя так про отца, Сону. Сону закусывает губу и отворачивается. Его силуэт сжимается в себя, и он со злостью сжимает кулаки. На следующий день Сону не пришел. Сонхун все думал, что же так разозлило Сону в тот вечер. Он долго размышлял над этим в своей постели перед сном, смотря в потолок. Ведь это было действительно во благо — отправлять Сону в столицу для получения образования. Оно было с каждым годом все ценнее. Может, Сону и не любил учиться, но это ведь была шумная и веселая столица, в жизнь которой такой человек как Сону легко вольется. На следующий день с утра Сонхун находит время дойти до владений семьи Ким. Он тут бывал редко, в силу терпимого отношения родителей Сону к тому, что их сын общается с простолюдином. Сонхун не мог унять свое беспокойство за друга. — Господин Сону уехал вчера. Сердце Сонхуна рухнуло куда-то прямиком ему под ноги. — Куда? — В столицу, чтобы продолжить обучение. Служанка с обеспокоенным видом прикоснулась к плечу Сонхуна. Он этого не замечает и уходит прочь.

***

Тяжелые тучи нависали над кладбищем. Гроб за спиной Сонхуна выдавливал его вперед. Он читал молитву перед людьми, чувствуя, как под его черную длинную рясу забирается холодный осенний воздух. Нервы и часто бьющееся сердце заставляют его ковырять заусенцы, замерзшие пальцы сильнее вцеплялись в книги. Когда он переворачивает страницу к последнему абзацу, позволяет себе рассеять внимание с книги. Сонхун замечает, как за спинами скорбящих, за решетчатым металлическим забором, что-то двигается. Присмотревшись, в него впивается пара знакомых острых глаз. За решеткой, в движении, они напоминали дикого зверя, который, только выбравшись из клетки, набросится прямо на Сонхуна. Это были глаза, которые он не спутает никогда. Сону. Сонхун замолкает и чуть не роняет из вспотевших рук книгу. За ним шли люди в черных одеяниях, и он сразу выделялся тем, как шел. Властно, ступая на землю мертвецов так, будто она принадлежала ему. И, что сильнее поразило его, на его лице не было ни намека на скорбь, пока он не подошел к своей рыдающей матери и не прижал её к своей груди. — Богу Отцу, Творцу нашему, Иисусу Христу, в Котором наше воскресение, жизнь и мир, и Святому Духу животворящему, всякая честь и слава во веки веков. Аминь. Сонхун захлопывает книгу и скромно улыбается присутствующим. Ветер кусает его открытую шею, и он просто не может отвести взгляд от своего друга. Он чувствует, что правильнее было уйти и оставить его с семьей, но просто не может. Он подходит к своему другу детства, который утешал мать в объятиях, и деликатно начинает разговор. — Я глубоко соболезную вашей утрате. Печально, что твое возвращение омрачилось таким событием, Сону. Парень, потерявший недавно отца, поднимает свои влажные от слез глаза со слипшимися в треугольники ресницами и громко шмыгает, стирая рукой слезу с щеки. Зрение Сонхуна цепляет кольцо с тяжелым ярко-красным камнем. Затем на малиновые волосы, которые сразу не заметил из-за шляпы. — Спасибо тебе, Сонхун. Мне жаль, что я не успел на всю панихиду. Дороги развезло от дождей. Молодой пастор улыбается и понимающе кивает, и не может унять внутреннего трепета. Он видит Сону впервые за пять лет. Его дыхание замирает и руки хотят прикоснуться к своему другу, но он сдерживает себя. Сонхун безмолвно уходит, чувствуя на своей спине взгляд.

***

Вечером этого же дня, пока Сонхун протирал деревянный крест у алтаря, в тяжёлую дверь постучали. Дверь со скрипом приоткрылась. Сонхун улыбался, не контролируя свое лицо, обнимая своего брата. Запах чего-то родного, знакомого и того, по чему он так скучал все это время. Сону принёс ему бутылку дорого вина, которое он купил в столице, если верить ему, за приличную сумму. Как пастор, он поступал неподобающе, но как друг, он был прав, когда согласился выпить бокал вина с Сону. От Сону теперь шло другое ощущение. Он вытянулся, хотя выше Сонхуна не стал, плечи стали шире, фигура перестала быть нескладной. Крашеные розовые волосы смотрелись диковинно, в одном ухе висела серьга. Он будто впитал город в себя, становясь расслабленным и будто равнодушным к людям. — Сонхун, ты веришь в бога? — Конечно. — А я нет. Сонхун, подпирая рукой голову, смотрит на друга, расслабленный от вина, улыбается. — Что, опять скажешь, что столица развратила мою душу? — Нет, я ценю твой выбор. Сону отпивает из бокала остатки. Сонхун прикрытыми глазами смотрит, как острое адамово яблоко парня подскакивает, и захлопывает глаза. — А где твой отец, Сонхун? Приятная дымка испаряется из разума молодого пастора, и он открывает глаза, поджимая губы. — Он умер два года назад. — Соболезную. Значит мы оба остались без отцов, да, — глухо произносит Сону, смотря на дно пустого бокала. Сонхун смотрит в глаза Сону и чувствует напряжение. Чувствует, будто обида все ещё висит над ним в лисьих глазах, прикрываемых чёлкой. — Они не с нами, но видят нас. — Если так, они должно быть злы.

***

Город сотрясает ужасная новость. Десятерых мёртвых женщин нашли растерзанными. Мужчина, работавший мясником, пришёл в церковь самым утром. Сонхун даже не подумал тогда, что на нем была не кровь животных, даже не смотря на то, что было очень рано и глаза мужчины были полны безумия. Мужчина вцепился в плечи юного пастора своими влажными от крови руками и бормотал, как в бреду что он совершил ужасный грех. В исповедальне Сонхуну пришлось около двух часов слушать подробный рассказ того, как мужчина всячески издевался и мучал женщин перед тем, как убить. Он утверждал, что им овладел демон, и он чувствовал прилив ярости к женщинам, которые были, по его мнению, похожи на нечистых и неверных. В конце мужчина рыдал и не мог связать слова в предложения, он каялся в своём грехе и просил любого наказания, лишь бы искупить свой проступок. Это было самое тяжёлая исповедь, которую Сонхуну пришлось выслушать. Более того, она закончилась тем, что на выходе из церкви мужчину схватили люди с оружием и увели.

***

Сону по-хозяйски заходит в церковь, проваливаясь в ностальгические воспоминания. Как же давно он не ходил в церковь. В столице это было бесполезно, потому что он не особо верующий. Никогда таковым не был. Отец часто ругал его за то, что он не носил креста, а Сону было плевать на слова его родителей. После жизни в столице он и подавно не наденет на себя крест, и пусть с ним сделают все, что хотят. Весенний тёплый день, залитый солнцем, и в такое-то время Сонхун сидел в каменной холодной церкви. Лицо у его друга мрачное. Его острые скулы, бледная кожа и темнота сырых стен делали его будто неживым. Будто он стал землёй кладбища, в которую люди хоронили свои грехи. Он приобнимает его за плечо и тепло улыбается, доставая из кармана своих штанов карамель. Губы Сонхуна дрогают в усталой и благодарной улыбке. Сону знал с детства — Сонхун сладкоежка, поэтому всегда было легко поднять ему настроение. Сонхун облокачивается на плечо Сону, закрывает глаза и приоткрывает рот для карамели. Сону кладет сладость в рот друга, смотря на острые клыки и розовый влажный язык, намеренно касаясь губы пальцем. Он позволяет себе прислониться головой к Сонхуну и прикрыть веки, чувствуя, как душу что-то медленно разъедает. Но он поддается, потому что терпеть больше нет сил.

***

Когда зима укрыла холмы сверкающим снегом, у Сонхуна стало меньше забот. Он по прежнему работал в церкви, жил в своём скромном жилище, заготавливал дрова и готовил себе еду сам, несмотря на то, что Сону множество раз приглашал его перебраться к нему в большой, но пустой после смерти отца дом. Сонхун заходит в церковь. Он разжигает камин, греет свои замёрзшие длинные пальцы и слышит шаги в главном зале. Ему не нужно видеть, кто там. Он знает, что пришёл Сону по тому, как его друг шипяще ругается себе под нос из-за холода. — Не ругайся в церкви. — Почему тут так холодно? — игнорирует Сону, сильнее кутаясь в меховую шубу. — Я пришёл пригласить тебя сегодня на день рождение отца. — Сону, ты знаешь я уважаю твоего отца, но я не могу сегодня. У меня кончились дрова. Сону фыркает, изящными пальцами, усыпанными кольцами, оттряхивая пальто Сонхуна от снега. Он подносит руку к щеке и указательным пальцем тыкает в родинку на щеке, улыбаясь глазами. — Дрова тебе доставят через час. Жду тебя вечером, Сонхун.

***

Дом Кимов, как и ожидалось, был большим и тёплым, но бездушным. Множество слуг, дорогих ковров, картин, мебели из редких сортов дерева, изготовленными самыми лучшими мастерами — все было так же, как и во время последнего визита пастора. Хотя это и было мероприятие в честь мертвеца, но атмосфера была приятной. Сону говорил, что если бы отец мог выразить свои желания, он бы пожелал, чтобы они провели время приятно, не погружаясь в скорбь. Сонхун тут никого кроме Сону не знал, поэтому и сидел с ним рядом, никуда не отходя. — Непривычно видеть тебя не в рясе. — А тебя привычно видеть не в рясе. Они смеются, Сону толкает его в плечо и выпивает ещё вина из своего бокала. — Ты и правда не веришь в бога, Сону? — Я не могу знать, есть он или нет. Но то, в чем я уверен, это то, что если я убью 10 жён и буду отбивать коленями порог церкви, истинный и справедливый бог меня не простит. Сонхун замолкает и смотрит в глаза своего друга. Он вспоминает происшествие пару лет назад и думает над словами Сону. — Бог учит нас прощать. Раскаяние — важная часть пути каждого человека. — Это несправедливо, пастор. Он отнял чью-то жизнь и должен понести наказание. — Его наказание — муки совести. — А как можно верить в то, что он не врет, и действительно раскаялся? И равноценно ли это тому вреду, что он нанес семьям умерших? Сонхун замолкает, уставившись в свой бокал с вином, и хмурится. Честно признаться, он никогда об этом не задумывался. Не задумывался, справедливо ли отпускать того, кто забрал жизнь. Сонхун поникает и молчит, потому что внутри него треснула вера в Бога. Он ставит бокал на столик у дивана и поднимает свои разбитые глаза на Сону. — Когда я говорил, что не верю в Бога, брат, я имел в виду это. Шум вокруг закладывает уши, и сердце начинает биться быстрее. Сону прав, это несправедливо. Это хлипкая концепция. Казалось таким абсурдным то, что он столько времени верил в то, что муки совести цена достаточная за унесенные жизни. Получается, все, чему учил его отец — ложь? Все, что он слышал в воскресной школе тоже? И даже Библия солгала ему? — Заслужить прощения Бога так легко, Сонхун, — по-злому смеясь, говорит Сону, пока Сонхун, вцепляясь руками в волосы, рассматривал ворсинки ковра, чувствуя, как сам воздух давит на него, — достаточно быть дураком и верить в него, как сумасшедший. — Нет, нет, нет, — жмурясь, как в бреду, повторяя одно и то же слово, отрицает Сонхун. Он не верит. — Сонхун, посмотри на меня. Голос темный, знакомый, но такой чужой. Тело пригвоздило к креслу, и молодой пастор не двигается. Но он просто не может проигнорировать слова своего друга. Он поднимает голову, разлепляет глаза и видит, что вокруг никого кроме них нет, хотя шум толпы все еще был в его ушах. Сонхун смотрит в свой бокал вина, стоящий на столе рядом. В тусклом освещение, он видит в темно-красной жидкости свое отражение и только сейчас замечает специфический запах, исходящий от сосуда. Красный темнеет до черного, и Сонхуновы внутренности сжимает страх. — Что было в бокале? — Вино, конечно же. А что еще там могло быть, глупый? Голос раздался позади него, и жесткие ладони вцепились в его плечи. Он не оборачивается, сглатывает вязкую слюну и пытается не дрожать от холода, который исходил от того, кто стоял позади него. — Теперь ты знаешь правду. Придется тебе жить с ней, — шепчет ему безжалостно Сону. Сонхун пустыми глазами смотрит на то, как Сону подходит к столу и берет стакан в свои руки. Вокруг его брата собирается такой плотный и густой воздух, что когда он стоит перед ним и смотрит свысока, пастору не чем дышать. Сонхун вжимается в кресло и оглядывается, не видя никого в комнате резко потемневшей. — Я уважал твой выбор, — заикаясь шепчет пастор. — Быть слепым, Сонхун, это не выбор. Это величайшая глупость. Сону хватает его за подбородок и сильно давит на щеки Сонхуна, пока тот не размыкает рот. Он льет жидкость из бокала в рот пастору, даже не трудясь это сделать аккуратно, поэтому вся белая рубашка и шея были испачканы в чем-то пахучем и темном. Молодой пастор смотрит на своего друга детства с мольбой и застывшим страхом, а Сону лишь улыбается. — Теперь ты навеки будешь моим, Сонхун, — кладя руки на бледные щеки, молвит дьявол. Сонхуновы глаза наполняются слезами, и он мотает головой и стороны в сторону. — Отпусти меня, прошу. — Не отпущу. Сону притягивает лицо пастора к себе и целует его дрожащие губы. Горло Сонхуна засыхает и хрипит, после нескольких секунд бездействия перед ним стоящего Сонхун чувствует, как в его губу врезаются острые как бритва зубы. Он истошно кричит, пока Сону стонет от удовольствия и прижимается к нему. Кровь хлещет из его рта, он чувствует соль и металл на своем языке, вцепляясь в рубашку Сону с силой, пытаясь придумать, чем и как его ударить. Он боковым плывущем зрением видит бокал и тянется к нему. Как только сосуд оказывается в его руках, он разбивает его об малиновую голову существа перед ним. Сону прекращает раздирать его рот, отстраняется, голову склоняя вниз, скрывая глаза челкой. Сонхун падает на пол и кашляет кровью, задыхаясь. Его лицо превратилось в уродливый холст, испачканный и размытый горькими слезами. Пастор поднимает глаза на своего брата и видит, что тот смеется. Парень останавливает свой смех и смотрит на Сонхуна. Его губы и подбородок испачканы в крови. Сону ладонью вытирается, но сильно это не помогает. — Что ты такое? — задыхаясь, спрашивает пастор. — Я твой Бог.