Красный идеал

Последние несколько дней Грелль Сатклифф мучился бессонницей. Стоило ему закрыть глаза или всего лишь просто рассеять своё внимание, расслабиться или отвлечься, как перед его мысленным взором представало утончённо-бледное лицо с насмешливыми ядовито-зелёными очами, красоту которого не под силу было обезобразить даже грубому застарелому шраму. Алый Жнец мгновенно вскипал, злился на себя и на того, чей образ с некоторых пор начал неотступно преследовать его во снах и рассеянных спонтанных мыслях, и — ничего не мог поделать с той жгучей страстью, что была зажжена в нём загадочным мужчиной, объявленным Департаментом Синигами в розыск. Что бы Грелль ни предпринимал, чёртов Гробовщик и его проклятый сонет не выходили у него из головы. Флирт с Уильямом имел пресный вкус. Битвы с Себастьяном — не удовлетворяли. А Гробовщик, подразнивший, растревоживший сердце и исчезнувший, — раздражал. И Грелль сходил с ума от досады, оттого что какой-то смутьян, пусть и легендарный, сумел его смутить; заставил тянуться к нему и желать встречи. Не холодностью, не грубостью и не диким кровопролитием, а завораживающим голосом и простыми, переплетёнными магией рифмы, словами… Грелль был в отчаянии: его покорил беспринципный преступник, идущий наперекор Смерти и законам синигами. Но Гробовщик запросто усмирил все его прошлые пристрастия и уничтожил прежние любовные устремления. Потому что никогда прежде Греллю Сатклиффу не читали стихов — как настоящей леди!.. Это случилось во время дерзкого проникновения в библиотеку Департамента, переполошившего всех синигами, находившихся в тот момент в офисах и не уследивших за вторжением разыскиваемого Легендарного беглеца. Алый Жнец в тот день тоже пребывал в канцелярии, пытаясь сосредоточиться на заполнении ввергающих его в тоску ненавистных рапортов, когда услышал приглушенные расстоянием и препятствиями из стен звуки разгорающегося боя. Подгоняемый азартом и жаждой битвы, возросшей после того, как попавшийся ему по пути коллега, посланный за подмогой, сообщил о том, с кем ему предстоит сразиться, Сатклифф бросился к библиотеке в надежде поквитаться с Гробовщиком, нанёсшим ему на борту затонувшей «Кампании» рану и — посягнув на лицо леди — оскорбление. Когда Грелль вбежал в помещение, превратившееся в поле боя, он застал синигами-мятежника вальяжно расположившимся на столе у огромного витражного окна. Гробовщик расслабленно закинул ногу на ногу и, покачивая на плече смертоносной косой, скучающе осматривал своих противников, окружавших его с трёх сторон, но — после непродолжительной схватки — ставших совершенно небоеспособными. Его серебристые длинные волосы, ниспадающие на плечи и прятавшие яркие глаза, отличающие жнецов от смертных людей, переливались призрачным разноцветьем из-за света, пробивающегося сквозь мозаику витража. Свет у виска алел кровавым, точно мучительная рана, забирающая по капле жизнь… Внутри вспыхнула жажда окрасить врага настоящей кровью, и Сатклифф, плотоядно оскалившись, взвёл свою экстравагантную косу-бензопилу, намереваясь воплотить желаемое в явь. Гробовщик лишь мимолётно скользнул по Греллю взглядом, ловко уклонился от атаки, направленной ему в висок, и улыбнулся, легко, неуловимо и — Сатклифф готов был поклясться — счастливо. Словно он получил то, чего безумно долго ожидал. Нападать в ответ он не стал… Не смог — из-за появившегося с подкреплением Уильяма Т. Спирса, атаковавшего противника хладнокровно и без колебаний. Окружённый напирающими со всех сторон и пытающимися если не схватить невредимым, то ранить его, синигами, Гробовщик виртуозно, без малейшего напряжения, словно играючи парируя сыплющиеся на него удары, вовсе не выглядел загнанной добычей. Казалось, он просто пришёл развлечься. И посмеяться — над бесполезными попытками его изловить в самом сердце организации жнецов. В настроении своих образцово собранных коллег Грелль Сатклифф отчётливо улавливал едва сдерживаемое раздражение, которое усилилось со стремительной резкостью, когда их глумливый противник, презрев все требования о немедленной сдаче, будто опьянённый романтической встречей, выразительным голосом, полным страстности и грёз, плавно и тягуче, почти напевно, начал декламировать стихи… «Нет, ни красотками с зализанных картинок — Столетья пошлого разлитый всюду яд! — Ни ножкой, втиснутой в шнурованный ботинок, Ни ручкой с веером меня не соблазнят…» Не замолкая ни на миг, Гробовщик с подлинно изящным артистизмом, не сражаясь — танцуя каждый раз с новым партнёром, с небрежным равнодушием отражал своей смертоносной острой спутницей навязчивые попытки сорвать его выступление, пока коса смерти отступника не столкнулась с захлёбывающейся в бешеной жажде крови бензопилой… «Пускай восторженно поёт свои хлорозы…» — в ответ на запальчиво-вызывающее: «Приветик, красавчик-грубиян!» «…Больничной красотой прельщаясь, Гаварни*…» Осыпав друг друга холодными искрами, высеченными слившимися в едином убийственном порыве оружиями, оба противника мгновенно отступили, чтобы, оценив позицию врага, сойтись и ударить вновь. То, чего Грелль никак не ожидал, — что оппонент его внезапно сложит оружие прямо на линии его атаки… И что он сам столь же внезапно потеряет своё. Мгновения, достаточного лишь для того, чтобы сделать вдох, Гробовщику хватило на сокрытие собственной косы в сотоба и обезоруживание потрясённого Алого Жнеца. Ещё мгновение — и Сатклифф видит перед собой — слишком близко — манящий жар в пристальном взгляде и непостижимую улыбку, значение которой трудно опознать. «Противны мне его чахоточные розы», — с чувственным одухотворением, как на исповеди, произносят чужие, почти прильнувшие к устам замершего в неизъяснимом немом благоговении Алого Жнеца, губы, и Грелль, околдованный, с томительным трепетом, словно перед долгожданным признанием, думает, что хочет слушать этот голос дальше… Хочет настолько, что позволяет Гробовщику охватить ладонями своё лицо и с жаром прошептать — чтобы никто не слышал этих слов, кроме того, кому они предназначались: «Мой красный идеал никак им не сродни!» Коса Гробовщика вновь хищно засверкала над алой головой очнувшегося жнеца. Легендарный беглец отступил — и наваждение утихло; но Грелль, понимая, что заставивший дерзкого ренегата снова обнажить оружие Уильям отчитывает его, вероятно, за легкомысленность, слышал лишь напрочно въевшийся в его душу, разум и сердце волнующий, гипнотический голос: «Нет, сердцу моему, повисшему над бездной, Лишь, леди Макбет, вы близки душой железной, Вы, воплощенная Эсхилова мечта». Сонет звучал как подлинное признание. Но чтец доверия не внушал… Его улыбка, мелькавшая жутким знамением безумия в гуще непрекращающегося боя, была столь же искренне-мечтательна, сколь таинственна и коварна. Неоплаченное оскорбление, нанесённое ему на «Кампании», выжгло в лёгких воздух вновь ожившей жаждой крови, и Сатклифф, не мешкая, подхватил с пола свою бензопилу. Потому что прекрасный сонет мог оказаться утончённой насмешкой… Теснимый Уильямом Гробовщик вдруг оказался за спиной Алого Жнеца, легко обвив того одной рукой за талию, а другой — обороняясь от напористого противника. И Уилл, игнорирующий своего товарища, продолжающий обмениваться с не отступающим врагом ударами, и собственная коса смерти мешали манёвренности. Сатклифф не мог вывернуться из пленивших его невесомых объятий. И защититься от сердечного голоса, доверительно шепчущего ему на ухо, невзирая ни на какие помехи в виде разгневанных неудачей в поимке преступника синигами, тоже не мог. «…Да ты, о Ночь, пленить еще способна взор мой, Дочь Микеланджело, обязанная формой Титанам, лишь тобой насытившим уста!» В своих волосах Грелль ощутил бережное касание, потом — тоскливую прохладу. Последние слова сонета растаяли вместе с ощущением чужого тепла и силы позади. Пронзительный, как крик банши, звон разбитого разноцветного окна ознаменовал конец сражения и новый успешный побег Легендарного беглеца. Гробовщик, чьё неожиданное нелепое и скоротечное вторжение, казалось, не имело никакого смысла, точно растворился. Бросившиеся на поиски сбежавшего преступника жнецы не отыскали и следа его присутствия. После очевидно проигранного боя Грелль чувствовал себя странно опустошённым и одновременно взбудораженным, как будто похоронных дел мастер, внезапно устроивший прямо в Департаменте Синигами поэтический вечер, аккуратно и бережно извлёк из него его прежний внутренний мир и начинил его сердце чем-то болезненно-жгучим и ласково-сладким… Подозревая, что целью появления разыскиваемого преступника в Департаменте могли стать хранящиеся в библиотеке данные, в разорённом помещении было решено провести инвентаризацию, по завершении которой минувшее нападение было объявлено неудавшимся. Руководству было доложено, что Гробовщик сбежал, ничего не сумев похитить. И только Грелль Сатклифф считал иначе…