Спасибо, что был в Лондоне

«Я перестал принадлежать себе. Другой конец нити, которую дьявол привязал к моим крыльям, он прикрепил к твоей ножке.» Клод Фролло. Виктор Гюго «Собор Парижской Богоматери» ____________ Стоны. Скрип. Именно то, что я услышал, застывая в холле дома на Гриммо 12. Этот чертов дом стал моим убежищем после войны и реабилитации в больнице, но теперь он превратился в тюрьму. Самая настоящая тюрьма разбившихся надежд, хотя я думал, что все надежды оставил еще в далеком прошлом. Когда мать запирала меня в сарае, чтобы пьяный отец не достал меня. Когда я наблюдал за отцом, избивающим мою мать, и ничего не мог сделать. Когда все смеялись в школе над поношенной и старой одеждой. Когда я превратился в «Нюниуса» для всех факультетов. Когда одним неверным словом потерял единственную близкую подругу, единственного человека, который видел во мне нечто большее, чем просто бедного мальчишку из Паучьего тупика. Когда примкнул к настоящему убийце, наивно полагая, что просто добьюсь чего-то в магическом мире. Когда стал напрямую связан с кончиной моей дорогой Лили. Стоны. Они становились громче, будто пытались пробраться в мой разум, сломать все ментальные стены, отстраиваемые годами кропотливой работы. Этот чертов дом похоронил мои последние счастливые мысли. Но этого следовало ожидать, разве не так, Снейп? Ты знал с самого начала, что этим все и закончится, но позволил себе мягкость, позволил снять непроницаемую маску с лица и искалеченной, разбитой души. И для кого? Для сына солнечной Лили и ненавистного Джеймса, какая ирония. Он появился внезапно, в моей отдельной палате с документами, которые полностью оправдывали меня, присуждали Орден Мерлина Первой Степени, награждали круглой суммой. Просто взял и заявился с улыбкой, словами о своей глупости. Я выпроводил его, просто махнув рукой на дверь, не переставая смотреть на него. Я никого не хотел видеть в своей жизни, я всю жизнь был один, и не привык доверять кому-то. Но все равно ошибался. Ошибался, доверившись Альбусу, я просил его сохранить жизнь Лили, даже чертовому Джеймсу, ведь понимал, что без него она будет несчастна, я согласился на что угодно, лишь бы он защитил их, но он не оправдал моих ожиданий. Ошибался, когда начал преподавать в Хогвартсе Зельеварение, ведь знал, что меня ненавидят, презирают, желают смерти. Не буду говорить, что в том нет моей вины, но ведь… Я не заставлял практиковать учеников Трансфигурацию на собственных питомцах, как Макгонагалл. Я не превращал учеников в животных для воспитания, как Барти Крауч-младший. Я не бросал книги в учеников из-за злости, как Трелони. Я ни разу не позволил себе ударить ученика, как Амбридж. Я не допускал даже мысли о том, чтобы подвешивать учеников в подземельях за конечности, как Филч. Я грозился напоить Поттера Веритасерумом, но ни за что бы не сделал это, как Амбридж. Я не просил пятикурсников присмотреть за великаном, находящимся в Запретном лесу, как Хагрид. Но для всех я оставался подонком. Я знал каждое прозвище, брошенное мне в спину шепотом, написанное на пергаментах, выцарапанное на стенах. Летучая мышь, ужас подземелий, сальноволосый ублюдок, трус, предатель. Я ошибался все свое существование, глупо надеясь на то, что хоть кто-то будет уважать меня просто так. Не из-за того, что я выполнял обязанности шпиона, не из-за того, что пытался спасти учеников, не из-за того, что могу приготовить любое зелье, не из-за того, что согласился расколоть свою душу и убить Дамблдора. А просто так. Я не боялся умирать, для меня это было лишь спасением, но я понимал, что могу не успеть все рассказать Поттеру, помочь ему в последний раз. И когда я смог передать ему воспоминания, то просто ушел со спокойной душой. Я так думал. Но он меня вытащил, спас, надоедал своим присутствием в больнице, приносил чертовы книги, черный кофе, теплый плед. Я не хотел, я считал, что покончил со всеми своими обязательствами перед ним и мертвым Альбусом. Но я просто поверил. В очередной раз. Я долго думал, что Поттером движет желание выплатить Долг Жизни, просто отблагодарить меня, да и только, а потому не особо сопротивлялся. Мальчишка поможет и уйдет, именно так я считал, и снова ошибся. Поттер и не собирался уходить, он как чертов ураган, снес к черту все мои убеждения, принципы, взгляды на жизнь. Он просто привел меня в этот дом и сказал, что теперь я буду жить здесь, и он готов даже оборудовать здесь лабораторию для меня и отдельный кабинет, что угодно, только бы я остался с ним. Мне следовало отказаться, уйти в свой дряхлый пыльный дом, но… Не смог. Уйти от него не смог, узнав, что Поттер поступил на мракоборца. Черт, я тогда проклинал и его, и университет, и всех тех, кто вбил ему в голову эту профессию. Неужели с него не хватило? Было мало войны и всех тех ужасов, через которые он прошел? Стоны. Я снова обращаю на них внимание, смотря на лестницу. Что я могу сделать? Может зайти и устроить скандал, как в бульварных романах, которые читала моя мать? Или же просто посмотреть, кто лучше меня? Да любой лучше, лучше сорокалетнего мужчины, который не любит праздники и подарки, не воспринимает шумные компании, любящий тишину и комфорт, предпочитающий только активную роль в сексе. Возможно именно этого не хватило Поттеру, а может молодого и красивого тела. Я сжимаю пальцами перила лестницы, закрывая глаза. Это гибель в чистом виде. Почему сейчас я вспоминаю своего любимого персонажа из романа Гюго «Собор Парижского Богоматери» Клода Фролло? Строгий, одинокий священник полюбивший веселую, красивую, наивную цыганку. Он буквально сходил с ума по ней, видя ее в любом предмете, в любой тени, в огненно-опасном костре. Я не мог так пропасть, как он. Не мог. Тогда почему стою возле проклятой лестницы, пытаясь не сбежать? Сколько раз в жизни я бегал? Бегал от всего на свете, от насмешек, от пьяного отца, от Мародеров, от чувств и от самого себя. На что я надеялся, когда влюбился в Поттера? Ведь я не подпускал его слишком близко, он сам подобрался ко мне, к моему телу, к моей душе, к моему сердцу. И каков итог? Именно такой, каков и должен быть. Я не в книге, я не в романе, я не в фильме, в жизни не может быть счастья. Жизнь — череда неминуемой боли и потерь, пора запомнить это, Снейп, за сорок лет не смог понять эту истину. Точнее, понимал, но ничтожная надежда, которая теплится в любом человеке, подвела, сломала, подогнула колени. Как же там говорил Фролло? «В чрезмерности греха таится исступленное счастье.» Именно так, грех, который я совершил, позволив себе надеяться, слишком велик, он дал мне некое ощущение счастья, но ненадолго. Я не позволю себе трястись, плакать или кричать. Никогда не позволю, не вернусь снова в школьные годы, где, будучи слабым, меня травили. Поттер… Мальчишка, слишком легкомысленный, наивный, навязчивый, многословный, позволяющий себе вольности. Мы слишком разные, и это было понятно абсолютно всем с самого начала. И его друзьям, и мне самому. В горле появляется неприятная горечь, вкус желчи, как от изжоги, эта горечь доходит до самого нутра, не позволяя сдвинуться с места. Ты жалок, Снейп. Нужно уходить, возвращаться в свою размеренную, никому ненужную жизнь, и продолжать просто существовать, как делал многие годы, отгоняя от себя любого, кто хотел быть рядом. Признайся, ты ведь просто боялся предательства, слабости. Ты сам виноват в том, что происходит. Ты был слишком холодным, слишком отстраненным, слишком твердым, слишком властным, слишком угрюмым. Стоны. Поттер так со мной не стонет, он не настолько громкий и требовательный, он любит нежности, на которые я не способен, о чем я ему и говорил, но он лишь смеялся и утверждал, что его нежности хватит на нас обоих. Глупец. Где же твоя выдержка, Снейп? Тебя не сломал Темный Лорд на протяжении многих лет, применяющий Круциатус ко всем, а тут смог выломать все нутро какой-то мальчишка. Постыдись! Оставь толику уважения к себе, и уходи. Не могу… Главная моя ошибка в том, что я выстроил вокруг себя стены и считал Поттера честным, не таким, как другие. Он бы не смог так поступить, но эта мысль лишь раскаляет мое подсознание, заставляя усмехнуться. Именно такой усмешкой я одаривал каждого человека, показывая, что мне плевать. Последний раз позволил я себе улыбку пять дней назад, когда уезжал отсюда в Швейцарию на конференцию Зельеваров. Поттер тогда положил в мой чемодан связанный Молли шарф, и сказал, что в Швейцарии дожди, я могу простудиться, а я ему нужен здоровым и сильным. Забота… Заботу я не ощущал столько лет, может я чувствовал ее от матери в далеком детстве. Она всегда старалась закрыть меня, спрятать, обезопасить. Вплоть до самой своей смерти, воистину адская мука — умереть от рук своего пьяного и вечно недовольного мужа. Знала ли она, что этим все закончится? Знал ли я, что меня растопчут, унизят подобным образом и выкинут? «Я плюнул в лицо своему богу! Все для тебя, чаровница! Чтобы быть достойным твоего ада!» Я плюнул в лицо своему одиночеству, своим принципам, чтобы лишь поверить, прямо как этот несчастный и обезумевший священник. Я становлюсь на первую ступеньку лестницы, меня что-то толкает пойти и посмотреть, просто растоптать себя окончательно, но и задушить легкое трепыхание внутри, трепыхание надежды. Ненавижу это слово, оно убивает меня медленно и безнадежно, будто я сгораю в костре. Почему стоны становятся громче из-за двери бывшей спальни Регулуса? Поттер посчитал, что совесть не позволит ему изменить в нашей общей постели? Что ж, это не уменьшает моей боли. Рука сильнее сжимается на перилах лестницы, когда я делаю новый шаг, поднимаясь вверх только телом, все воплощение моральных чувств уже давно в яме, в яме из боли и предательства. Я не думал, что мне снова можно сделать больно, казалось это невозможным. Мерлин, о какой боли могла бы идти речь, если я воплощение двуличности? Неужели мне нравится слушать эти чертовы стоны и слабый скрип кровати, если я могу уйти? Нет, убежать, чтобы никто не видел моего бегства, только я сам, от себя не убежишь, я знаю это, но наивно полагаю, что со временем станет легче. Оно всегда так, боль притупляется. Сколько мне понадобилось времени, чтобы отпустить боль от утраты матери? Пять лет. Пять лет, так много времени, столько дней, а после я вспоминал о ней лишь в редкие моменты совпадений. Когда где-то играла ее любимая песня Шарль Азнавура «Une vie d'amour» или же я проходил мимо клумбы тюльпанов, ее любимых цветов. А смерть Лили? Ее смерть навечно останется во мне, как напоминание о том, что за свои ошибки нужно платить, что один человек может прервать жизнь других. Моя светлая подруга, такая же светлая, как и память о ней. Поттер же… Поттер там, наверху, он открывает рот и стонет, находясь в предоргазменном состоянии, не вспоминая обо мне, отдаваясь вовсе кому-то другому, чужим рукам, непонятным губам. Боже, какого черта я стою здесь? Этот вопрос раздается в голове, но я знаю, почему стою. Надеюсь, до сих пор, даже сейчас, я все еще надеюсь, как брошенный родителями ребенок. Стыдно, Снейп. Я делаю шаг назад, спускаюсь с лестницы спиной к выходу, чувствуя, что в правый глаз что-то попало, пытаюсь вытащить и натираю кожу до покраснения, но плевать. Легкое покалывание выводит меня из состояния оцепенения, я сильнее обхватываю ручку чемодана, просто ставя его в угол. Там ничего моего нет, все Поттера. Даже чемодан его, подарок для него в виде дурацкого плаката его любимой квиддичной команды и коробки с национальной сладостью Швейцарии «Биберли».* Жалко оставлять здесь мои книги, они на протяжении многих лет служили мне верным спасением от одиночества, нужно забрать только одну. Маггловскую книгу Гюго про обезумевшего от любви Фролло. А ведь именно любовь погубила его, чертова любовь и желание обладать. Какая ирония. Мой любимый персонаж и я, стоим оба на смертном одре. Черт, хватит. Сверху слышится сдавленный крик, будто кто-то закрывает себе рот ладонью, и тут я понимаю, что с меня довольно. Нужно сохранить крупицы чести, ты же храбрец, Снейп, храбрец, слышащий всю жизнь в спину о трусости. Я поворачиваюсь лицом к выходу, мне остается лишь выйти из этого дома на Гриммо 12, обернувшегося для меня гибелью и предательством. Давай же, десять шагов, и ты снова свободен! Останусь наедине со своим одиночеством, буду упиваться им, только руку протянуть до дверной ручки. И я делаю это, протягиваю руку, и внезапно дверь открывается наотмашь, впуская в коридор Поттера с пакетами в руках. Я смотрю на него так, будто увидел приведение, а он кидает пакеты на пол и бросается на меня, сжимая в объятиях, я чувствую холодную ткань его куртки. — Ты уже вернулся?! Черт, я думал, что мы успеем справить День Рождения Дина до твоего приезда, ты ведь не любишь шумные компании. А что у тебя с глазом? — Поттер обеспокоенно разглядывает мое лицо, а я могу только снова повернуться лицом к лестнице, до сих пор слыша стоны наверху. Что… — О, прости. Это видать Дин и Симус, я же отправился в маггловский Лондон, а Рон и Гермиона аппарировали в Хогсмид за выпивкой, мы ведь не думали, что будем праздновать у нас. Северус, с тобой все нормально? — Я чувствую, что какой-то узел в области груди слабеет, растворяется, заставляя дышать спокойно. Я не сентиментальный человек, не был таким много лет, но сейчас я могу только схватить его за запястье и прижать к себе. — Да, теперь все нормально, Гарри. Спасибо. Спасибо, что ты был в Лондоне.