Алиса, падай...

«Алиса, Алиса, Алиса… где же ты, мой милый Алиса? Так спрятался хорошо — и не найти… Алиса, Алиса… Скорее, скорее ко мне упади…» Сонхва вздрогнул, резко открывая глаза и упираясь взглядом в грязно-белую стену. Мягкую. Почему она мягкая? Ах да, очередная палата. Кажется, в прошлый раз он повёл себя беспечно, доверившись новому «специалисту», к которому его привели родители, и слишком рьяно пытался ему доказать свою правоту, вот и поплатился. — Чёрт, — досадливо выдохнул парень, пытаясь подняться, но удалось это ему не сразу: из-за связанных рукавов дурацкой смирительной рубашки пришлось немного повозиться, чтобы наконец-то спустить ноги с больничной койки и немного оглядеться. Впрочем, особо рассматривать было нечего. Серовато-белая коробка, стены которой сплошь расчерчены мягкими квадратиками. — Знакомый вид, — невесело хмыкнул Сонхва. «А-а-а-а-л-и-и-и-и-с-а-а-а-а…», — вновь пропели где-то над ухом, заставляя неловко начать оборачиваться по сторонам. Палата была несомненно пуста, но Сонхва, к своему удивлению, совершенно ничего не почувствовал. Испуг? Удивление? Ничего этого. Голоса слышать для него не впервые, а этот, в отличие от многих других, хотя бы говорил на знакомом языке, и можно было различить слова, вот только смысл их всё ещё оставался загадкой. Какая Алиса? При чём здесь он сам? Кажется, так звали персонажа дурацкой детской сказки, но … — При чём здесь я? Сонхва всё же поднялся, несколькими шагами измерив палату — самая стандартная «однушка», ему уже приходилось бывать в таких. — Нужно вести себя как паинька, чтобы перевели в обычную с окнами, — выдохнул парень, присаживаясь обратно и прислоняясь спиной к мягкой обивке. Он немного помолчал, бесцельно сверля взглядом противоположную стену, а затем заговорил негромко. — Эй, ты здесь? Приглушённые звуки за дверью, скорее всего санитары или врачи носятся по своим неотложным делам, где-то далеко слышен чей-то задушенный крик — совершенно животный, полный неописуемого страха, от которого по коже бежит толпа мурашек, и Сонхва коротко ведёт плечами, стараясь сосредоточиться на чём-нибудь другом — за это он и не любил такие места. Сонхва не знал, можно ли считать его психом в полном понимании этого слова. Да, он видит и слышит то, что не могут другие, но ведь те же экстрасенсы и прочие шарлатаны целыми часами вещают на телике и спокойно себе ходят на свободе, а он сидит запертым в четырёх стенах без окон, и даже спрятанная в мягких панелях дверь едва ли угадывается. Крик в отдалении повторился, заставляя поёжиться ещё сильнее. Порой люди пугали его куда сильнее, чем все непонятные звуки или жуткие существа, которых ему доводилось видеть. Сонхва позвал ещё раз: — Не притворяйся, что не слышишь. Ответь мне… Комната всё ещё пустовала, и он уже думал, что голос ему всё же померещился — такое иногда бывало. Но где-то над самым ухом раздался красивый звонкий смех и тёплое дыхание защекотало кожу, Сонхва встрепенулся, оборачиваясь — совсем близко к нему сидел парень, кажется, практически одного с ним возраста. Тёмные волосы, широкая улыбка — его можно было бы назвать симпатичным, даже красивым, но едва ли в общепринятые человеческие стандарты вписывались зелёные, почти горящие, точно ведьмины фонарики, глаза с вертикальными зрачками и бодро торчащие вверх кошачьи ушки. Одет был внезапный гость в пушистое тёмно-пурпурное длинное пальто, чёрно-серую с фиолетовым полосатую водолазку и кожаные штаны также чёрного цвета. Ноги у парня, что странно, были босыми. Когда первый испуг прошёл и возможность говорить вновь вернулась, Хва наконец-то смог связывать звуки в слова: — Т-ты кто? — Сначала принято здороваться, Алиса! — поучительно поднял указательный палец незнакомец, и Хва невольно застыл, рассматривая длинный, острозаточенный ноготь. Или правильнее сказать коготь? — Здравствуй? — прозвучало, скорее, как вопрос, но неожиданный гость вновь расплылся в широкой, пожалуй, даже неестественно широкой, улыбке, отчего Сонхва вновь вздрогнул, когда обнажились два ряда острых зубов. — Здравствуй, Алиса! — почти промурлыкали в ответ, протягивая руку. — Я — Уён. Некоторые называют меня Чеширом, но мне всё же нравится больше Уён, так что обращайся ко мне так. Сонхва с осторожностью пожал протянутую ладонь, боясь, что может поцарапаться о столь смелый «маникюр» своего гостя, и только потом осознал, что его руки больше не связаны — более того, даже рукава рубашки теперь приходятся ему по длине. — Как это? — он с удивлением осматривал странную метаморфозу. — Что? Что случилось? — Уён с преувеличенным беспокойством тоже принялся вертеться, чем только мешал — в результате они просто повалились на белые больничные простыни и Хва испуганно замер, прижатый сверху горячим телом.  — Прекрати дурачиться! — Сонхва широко распахнул глаза, невольно отмечая, насколько красивы черты человека (человека ли?) перед ним. Улыбка на этот раз казалась почти обычной, вот только пухлые, красиво очерченные губы оказались слишком близко к его собственным, чтобы и дальше оставаться хотя бы минимально спокойным. — Что ты делаешь? — Здороваюсь, мой милый Алиса. Это всего лишь приветствие, — ответ вновь звучит почти мурлыканьем, и Хва невольно чувствует горячее дыхание на своём лице. — Да кто так здоровается?! — Сонхва всё же оттолкнул от себя этого странного парня и посмотрел на него почти обиженно. — И почему ты меня так называешь? Меня зовут… — Пак Сонхва, — вместо него заканчивает Уён и вдруг отталкивается от жёсткого матраса кровати, зависая в воздухе и с совершенно скучающим видом принимаясь рассматривать собственные ногти и многочисленные чёрные полоски колец на длинных пальцах. — Я знаю, что здесь тебя не называют твоим настоящим именем. Да, Сонхва тоже красиво звучит, но Алиса тебе больше подходит. — Но ведь… Это женское имя, и… Настоящим? Что ты имеешь в виду? Кто ты вообще, чёрт возьми, такой? Я часто вижу странных существ, но большинство из них мало того, что разговаривать не умеют, так и вовсе бывают, что не имеют человеческий облик. И меня они не трогают, над другими людьми зависают или цепляются за их одежду — но те их не видят. Поэтому я здесь. В очередной психбольнице, где врачи наверняка уже наплели моим родителям с три короба, что вылечат меня. Но откуда взялся ты и чего от меня хочешь? — Ты хочешь вернуться к ним? — вдруг прерывает его именуемый Уёном, и на лице его не остаётся и тени улыбки, лишь глаза всё так же ярко фосфоресцируют. — Что ты имеешь в виду? — К родителям. Ты хочешь вновь оказаться в доме, где тебя боятся и только и ждут способа избавиться? — Ты ничего… — хотел возразить Хва, но Уён не дал ему. — В первый раз тебя отвели к детскому психологу в три года. Затем ещё дважды в четыре — все они говорили, что это просто детское воображение, и обещали, что ты очень скоро это перерастёшь. Но годы шли, а ты всё ещё продолжал видеть странных тварей, появляющихся из ниоткуда и непонятно куда направляющихся. Они пытались говорить с тобой, что-то тебе рассказывать или куда-то вести. А ты их боялся и убегал к родителям, надеясь, что они спрячут тебя от них — но это не помогало. Монстры продолжали тебя преследовать, корча уродливые гримасы за спиной отца, или старательно устраивались в причёске матери. Это доводило тебя до истерик и кошмаров, а ещё со временем ты начал бояться собственных отражений, ведь в зеркалах видел не себя, а кого-то чужого. Впервые тебя заперли в палате в тринадцать лет. Затем в пятнадцать. Ты умеешь притворяться, что не видишь ничего вокруг, но оставаться равнодушным получается не всегда. Этот раз — четвёртый. Думаешь, родители заберут тебя как всегда через месяц? — Д-да, — Сонхва был удивлён, что незнакомец так хорошо знает его прошлое, но то, куда шёл разговор, ему совершенно не нравилось. — Они всегда забирали меня через месяц. — Мой бедный Алиса… в этот раз всё иначе. Они не планируют забирать тебя. И это место не похоже на те, в которых тебе приходилось бывать. Это… — Неправда! — Сонхва подскочил с кровати, со злостью смотря на всё ещё парящего в воздухе парня. — Ты врёшь! Всё врёшь! Они заберут, обязательно заберут меня! Не говори ерунды! Они заберут меня! Уён больше ничего не говорил в ответ и не пытался возражать, лишь с сожалением смотрел в испуганно распахнутые глаза, точно не хотел больше причинять боль своими словами. Только Сонхва не мог уже остановиться, всё продолжая выкрикивать, даже когда голос порой срывался, а из глаз начали литься слёзы. Он не хотел верить чужим словам, и полный неподдельного сожаления взгляд зелёных глаз только беспокоил сильнее. Хва почти становилось физически плохо от той грусти, с которой смотрели на него. Уён никуда не делся, даже когда двери палаты распахнулись — на пороге замерли несколько человек в белых халатах, один из них тут же куда-то спешно побежал, а ещё двое бросились к парню, который не прекращал что-то бессвязно выкрикивать в пустоту, едва ли замечая, что с ним происходит. Пришедшие люди не были непривыкшими к подобного рода зрелищам — скорее для их заведения это было в порядке вещей. Удивило их только то, что смирительная рубашка каким-то образом оказалась развязана — больной никак не мог освободиться самостоятельно, но эту деталь довольно быстро забыли — снова скрутить тщедушного паренька было удивительно просто, даже несмотря на довольно высокую степень его истерики. После того, как были вколоты препараты, пациент номер двесте семнадцать довольно быстро успокоился и притих, и вскоре его оставили одного. — Ты врёшь… всё врёшь, — так и не прекращал шептать Сонхва, пустыми глазами смотря на кажущийся совсем низким потолок, под которым всё ещё парил совсем уже помрачневший Уён. С тяжёлым вздохом тот наконец-то опустился ниже, осторожно и бережно заправляя длинную чёрную прядь за ухо — Сонхва было дёрнулся от этого прикосновения, но уйти от него полностью так и не смог. — Я говорю правду, мой драгоценный Алиса, и врать не в моих привычках. Скоро ты поймёшь это, и, если не захочешь здесь оставаться до конца своих дней — позови меня и я сразу же заберу тебя отсюда. Тебя очень ждут. И ждут уже слишком давно: ещё немного — и ты опоздаешь. — Как же я могу опоздать на встречу, о которой не знаю? — лекарство действовало всё сильнее, и реальность всё плотнее заволакивалась густой сонной дымкой. — Ты просто не помнишь… Покрасневшие веки наконец-то сомкнулись, и Уён досадливо цыкнул. Глупый-глупый мальчишка. Неудивительно, что он ему не поверил, вот только — Уён видел то, что в этом мире называется история болезни, видел контракт, который заключили родители Сонхва с управляющими этим заведением — скорее всего эти люди, как и хотели, уже давно покинули страну, надеясь, что вдали смогут быстрее забыть о том, кого давно уже не считали членом собственной семьи, за спиной именуя его не иначе, как «странный», или «больной». — И всё-таки «Алиса» идёт тебе куда больше, но Сонхва тоже звучит очень красиво, — с грустной улыбкой Уён вновь пропустил сквозь пальцы чёрные пряди и тяжело вздохнул, убирая их за ухо. — Этот цвет слишком мрачный для тебя, когда вернёшься — Он обязательно вернёт тебе твой прежний облик. Приглушённый смешок прозвучал едва слышно в небольшом помещении, где на разворошённых белых простынях лежал ни то во сне, ни то в глубоком обмороке мальчишка с бледным лицом и именем, которое он однажды забыл. *два месяца спустя* Чёрно-белые шашки пола под ногами, кажется, слегка шатались, или же это сам Сонхва раскачивался из стороны в сторону? Он не мог ответить наверняка. Он вообще мало что мог сказать сейчас точно. Какой день недели? Если встреча с доктором у него была вчера — значит вторник, но судя по головной боли, ему опять давали то отвратительное лекарство, от которого всё время кружится голова, а тело ощущается словно чужое — то скорее всего сегодня воскресенье. А может он всё перепутал и всё совсем не так. Можно конечно спросить у идущей рядом с ним медсестры, но Хва совершенно не хотел вновь напороться на очередной пренебрежительный взгляд — кажется, в этом месте так смотрели на всех — как на неприятную обязанность, от которой никуда не деться и приходится терпеть. Несмотря на плохое самочувствие, Хва всё же постарался идти ровно, мельком осматривая редких прохожих, которых можно было разделить на два вида: «узники» и «надзиратели». Не пациенты и медработники, а именно те два тюремных термина — за прошедшее время Сонхва понял, что это место — вовсе не одна из привычных ему лечебниц и никого отсюда не забирают, а просто оплачивают их пребывание здесь столько, сколько понадобится. У него получилось поговорить с некоторыми из местных — одни здесь несколько месяцев, как и он сам, другие — не первый год, третьи и вовсе не помнят уже, когда в последний раз видели своих родственников. К своему удивлению, Сонхва довольно быстро смирился с тем, что родители заперли его в таком месте. По правде говоря, он понимал, что рано или поздно подобное должно было случиться — ему было уже почти восемнадцать, или уже восемнадцать (он не знает, наступил ли его день рождения, ведь сбился уже в счёте дней — это довольно трудно сделать, когда не можешь понять, сколько дней порой приходится спать из-за очередной порции успокоительных или ещё какой-то дряни). Родители, когда-то любящие и всегда улыбчивые, и младший брат словно отдалились от него, а их взгляды всё чаще начали напоминать взгляды чужих людей, которые просто устали бороться с его «болезнью». Болезнью? Хва не знает, как это правильно называть. До сих пор не определился. Он просто немного отличается от других, не причиняет никому вреда и не творит беспредела. Он просто не такой. Вот и всё. Стоит ли это того, чтобы запереть его в четырёх стенах, лишив даже минимальной иллюзии того, что он может жить нормальной жизнью? Он устал от всего этого. Сегодня у него вроде даже как праздник — его переселят в другую палату, в которой будет окно, пускай зарешёченное и совсем небольшое, но Сонхва рад, что больше не будет заперт в той серой пыльной коробке, больше напоминающей слишком просторный гроб, чем палату. За спиной — неторопливое «цок-цок-цок» каблуков по шахматному кафелю пола. Хва невольно подстраивается под этот ритм, но не хочет видеть идущую за ним женщину — у неё мертвенно-белый цвет халата и кожа словно ему в тон, помада отвратительного красного, будто бы кровавого, оттенка и узкая оправа очков, а на плече — противное склизкое существо, у которого из черт можно разглядеть только отвратительно огромный рот и больше ничего: ни глаз, ни лап. Сонхва приходилось видеть таких раньше, они любят находить людей, которые вечно пренебрегают всем и всеми, пытаясь вознести собственную значимость, вечно сравнивая себя и других — у парня вызывали отвращение и сами существа, и люди, возле которых они кружились. Было ещё много других, но запоминать слишком трудно, ведь казалось, что их видов огромное множество. — Стой, — почти просвистели сзади сквозь зубы, и Сонхва тут же послушно замер. Не было нужды зря беспокоить своего «надзирателя». Женщина в несколько скупых движений открыла иссиня-белую дверь и сделала шаг в сторону, пропуская пациента внутрь, а затем, больше не сказав ничего, так же быстро закрыла её. Услышав за спиной звук защелкнувшегося замка, Сонхва выдохнул — на нетвёрдых ногах прошёлся по совсем крошечной, кажется, ещё меньше предыдущей, палате. Обойдя её всего в несколько шагов, Сонхва остановился у небольшого окна, за которым можно было рассмотреть уже совершенно утонувший в ночном полумраке город с его небоскрёбами и яркой иллюминацией огней, сверкающей почти по-праздничному радостно и напоминая рождественские огни. Хва нравился этот вид. Пускай и далеко, но там кипела жизнь; люди спешили-бежали по своим делам, толкаясь и пихаясь, не находя времени сказать простое «извини»; там яркое враньё реклам улыбалось нарисованными улыбками с множества журналов и экранов; там ослепительно-дорогие витрины находились на соседних улицах с запущенными свалками и притонами; там в серой дымке выхлопов пронзительно орали бесконечные вереницы машин; там среди множества туфель, ботинок, кроссовок и сапог шныряли туда-сюда крошечные существа, невидимые глазу людскому, их крики порой были громче визга сигнализаций, а вид их мог напугать даже самого стойкого. Сонхва помнит всё это совершенно отчётливо. Видел не единожды этот несменный хаос, именуемый людьми «жизнью». Жизнью, для которой он оказался слишком не таким. Чужим. Изгоем, которого следует запереть и оставить умирать в четырёх стенах, убивая разум и душу очередной горстью разноцветных таблеток, прописанных дипломированным специалистом. — Уён? Забери меня отсюда. Сонхва чувствует, как по щекам бегут слёзы, но он всё ещё остаётся стоять у окна, наблюдая за далёкими огнями, будто бы надеясь запомнить хоть что-то красивое в мире, где может быть так больно. — Забери. Тёплые, или скорее горячие пальцы аккуратно вытирают солёные дорожки, и Хва чувствует, что, оказывается, окончательно умудрился сломаться. Он с тихим всхлипом поворачивается к стоящему рядом Уёну и утыкается лицом в пушистый мех неизменного тёмно-пурпурного пальто. Гость молчит, дожидаясь, когда эта молчаливая истерика успокоится; лишь сквозь длинные ногти то и дело протекают чёрные, уже совершенно отросшие пряди — Уён всё ещё неодобрительно смотрит на их цвет. Всё ещё слишком мрачный. — Я… что я должен сделать? — вскоре Хва всё же отстраняется, зло вытирая покрасневшие от плача глаза. — Ты говорил, что заберёшь меня, и что там ждут, но куда? И кому я могу быть нужен? — Ты мне не поверишь всё равно, — Уён улыбается, не привычно широко, а лишь одними уголками губ. — Давай мы для начала просто покинем это место, хорошо? — Он протягивает свою руку, и Хва без раздумий берётся за неё. Секунда. В спину словно кто мешком с песком кинул, отчего Сонхва едва устоял на ногах. Уён удержал его, не давая упасть, а Хва так и замер, непонимающе смотря на знакомый рисунок паркета под ногами — они уже были в коридоре. — Но ведь палата закрывается на ключ, — неуверенно пролепетал Сонхва, но Уён на это лишь отмахнулся. — Вот пусть и закрывается, нас то там нет. Пойдём дальше. Он вновь взял парня за руку, но стоило им сделать шаг, как длинный коридор сначала просто сделался будто бы бесконечным, а затем и вовсе закрутился по спирали, напоминая детскую игрушечную мельницу, но Сонхва больше не стал ничего спрашивать, послушно шагая радом с Уёном — пространство перед ними закручивалось всё быстрее, превращаясь в неразборчивую воронку, в которой смешалось всё, что только можно. Стоило им обоим ступить в неё, как больница вокруг исчезла, а выйдя из этого кружащегося марева, они оба оказались на крыше какого-то небоскрёба. Оглядевшись по сторонам, Сонхва с лёгкостью понял, что это здание — одно из тех, что он видел из окна палаты. — Как ты это сделал? Хотя… чему я удивляюсь, — Сонхва неуверенно хмыкнул и осмотрелся. Город был как на ладони, сияя ослепительным заревом словно до самого горизонта и будя спящую округу своим ночным копошением. Рядом что-то щёлкнуло; обернувшись, Хва увидел, как Уён прячет в карман пальто дешёвую пластиковую зажигалку, а кончик сигареты совсем тускло отсвечивает на фоне мириадов огней, которыми была засыпана округа. Дым был едким и горьким, отчего парень глухо закашлялся, а Уён осторожно похлопал его по спине, словно это могло чем-то помочь. — Ну и дрянь, — хриплым из-за кашля голосом вновь заговорил Хва, а затем и вовсе перешёл на другую сторону, чтобы ветер не заносил дым на него. — Купил бы что-нибудь подороже. — Зачем? — удивлённо приподнял рассечённую ровно на средине бровь Уён. — Ни эта, ни какая-либо другая дрянь из этого мира не может причинить мне вред. — Из «этого мира»? Откуда ты? И зачем тебе нужен я? — ветер на такой высоте был совершенно ледяной и пронизывал до костей, но сейчас Хва совершенно не задумывался о перспективе подхватить простуду. Он пытался всё ещё разобраться в одном простом вопросе: происходящее с ним сейчас взаправду? Или он так и остался лежать в собственной палате под действием очередных транквилизаторов? — Wonderland, — коротко ответил Уён, делая очередную затяжку и морщась — всё же этот мальчишка прав, нужно было найти дрянь получше. — Что? Страна чудес? Ты из мультфильма ко мне пришёл? — Сонхва хотел бы посмеяться над этим, но, кажется, у него были все основания поверить в услышанное. — И кто же меня там ждёт? Красная королева? Или герцогиня? — он попытался припомнить персонажей давно слышанной им однажды сказки, но Уён, к его удивлению, ответил на эту шутку совершенно серьёзно. — К сожалению, мой милый Алиса, у нас не королева, а Алый король, но Минги совершенно не любит эту приставку к своему титулу, да и сам титул, по правде сказать, его не сильно прельщает, — докурив до фильтра, Уён просто раскрошил остатки сигареты между пальцами, поворачиваясь к собеседнику. — Не всегда власть это то, что нам на самом деле нужно, но он понял это слишком поздно, — видя, что Сонхва, кажется, почти ничего не понял из его слов, Уён задал следующий вопрос. — Что в мире людей знают о переселении душ и феях? Хва, совершенно не ожидавший, что разговор повернётся в эту сторону, сначала растерялся под пристальным взглядом: глаза Уёна в приглушённом полумраке ночи казались ещё ярче; но всё же парень постарался взять себя в руки и ответить на вопрос: — Переселение — это когда душа человека при смерти перерождается в другом теле, если я ничего не путаю, — слегка неуверенно попытался объяснить он. — А феи… ну, это такие штуки с крыльями, исполняющие желания и спасающие дурочек-принцесс. Уён на подобное заявление лишь хмыкнул. — И это ещё наш мир считают сумасшедшим, — на красивом лице вновь расплылась широкая улыбка. — Но отчасти ты прав. Во всяком случае, с переселением душ всё верно, но насчет фей… у вас правда все думают, что это летающие добрые крёстные в зефирных платьях, исполняющие желания? Хва неуверенно пожал плечами в ответ. На самом деле он никогда не вникал в этот вопрос, а все детские сказки не были ему особо интересны. Кого может удивить говорящая кошка в сапогах или очередная заточённая принцесса под надзором свирепого дракона, когда он сам ежедневно видел столько разнообразных тварей всех размеров и форм, что трудно даже представить. Уён, видя его растерянность, опёрся локтями о перила, ограждающие в некоторых местах край крыши, и продолжил: — Не сказать, что и в наших местах они частые гости. Так, скорее случайно забредают, но все в Стране Чудес знают, что нельзя заключать с ними никаких сделок — эти твари слишком хитры и не любят, когда кто-то хочет поживиться за их счёт. Даже если тебе кажется, что ты всё учёл и исполнение твоего желания будет безопасным… скорее всего, тебя просто обвели вокруг пальца. — Но… при чём здесь я? — Сонхва слушал внимательно рассказ Чешира, но картинка всё равно не складывалась. — Ты хочешь сказать, что я переродился в этом мире из-за того, что в вашем — заключил сделку с феей? — Опять ты всё путаешь, Алиса, — Уён очевидно из упрямства продолжал называть его этим именем, но Сонхва слишком хотел разобраться в происходящем, чтобы вновь спорить с ним на эту тему. Поэтому он промолчал, и Уён продолжил. — Но отчасти ты прав… во всяком случае о части с перерождением, но случилось это не по твоей вине. — Что? А по чьей же? — Если я назову имя, тебе оно ничего не скажет. Вам лучше просто встретиться, пускай чары фей сильны, и ты навряд ли его вспомнишь, но даже этого будет достаточно, чтобы он перестал сходить с ума… Именно для этого мы должны вернуться в ближайшие дни — в последнее время ему совсем плохо, и, как следствие, страдают все. — Стоп! — Хва совершено потерял нить разговора, потому что Уён, кажется, пустился в собственные размышления, поэтому непосвящённый во все детали слушатель совершенно просто мог запутаться во всём этом. — Прекрати говорить загадками и скажи наконец-то, кто меня ждёт?! — Тебе знакомо имя Хонджун? — Сонхва хотел отрицательно помотать головой, но вдруг замер — он не мог утверждать наверняка, ведь стоило Уёну произнести это имя, как внутри словно что-то дрогнуло, и Хва почувствовал, как по коже пробежалась волна мурашек. — Неужели? — зелёные глаза Чешира удивлённо сверкнули чуть ли не восторгом. — Ты помнишь его? — Нет, но… — Сонхва замялся, не зная, как объяснить своё состояние. — Просто… — Не беспокойся, — всё с той же удивлённой, но радостной улыбкой поспешил успокоить его Уён. — Я вообще думал, что ты никак на него не среагируешь, но, кажется, магия той старой клячи оказалась недостаточно сильна, чтобы полностью уничтожить всё, что вас связывало. — Кто он? Хонджун, — Хва пропустил всё остальное мимо ушей. То непонятное чувство, возникшее в момент, когда Уён назвал имя, никуда не хотело уходить, и Сонхва всё продолжал прислушиваться к этому странному теплу, медленно разливающемуся внутри. Словно в душе что-то важное и необходимое вдруг заняло своё место. — Шляпник. — Сумасшедший? — попытался пошутить парень, но улыбка Уёна в ответ показалась ему совершенно неискренней. — Та сказка, которую читают детям в вашем мире пускай и бред в большинстве своём, но не всё в ней выдумка. — Что ты имеешь в виду? — Только то, что ты к сожалению прав, — после этих слов Уён вновь достал из кармана пальто пачку сигарет и зажигалку, а когда тусклый огонёк вновь забрезжил меж его пальцев, он продолжил, и в голосе его горечи можно было почувствовать ничуть не меньше, чем в сизых облачках дыма, которые он выдыхал порой. — В той сказке мало правды, я уже говорил тебе, Алиса… но позволь мне рассказать тебе другую. Куда более правдивую, но так и не дописанную до сих пор. Хочешь? Сонхва кротко кивнул, так же опираясь о перила и неотрывно смотря за тем, как отпускаемые Уёном облачка дыма, отдаляясь, меняются, обретая то форму кошки, то короны, то кролика или шляпы. Видя, как постепенно тают белёсые фигурки, парень внимательно ловил каждое слово. — Жил-был мастер, — начал Уён негромко, стряхивая сизый пепел на холодный бетон крыши. — И этот мастер создавал удивительной красоты шляпы, которыми восхищались все в округе — даже Белая Королева, несмотря на свой кровожадный нрав, часто заказывала у мастера его шедевры для пышных и богатых балов, на которых все неизменно восхищались их красотой и изяществом. Заказы сыпались на мастера один за другим, и он с неизменной лёгкостью исполнял каждый из них, и вскоре слава об этом талантливом Шляпнике разошлась не только по Стране Чудес, но и далеко за её пределами. Но, как это часто бывает, не все видят в таланте талант, а в красивом — его истинную суть, то есть красоту… Есть в любом из миров те, кто любит попирать всё прекрасное, ища в нём уродство и недочёты, ведь только это может принести им удовольствие. Однажды к мастеру заглянула статная богатая дама, от красоты которой можно было помрачиться рассудком, но влюблённый в своё дело Шляпник едва ли обратил на это внимание, что немало разозлило гостью, и она предложила заключить с ней спор: если мастер сможет создать шляпку, которая своей красотой сможет сравниться с красотой дамы — она подарит ему способность творить чудеса, если же нет — мастер навсегда откажется от своего ремесла и станет её слугой. Шляпника очень задело, что кто-то посмел усомниться в его таланте, а потому он смело согласился на предложение, даже не задумавшись о том, с кем имеет дело. — Та дама была феей? — предположил Сонхва, внимательно слушая сказку, которая, кажется, вовсе сказкой не была. Уён на его слова со вздохом кивнул, затягиваясь вновь, и Хва спросил его:  — А что было дальше? — Дальше? Дальше, как это принято у вас, людей, мастер без сна провёл три дня и три ночи, не выходя из своей мастерской и создавая шляпу, которая по красоте могла сравниться с волшебной внешностью той, что была создана самим Волшебством. — Но ведь это невозможно, — нахмурился Сонхва, догадываясь, что случится дальше. — Разве? — Уён криво улыбнулся, доставая новую сигарету. — Ты такой невнимательный слушатель, Алиса, я ведь говорил, что шляпник был очень талантлив. — И он выиграл спор с феей? — Представь себе, — сквозь зубы процедил собеседник, щёлкая зажигалкой. — Вот только… как уже было сказано, заключать спор или сделку с феей — не самая лучшая идея. — Она не признала победу? — Отчего же? Вся Страна Чудес пришла увидеть исход этого спора — поэтому фее некуда было деваться. Шляпка, созданная мастером, ничуть не уступала её красоте, что безоговорочно признали все, кого выбрали судить исход этого спора. Поэтому фее ничего не оставалось, кроме как признать свой проигрыш и исполнить свою часть сделки. Она согласилась подарить мастеру способность творить любое чудо, но лишь с одной единственной оговоркой. Магия ведь, как известно, не даётся просто так. Шляпник мог творить чудеса лишь в том случае, когда это не касается его самого, и ещё… взамен он должен будет потерять то, что однажды полюбит сильнее, чем своё ремесло. — И он согласился? — Увы, — пожал плечами Уён. — На то время он был полностью поглощён своей работой и едва ли мог представить хоть что-то, что мог бы полюбить больше. Друзья пытались его отговорить, ведь все знали, как коварны могут быть феи, но Шляпник был упрям — он очень гордился тем, что смог выиграть спор с таким сильным противником и не собирался отказываться от приза, на который ему, в сущности, было всё равно. На самом деле он не хотел творить чудеса, а лишь доказать своё мастерство, большего ему не нужно было. Он не собирался пользоваться своим даром для себя или для кого бы то ни было — а хотел стать ещё более искусным в своём деле. Так что после ухода феи ничего не поменялось — мастерская Шляпника и дальше работала в своём обычном сумасшедшем темпе, а слава о его таланте только засияла ещё сильнее после столь громкой победы. — А что случилось потом? — Потом, мой милый Алиса, случился ты… Странный парень, побежавший вслед за белым кроликом, Юнхо кстати и вправду очень опаздывал, и из-за тебя тогда Белая стерва… ккккххххмммм… — Уён притворно закашлялся. — То есть Белая Королева едва не казнила его, и, если бы не её расположение к Чонхо, лишился бы наш зайка и ушек, и хвостика, и головы в придачу… Ну да ладно, я отвлёкся, прости. — Но… — Хва задумался. — Как я оказался в том месте? — Ты всегда был его частью, — пожал плечами Уён. — Просто однажды ты попал в мир людей и прожил там некоторое время, а потом, благодаря невероятной любознательности всё того же Юнхо, который любит бродить где ни попадя, ты попал в один из порталов и вновь оказался здесь. Кажется, тогда тебе уже девятнадцать было… — Стой! — Сонхва нахмурился, понимая, что его собеседник всё перепутал. — Как мне могло быть девятнадцать, если мне только в этом году исполнилось восемнадцать… наверное, — неуверенно закончил он. — Вот поэтому я и говорил о перерождении, но об этом позже. Дай мне закончить. К тому времени, как Алиса появился в Стране Чудес, прошло много лет ото дня, когда Шляпник поспорил с феей и та наделила его волшебным даром. Он им почти не пользовался, продолжая совершенствоваться в своём настоящем увлечении — лишь изредка исполняя желания тех, кто приходил к нему — таких было немного, ведь все знали о цене волшебства, и пускай Шляпник никогда бы не причинил умышленный вред просящим, но силы его даны существом, не знающим слова бескорыстность и честность, а потому не многие решались на подобный шаг, но каждому из них он помогал тем, чем мог. Так однажды к нему пришёл доблестный военачальник, который, заручившись волей народа, хотел свергнуть тиранию Белой Королевы, и мастер помог ему в этом, ведь вся Страна Чудес страдала от дурного нрава этой истерички, которая грозилась казнить всех и каждого, кто, по её мнению, не так вздохнул или чихнул. — И каким было условие победы? — А ты быстро схватываешь, — одобрительно кивнул Уён. — Тот военачальник обязан был занять место на троне — страна не могла остаться без лидера, а народ хотел видеть на его месте своего освободителя и никого другого. Военачальник не хотел этого, ведь его целью была вовсе не власть и высокое положение, он лишь хотел освободить свою страну, вот только единственным условием того, что эта Белая ведьма падёт, было то, что править безраздельно должен её победитель. Так место Белой королевы — трон Зазеркалья — занял Алый король, который больше всего напоминает заточённую в волшебном замке принцессу, бесконечно ищущую способ побега и знающую, что сделать она это не может, ведь из-за магии договора в стране тут же начнутся несчастья. — Разве Шляпник не может всё исправить? У него ведь есть сила, — не понимал Сонхва, внимательно слушавший всё это время. — Может, конечно. Я тебе больше скажу, за много лет он не только научился избегать всех хитростей магии фей, кроме двух, но и мастерски научился владеть ею. — Так почему он не поможет королю сбежать? — Потому что не хочет, — будто бы само-собой разумеющиеся ответил Уён, но Сонхва не успел возразить или спросить то, что собирался, когда Чешир заговорил дальше. — Быть может, старый Шляпник и поступил бы так, но тот, в кого он превратился теперь… Помнишь одно из трёх условий «подарков» феи? С одним он научился справляться и мог не требовать платы за волшебство от просившего, но… он не мог творить чудеса для себя и… — Но почему он стал таким? — А ты так и не понял? — грустно улыбнулся Уён. — Третье условие… Он должен был потерять то, что сможет стать для него важнее, чем его любимое дело… — И что же это? Уён вновь улыбнулся, и Сонхва почувствовал, как по коже пробежался холодок из-за того глубокого сожаления, которое было в этой улыбке. — Не «что», а «кто»… ты, мой дорогой Алиса. Ты был тем, кого потерял Шляпник. В один момент ты просто исчез, растворился, точно никогда и не было. Шляпник искал тебя долго, даже добился встречи с той самой феей, которая дала ему этот проклятый дар, но это ничего не решило. Единственное, что он смог узнать, и то, случилось это, по вашим меркам, около восемнадцати лет назад — у нас время течёт совсем не так, как у вас… Так вот примерно тогда ему удалось разузнать, что твоя душа переродилась где-то в мире людей, куда попасть не так-то просто в принципе, а для него сюда и вовсе путь заказан. К тому же отходить от порталов дальше, чем на несколько метров довольно опасно: пробудешь вдали от того, что связывает с родным миром слишком долго — и превратишься в некое подобие тех тварей, которых тебе приходилось видеть иногда… — А ты? Тебе не опасно тут оставаться? — Хва спросил это, чтобы хоть как-то обозначить своё участие в разговоре. Услышанное о своём предполагаемом прошлом до сих пор не укладывалось в голове, и парень старался хоть как-то вернуть ощущение реальности. — Я не настолько слаб, чтобы густая желчь вашего мира переварила меня так же просто как остальных, — Уён вновь полез в карман, но лишь досадливо сжал пустую пачку, отчего аккуратный нос поморщился из-за разочарования. Он продолжил. — К тому же… я ведь не ради красивого вида тебя сюда привёл, один из порталов буквально у наших ног. Теперь, я думаю, осталось задать последний вопрос… — он на мгновенье прервался, полностью поворачиваясь к Хва и внимательно вглядываясь в его лицо. — Ты действительно хочешь пойти со мной? Сонхва уже готов был выпалить, «а разве у меня есть выбор?», но быстро осознал, что говорить такое по меньшей мере глупо — выбор всё же у него был, пускай и совершенно дурацкий. Вернуться в свою палату и продолжить послушно пить все выписанные «заботливым» врачом таблетки, которые упрямо продолжат убивать его душу. Или же пойти с совершенно незнакомым парнем, который наплёл ему непонятного бреда, и поверить в то, что он, Сонхва, на самом деле что-то вроде реинкарнации какого-то там Алисы и что его где-то там ждёт непонятный тип, который вроде как почти сошёл с ума от любви к нему. «Что за бред?» — про себя фыркнул парень, но вслух спросил совершенно иное: — Ты уверен, что он — это я? — Уверен ли я, что ты — это ты? — улыбка Уёна снова стала приятной и мягкой. — Глупый вопрос. Знаешь ли, мой милый Алиса, сколько уже наших уходило искать тебя? Мы уже сбились со счёта… — Но почему? Вы все друзья Шляпника? Ты ведь сказал, что он стал почти тираном в вашем мире. — Тебе, в отличие от прочих, можно называть его Хонджуном, но сейчас не об этом… Друзья? Навряд ли этот человек ещё помнит такое слово. За много лет он очень изменился, — Уён, всё ещё опираясь о холодное железо перил, запрокинул голову, наблюдая, как высоко над ними, мигая несколькими огоньками, пролетал самолёт. — Знаешь, если так подумать, в нашем мире даже Минги нельзя считать самым могущественным, ведь сильнее монарха может быть только тот, кто посадил его на трон, верно? — Сонхва на это утверждение неуверенно кивнул. — Так вот, Шляпника можно считать самым сильным в Стране Чудес, пускай он и неохотно проявляет свои возможности, но для него самого они совершенно бесполезны, и то горе, что он познал, когда потерял тебя — от этого его сердце зачерствело и сам он стал меняться. Он испытал множество попыток хоть приблизительно узнать твоё местоположение, но всё было тщетно. Был один единственный шанс связи с тобой, но магия феи и здесь умудрилась перестраховаться. Знаешь, почему зеркала вызывали у тебя такой панический страх? — Только потому, что он мог так меня найти? — после короткого молчания предположил Сонхва, и Уён одобрительно кивнул в ответ. — Именно. Хонджун мог увидеть тебя в отражении, ведь это самый простой способ наблюдать за миром людей из нашего, но даже эта тонкая нить была оборвана. — Но ты ведь нашёл меня. Как тебе удалось? И к тому же, — Сонхва растерянно нахмурился, вспоминая чужие слова. — Вы ведь с ним не друзья… так зачем тебе приводить меня в Страну Чудес? После этих слов Уён помрачнел, точно не ожидал подобного вопроса, но вопреки всем ожиданиям Сонхва, ответил, пусть и неохотно. — Я говорил тебе, что врать не в моих правилах… что же, тогда тебе следует знать и то, что тот, кто приведёт тебя к нему, получит исполнение своего желания без какого бы то ни было риска для себя или же своих близких. — Так значит, — после этих слов Сонхва почувствовал, как холодный страх пробрался под кожу, а тот, кто всего секунду назад казался другом, вдруг обратился совершенно незнакомым и, возможно, опасным. — Значит, ты бы увёл меня вне зависимости от того, что я решил? Уён на такое предположение усмехнулся, ни то весело, ни то обречённо. — Если бы я только мог, мой милый Алиса… Если бы… Я бы не ждал эти два месяца, пока ты позовёшь меня, а утащил бы сразу же, едва только нашёл. Но я ведь этого не сделал, правильно? Не нужно меня бояться, согласись, что сейчас это уже глупо — если бы я хотел сделать тебе что-то плохое, то не рассказывал бы всё это и не терял драгоценное время, которого у меня и так не слишком много. — Так значит ты просто обменяешь меня на какое-то своё желание? Уён поморщился от этих слов: — Почему в твоём исполнении это звучит так ужасно? Будто я какой-то злодей. Я, так же, как и Шляпник, лишь хочу быть с тем, кто мне дорог. И лишь ты, Алиса, сможешь одним своим согласием спасти три судьбы сразу, а может и куда больше… — А моё согласие и вправду так важно? — Портал не пропустит того, кто проходит через него не по своей воле. Так что же? Ты идёшь? К удивлению Сонхва, после этих слов Уён легко перепрыгнул через перила, останавливаясь на самом краю широкого карниза. Налетевший ветер с пронзительным воем трепал пушистые полы пальто и зло ерошил совершенно чёрные из-за неясного освещения волосы. Хва замер, уставившись на протянутую ладонь. «Уйти? Отказаться? Вдруг родители решат вернуться за мной, но не найдут там, где оставили? Оставили. Они тебя оставили в чёртовом сумасшедшем доме! Сонхва, очнись, зачем и дальше питать себя глупыми детскими надеждами! Тебе не пять лет! Ты им не нужен и никогда не был. Никому в этом мире… а там тебя в самом деле ждут. И ты всё ещё решаешь? Или тебе есть что терять?» Словно прочитав его мысли, Уён вновь улыбнулся прежней светлой и от того невероятно красивой улыбкой. Всё так же, не отводя взгляда от Сонхва, он сделал один единственный шаг назад, и в пронзительном фальцете ветра его слова прозвучали неожиданно громко и спокойно. — Падай за мной, Алиса… Сонхва не успел сказать и слова, когда фигура перед ним просто исчезла, и даже когда он перебрался через ограждение, то не увидел внизу ничего, кроме шумного потока улицы. Не было толпы зевак, собравшейся вокруг окровавленного тела, не было слышно истеричных криков или возбуждённого гула — самая обычная улица ночного города. Всё те же авто, витрины, бегущие без разбора реки людей. — Уён? В ответ ничего, лишь только несменный ветер, в котором, кажется, слышится приятный голос, всё ещё повторяющий одно и то же. «Падай, Алиса… падай…» Но ноги точно приросли к холодному бетону, и один-единственный шаг вперёд — пожалуй, самое тяжёлое, что ему приходилось сделать в этой жизни. Пейзаж перед глазами плывёт. Когда только появились эти слёзы? Сонхва чувствует за спиной железный лёд перил, чувствует, как в волосах гуляет сумасшедший апрель… и страшно… страшно до оцепенения, которое не даёт даже дышать, перехватывая горло своими когтистыми лапами. Вот только мысль о том, что его там действительно кто-то ждёт, почему-то не даёт вернуться обратно в безопасность. Да и есть ли для него безопасное место в этом мире? Есть ли здесь вообще хоть что-то, принадлежащее ему? Уён говорил, что существует, пускай и не в мире Сонхва, кто-то, кто так сильно в нём нуждается, что жизнь без него равна безумию. Разве подобное возможно? Возможно ли любить кого-то так сильно? Сонхва не верил в то, что такие сильные чувства и в самом деле существуют, ведь сам никогда их не видел, не испытывал. Но всего лишь один шаг может изменить абсолютно всё. И если Сонхва не сделает его сейчас — не будет ли он жалеть об этом всю оставшуюся жизнь? Возможно, это единственный доставшийся ему шанс наконец-то всё изменить. Шанс перестать быть изгоем и обрести того, кому он действительно нужен. Без причины. Без объяснений. Просто потому, что он — это он или же вовсе не он… глупо всё это… неужели то безумие, о котором говорил Уён, заразно? «Падай, Алиса… падай…» А вдруг он — это не тот Алиса, которого ищет шляпник? Вдруг Уён всё перепутал и Хонджун ищет вовсе не его? Хонджун… почему от одного упоминания этого имени становится так странно? Больно и радостно одновременно. Сладко и горько. Кто он? Какой? Впрочем… важно ли это? Он любит. Сильно. До безумия. Любит Сонхва так, как никто не любил его до, а может и не сможет после. «Даже если я не его Алиса… он сможет полюбить меня?» «Хотя бы он…» «Пожалуйста». «Падай, Алиса… падай…» *** — Ты точно уверен, что он вообще проснётся? Сколько он уже без сознания? — послышался совсем рядом приятный голос, полный искреннего беспокойства. «Кто это?» — подумал Сонхва, слыша происходящее вокруг словно сквозь дрёму, тогда как собственное тело ощущалось совершенно чужим, отчего он не мог пошевелить даже пальцем. Но почему-то у него и мысли не возникло о том, чтобы испугаться — что-то внутри подсказывало, что бояться нечего и это состояние скоро пройдёт, будто бы подобное уже бывало с ним и такое состояние не должно пугать. Вообще, собственное спокойствие было странным: он не задавался вопросом о том, куда делся Уён, где оказался он сам, или же что следует делать дальше. Наоборот — откуда-то взялось ощущение, что он впервые в своей жизни оказался там, где он должен быть. Такого с ним не случалось даже в те редкие дни, когда родители не таскали его по бесконечным больницам или частным центрам; даже находясь дома он не чувствовал такого умиротворения и уюта. Сонхва не имел даже понятия о том, как выглядит место, где он находится, но даже так чувство собственной принадлежности было удивительно сильным. «Ты всегда был его частью…» Неужели всё, сказанное Уёном, правда? И Сонхва на самом деле тот самый Алиса, которого когда-то потерял Шляпник… Тот самый Алиса, из-за любви к которому кто-то мог быть настолько подавлен горем, что едва не сошёл с ума? Неужели в этом мире и вправду могут существовать настолько сильные чувства? И они действительно могут быть направлены на него? Он вправду может быть настолько нужен кому-то? Как подобное вообще возможно? Тем временем диалог между несколькими незнакомцами рядом с ним продолжался. На этот раз говоривший звучал более спокойно, или даже скорее равнодушно и холодно: — Что с ним будет, — короткое молчание, после которого Сонхва почувствовал тягучий и будто бы дурманящий смолянистый запах, чем-то напоминающий сигаретный дым, но в то же время неуловимо отличающийся. — Вот ведь везучий чёрт. — Ты про Уёна? Да, — со вздохом согласился с ним тот первый голос, но уже без прежнего беспокойства. — Не ожидал я, что он и вправду его приведёт, но ему всё же удалось. — Неужели он так сильно хочет забрать сюда своего «спящего красавца»? — с явной насмешкой спросил второй голос. — Ты ведь знаешь, что да… К тому же если Хонджун исполнит обещание, то Уёну вообще бояться нечего, и всё пройдёт без проблем. И всё-таки… как он умудрился найти его? — Ему просто деваться было некуда — не найди он Алису… Ещё месяц — и того парня просто бы отключили от … как это там называется… аппарата жизнеобеспечения? Да, как-то так. А мёртвого даже Хонджун с его-то силой и то не смог бы вернуть, а так… Даже просто оказавшись здесь, тот парень быстро оклемается, особенно если учесть, с чьей помощью его вернут. Вновь повисло молчание, которое в этот раз длилось куда дольше предыдущего. Сонхва всё ещё пытался прислушиваться к собственным ощущениям, когда вновь зазвучал тот голос, который в прошлый раз заговорил первым: — Ёсан… Минги спрашивал о тебе недавно… Собеседник долго ничего не отвечал, прежде чем вновь послышался его голос — и на этот раз он звучал словно ещё холоднее, чем в предыдущий, и лишь внимательно вслушавшись, можно было заметить, что равнодушие это было вовсе не искренним. — Неужели сильным мира сего есть дело до простых смертных? Кем-то, вроде меня? Их величество настолько обеспокоены делами своих подданных, что интересуются даже... как там говорил его первый министр? "Такими шлюхами" как я?! — Ёсан, ты ведь знаешь, что… — И ты тоже всё отлично знаешь, Юнхо, — резко перебил его именуемый Ёсаном. — Я рад, что у тебя с Чонхо всё отлично, но прошу тебя… я не хочу срываться на тебя или грубить. Пожалуйста, не вспоминай о нём. Для меня это всё ещё… — Прости, — голос того, кого назвали Юнхо теперь звучал приглушённо и виновато. Ему ничего не ответили, а горьковатый запах дыма будто бы стал ещё гуще, и Сонхва вновь задумался о том, что же курил один из собеседников — совершенно не похоже на обычные сигареты, пускай и очень дорогие — отец Хва предпочитал не самые бюджетные марки, а потому парню было с чем сравнивать. К телу тем временем понемногу возвращалась возможность двигаться, и Сонхва сразу же почувствовал лёгкое головокружение, отчего невольно нахмурился, что, естественно, заметили находящиеся рядом с ним. — Кажется, он приходит в себя, — с явным любопытством вновь заговорил тот, кого, как понял Сонхва, звали Юнхо. — Я ведь говорил, что ничего ему не будет, просто акклиматизация, — без столь явного энтузиазма, как его сосед, ответил второй. — Сам бы провёл в мире людей столько времени, а потом шагнул в портал — не меньше бы отходил. Этот ещё легко отделался. Когда муть перед глазами хоть немного рассеялась и Хва смог различать очертания предметов и людей вокруг себя, то первое, на чём сосредоточилось его внимание — то, что находящихся вместе с ним в помещении личностей явно трудно было классифицировать именно как людей. Оба были мужского пола, но это Сонхва смог определить по их голосам ранее, но вот внешность… пожалуй, он не скоро сможет привыкнуть к тому, что местные обитатели, пускай и обладают схожими с обычными людьми чертами, но таковыми отнюдь не являются. Тот, что находился ближе к нему — довольно высокий, с не слишком длинными волосами пшеничного цвета, среди густой копны которых отчётливо выделялись два длинных кроличьих уха. Впрочем, Сонхва казалось, что после «экзотической» внешности Уёна, его таким мало можно было удивить, так что среагировал он вполне спокойно и внушительному росту этого «ушастика», кажется, удивился больше, чем его «особенности». Одет тот был в довольно приличный костюм-тройку молочного цвета — присмотревшись Сонхва даже сказал бы, что каждый его элемент должен был стоить довольно дорого — если в этом мире вообще существуют понятия «дорого» или «дёшево». Втроём они находились в довольно обширной, как казалось на первый взгляд, комнате — освещение состояло всего из трёх канделябров, отчего трудно было разглядеть занавешенные тяжёлыми бархатными портьерами стены и всю прочую обстановку, что усугублялось ещё полупрозрачной кисеёй дымки, висящей в и без того тяжёлом воздухе. Сонхва смог понять лишь то, что окружающие его предметы, от туго набитых подушек до прикроватного столика, выглядят очень и очень роскошно, даже излишне роскошно, словно эта обстановка была создана для театральной сценки, долженствующей показать покои богатой, но при этом совершенно не следящей за своими тратами особы. Позолоченные детали, дорогие ткани и совершенно бесполезные мелочи — трудно было даже представить, кому и зачем нужно было собирать это кричащее безобразие в одном месте. Единственное, что казалось неуместным в этом всплеске сошедшей с ума роскоши — белый костюм стоящего рядом с Сонхва — он казался почти ослепительным на фоне бордового бархата и тяжёлых, украшенных аляповатой вышивкой гобеленов — слишком изящный для окружающего его гротеска, словно вырванный из другого мира. Ещё одной деталью, не вписывающейся в общий антураж, был небольшой чайник из белого фарфора, который стоял рядом с носителем белого фрака на высоком столике, выполненном из состаренного красного дерева — изящный круглобокий чайничек выглядел совершенно глупо рядом с тяжёлым позолоченным канделябром с десятком свечей, и держателях, выполненных в виде когтистых птичьих лап. Из странного — ни чашек, ни прочих мелочей, которые обычно составляют «компанию» для этого предмета чаепития, рядом не наблюдалось, отчего его наличие здесь было ещё более непонятным, но Сонхва не стал заострять на этом внимание, так как с противоположной стороны кровати обозначилось движение, и он обернулся. Второй в комнате был куда больше похож на обычного человека, чем первый — во всяком случае у него ни ушей, ни хвостов, ни излишне острых когтей не наблюдалось. Но, что сильно бросалось в глаза при первой встрече — бледная до синевы кожа и глаза почти прозрачного лилового оттенка, радужки которых было почти не видно из-за чернильных провалов зрачков. Волосы также были глубокого чёрного цвета, и благодаря их довольно приличной длине, были собраны в гладкий низкий хвост; лишь несколько симметричных небрежно выпущенных прядей обрамляли красивое лицо с остро-отточенными чертами. Если первый был одет «по классике», то наряд этого жителя Страны чудес, едва ли подходил под подобный термин: во всяком случае, на фоне белого костюма просторное кимоно, выполненное из множества слоёв тонкого шёлка, переливающегося из насыщенного индиго почти в чёрный и накинутой поверх прозрачной накидки с вышитыми золотой нитью узорами диковинных бабочек, парящих среди клубов тумана, смотрелось поразительно контрастно. Но Сонхва не мог не признать то, насколько подобный наряд шёл своему владельцу — переливчатая ткань словно струилась вниз, а вышитые бабочки при минимальном движении переливались тусклыми бликами, отчего казалось, что хрупкие крылья трепещут на лёгком ветру. Рост его определить было непросто, так как он, в отличие от своего собеседника, сидел, опираясь одной рукой о невысокий столик, на котором Хва не сразу, но заметил нечто напоминающее искусно сделанную вазу из дымчатого стекла со сложными гранями и неразборчивым рисунком на них, к которой вели несколько длинных деталей, похожих на шланги — лишь внимательно присмотревшись в неясном полумраке комнаты, можно было узнать нечто похожее на кальян, только конструкция немного отличалась. Наверное, именно из-за этого предмета Хва чувствовал тот странный запах. Видя, что он проснулся, сидящий отложил тонкий мундштук, который до этого был зажат меж изящных пальцев, которые украшали множество зеленоватых перстней, сделанных из нефрита или изумруда, и внимательно всмотрелся в приподнявшегося на локтях парня. — Здравствуй, Алиса, — голос говорившего прозвучал хрипло, но по его интонации сразу стало понятно, кому он принадлежит — всё тот же равнодушный и спокойный тон. — Здравствуй, — поздоровался в ответ парень, но тут же решил попытаться внести ясность. — Только я не Алиса. — Правда? — тонкая бровь слегка приподнялась в удивлении, но на красивом лице более не обозначилось и тени эмоций. — То есть ты это не ты? — Нет, — Хва слегка запнулся, думая о том, что общаться с местными жителями не так-то и просто. — Я — это я, но я не Алиса. — Как ты можешь быть собой, но при этом не быть Алисой, если ты — это Алиса? — Ёсан, — вмешался наконец-то в разговор третий участник, до это молча стоявший в стороне. — Прекрати дурачиться. — И это меня называют занудой, — с напускным разочарованием выдохнул названный Ёсаном и вновь перевёл взгляд на уже сидящего на кровати парня. — Ладно, увлёкся. Так как теперь зовут нашего драгоценного Алису? — Пак Сонхва. — Сонхва? — повторил за ним Ёсан, опуская подбородок на свою руку и не отводя взгляда. — Звучит красиво, но тебе не подходит. — Уён говорил уже, — поджал губы Хва, а затем решил всё же спросить. — А где он сам? — Скоро вернётся, — заговорил тот, что был в белом костюме. — Я — Юнхо, а это — Ёсан. Рад, что ты вернулся. Сонхва не знал, что ответить, а потому вновь неуверенно кивнул, и хотел уже вновь заговорить, когда послышался ещё один голос — приглушённый и тихий, но явно раздражённый и при этом совершенно сонный: — Чего у вас так шумно?! Я могу спокойно поспать или нет? — На том свете выспишься, — с ленивым раздражением буркнул Ёсан, вновь беря свой мундштук и выдыхая в и без того мутный воздух белые ровные кольца. — В котором из? — вновь заговорил голос, источник которого Хва всё никак не мог определить. — И ты попадёшь туда куда раньше, если продолжишь курить эту мерзость. — Поговори мне тут, — отмахнулся курильщик, глубже заваливаясь в кресле и смотря при этом в сторону Юнхо, словно вёл диалог с ним. Голос в ответ пробурчал едва различимо: — Упрямая гусеница… Юнхо, открой меня, всё равно не усну теперь. Не сказать, что Сонхва считал себя тем человеком, которого так уж просто удивить, но, когда из открытого чайника показалась крошечная фигурка, которой блондин осторожно помог выбраться, так как фарфоровые стенки были явно скользкими и держаться за них было неудобно, и пересадил на полированную поверхность стола. Фигурка, высотой не больше пары дюймов спокойно прошлась до края, а затем легко с него спрыгнула, на лету меняя свой размер, и спустя пару секунд рядом с Юнхо стоял молодой человек среднего роста с тёмно-каштановыми волосами и сонно тёр всё ещё явно слипающиеся глаза. Сонхва сначала подумал, что и у него нет никаких выделяющихся особенностей, как например у Ёсана, но вскоре разглядел небольшие круглые ушки также каштанового цвета — одно из которых было примятым, словно от долгого лежания на подушке, и Юнхо, стоя позади шатена, теперь осторожно пытался его распрямить. — Выглядишь так, словно проспал неделю, — кажется, вместо приветствия поспешил вставить колкость Ёсан. — Я тебя умоляю, превратись обратно в куколку и молчи, таким ты мне больше нравился, — мгновенно парировал Чонхо, деланно морща красивый аккуратный нос и поправляя немного ссунувшийся воротник рубашки. Шатен, в отличие от остальных выглядел более-менее цивильно: просторные кремовые джинсы, полы которых собирались в гармошку поверх простых кед на небольшой платформе; поверх простой белой рубашки был надет коричневый жилет в тёмно-песочные ромбы. В слегка спутанных ото сна волосах виднелись несколько тонких косичек, в которые были вплетены белые ленты, концы которых были распущены и пушистые нити напоминали пёрышки. Наконец шатен протёр глаза, очевидно смирившись с тем, что спать ему в ближайшее время не придётся и осмотрелся по сторонам, быстро заметив всё ещё сидящего на кровати Сонхва. — Так ты всё-таки нашёлся? — он быстро посмотрел на Юнхо, спрашивая у него подтверждения. — Это правда он? — блондин в ответ кивнул. — Не ожидал я, что нам всё же придётся познакомиться. Я — Чонхо. — Очень приятно, — Хва всё же решил подняться и протянуть руку. Всё же это был первый местный житель, который решил нормально с ним познакомиться, а не сразу начинал ему доказывать, кто он такой. — Пак Сонхва. — Значит, теперь тебя так зовут? — Чонхо, к удивлению парня, не стал пытаться его разубедить в его имени и без колебаний пожал предложенную ладонь. И лишь когда шатен подошёл ближе, Сонхва разглядел, что глаза у него разного цвета, а не чисто-карие, как показалось изначально — оттенок нельзя назвать было обычным коричневым: практически янтарные, они напоминали застывшую густую смолу с чёрными крапинками, а левый глаз и вовсе словно был разделён пополам, и одна часть была прозрачного аквамаринового оттенка — как детские стеклянные шарики, которыми Сонхва играл в детском саду. — Получается, что, да, — Сонхва неуверенно пожал плечами, а в следующее мгновенье дверь, которую Сонхва так и не смог различить — оказывается она почему-то была замаскирована под стенную полку — поехала в сторону, и на её пороге оказался Уён, поправляющий перчатки на своих руках. Увидев рядом с Сонхва пёструю троицу, он слегка удивился, но в следующее мгновенье на его лице вновь заиграла прежняя улыбка. — Сколько вас понабежало! Алиса, надеюсь, у тебя от них голова не болит? — Почему ты обращаешься к нему этим именем? — удивился Юнхо, поворачиваясь к вошедшему, но получив в ответ лишь неопределённое пожатие плечами, переменил тему. — Как твои дела? — Скоро будут отлично, — в зелёных глазах промелькнуло беспокойство, но Уён поспешил перевести тему. — Итак, моё драгоценное общество, я вынужден увести у вас нашего милого Алису, его ждут. Не дожидаясь какого-либо ответа, Уён взял Сонхва за руку и поспешил вывести его из комнаты, словно боялся, что вслед могут прозвучать вопросы, отвечать на которые он совершенно не хотел — впрочем, никто из присутствующих не собирался задерживать его. Лишь когда они оказались в коридоре, который по своей вычурности и помпезности ничем не уступал убранству комнаты, Уён немного замедлил свой шаг, и Сонхва наконец-то заговорил: — Где мы? — В Стране чудес. Ну, или Зазеркалье, как тебе удобно. — Нет, ты не понял, что это за место? — понимая, что сейчас его отведут к Шляпнику, Сонхва чувствовал, как его начинает захлёстывать беспокойство, а потому хватался за любую возможность хоть немного задержать момент их первой встречи — странное предвкушение в груди было таким безотчётно-сильным, что пугало. Хва путался, тонул в этом чувстве, не зная, как с ним справиться. Хотелось бежать за Уёном что есть силы, найти наконец-то кого-то… но кого? К кому так отчаянно рвётся сердце? Почему? Ответ словно крутился, дразнился совсем рядом, маяча где-то на периферии, но всё равно торопливо прятался, стоило протянуть к нему руку — это раздражало. Путало. Пугало. Злило. Сонхва не понимал, что с ним происходит. Собственное сознание словно лихорадило, отчего начинала болеть голова и всё сильнее хотелось всё понять, наконец разобраться в происходящем, в самом себе, в том, кого все называют Алисой — кто это такой? Или же стоит разбираться в том, кто на самом деле Пак Сонхва? «Время. Хоть чуть-чуть… пожалуйста». Уён, точно прочитав его мысли, остановился, оборачиваясь к нему и внимательно всматриваясь в лицо. — Сонхва, — услышав, как Чешир впервые его называет этим именем, Хва вздрогнул, — тебе не о чём переживать… Послушай меня, я уверен в том, что не ошибся. Ты тот, кто нужен ему. — Но… — Нет, — Уён не дал ему даже начать, смотря внимательно и неожиданно серьёзно. — Нет. Ты — именно тот Алиса, которого ждёт Шляпник. Ждёт уже давно… так давно, что ещё немного — и будет вечность. Не важно, как тебя теперь зовут и где ты был раньше. Не важно даже, что ты ничего не помнишь — вам всего лишь нужно увидеть друг друга. Порой одной единственной встречи взглядом достаточно, чтобы всё стало на свои места… поверь, я знаю, что это такое. — Как его зовут?  — Кого? — Того, ради кого ты делаешь всё это… — Сонхва понимал, что лезет не в своё дело, но всё же хотел знать правду. — Не ради нашей встречи ты потратил столько сил. Я слышал… Ёсан говорил, что ты хочешь забрать сюда того, кто должен скоро умереть в моём мире. Ты уверен, что это поможет? — Да, — коротко отчеканил Уён. — Из-за меня он оказался в таком состоянии. Знаешь… Я искал тебя уже давно. Ещё до того, как увидел его. Без причины. Просто хотел, чтобы кто-то такой же могущественный, как Шляпник был мне должен. — Чешир опёрся спиной об одну из стен, смотря перед собой словно в пустоту, вспоминая. — У меня не было никакого определённого желания. Я просто жил. Без цели или смысла. Без ничего. И знаешь… вполне был доволен тем, что имел… ничего. Этого мне было достаточно. А потом у меня появилась скука, и я решил попытать удачу в вашем мире — вдруг мне удастся найти того, кого искали и не могли найти столь многие. Я тоже не находил. Долго не находил. Та ведьма умудрилась тебя хорошо спрятать, даже отсрочив столь надолго сам момент перерождения… Наверное, тот проигрыш Хонджуну очень её задел, — он хмыкнул, переводя взгляд на потолок и продолжая. — А потом я случайно встретил его. Не знаю почему, но он мог меня чувствовать. Сначала, я было подумал, что он и есть Алиса, но… ты бы мог видеть меня, а он — лишь чувствовал присутствие, и я быстро потерял интерес. Время шло, ты всё никак не хотел находиться, и мне снова становилось скучно — люди меня не видели, только те безликие твари на меня реагировали, а в нашем мире мне и вовсе было нечем себя занять. Скука… ужасное ощущение. — Ты стал приходить к нему? — предположил Хва, и Уён согласно кивнул в ответ. Взгляд его вновь упёрся в стену, словно там отображались кадры из прошлого. — Да… мне казалось это забавным. Он не мог меня слышать или видеть, только знал, когда я появлялся рядом — забавно вздрагивал и начинал оглядываться по сторонам, ища то, что так пугало его… — он на секунду замолчал, прежде чем продолжить. — Однажды, после очередной попытки найти тебя, я пришёл к нему… появился в его машине, как всегда ожидая растерянного взгляда или ещё чего, но… он увидел меня, точнее не так — моё отражение в зеркале заднего вида… я ведь говорил, что ваши зеркала нас видят. Молчание, повисшее в коридоре, казалось осязаемым. — Знаешь… — наконец заговорил Уён. — Оказывается это очень страшно. Я не ушёл с той машины. Не мог оставить его. Видел, как мир вокруг идёт кувырком, как с грохотом мчит мимо ещё одно авто, как стёкла идут паутиной трещин и рассыпаются осколками… как его пальцы с силой сжимают руль и глаза… испуганные… Нет. Он был в ужасе. Понимал, что сейчас может умереть. Кажется, он что-то у меня просил… не знаю, не помню… помню, что не мог ничем ему помочь. Даже прикоснуться к нему не мог. Ничего не мог. Лишь беспомощно наблюдал. Видел, как бесполезные люди толпятся вокруг, а я… я был такой же, ничего не мог сделать. Видел. Как приезжают белые машины с белыми халатами. Мигалки видел. Видел кровь в спутанных волосах. Они у него были бирюзовыми с фиолетовым — дурацкий цвет. Дурацкая ситуация. Его спасли. Не знаю, что они сделали, но он выжил… если это можно назвать жизнью. — Кома? — Да, кажется, это называется так. Он заперт внутри собственного тела… вот уже почти пять лет. Это ужасно. Он всё ещё чувствует меня. Я знаю. Есть только один способ спасти его — привести сюда. В вашем мире у него нет шанса. Я обязан исправить то, что натворил. И сегодня… наконец-то всё случится. — Как его зовут? — Сонхва видел, как дрожат пальцы Уёна. Кажется, теперь он понимал, что имел тот в виду, когда говорил о том, что своим приходом сюда он спасёт сразу несколько судеб. — Сан. — Красивое имя. — Он тоже, — Уён прикрыл глаза, словно что-то вспоминая, а затем всё же оттолкнулся от стены, о которую опирался и заговорил вновь. — Ну так что? Пойдём? Хва в ответ лишь кивнул, почему-то он не находил в себе силы на то, чтобы сказать что-то сейчас. Уён очень долго этого ждал — оттягивать время сейчас из-за собственного эгоистичного страха… Сонхва почему-то чувствовал, что не в праве поступать так. К его удивлению, они не ушли далеко, они остановились у одной из многочисленных дверей, номер на которой невозможно было разглядеть — табличка была совершенно затёртой, и Уён положил пальцы на ржавую латунную ручку. — Это ещё один портал. Шляпник живёт довольно далеко от… заведения Ёсана, но я не вижу смысла тратить время на пешие прогулки. Если ты не против, то оставим праздные экскурсии с осмотром достопримечательностей до следующего раза. — Да, конечно, — быстро кивнул Хва. — А за этой дверью… Он… — Он не знает, что мы придём, но тебе незачем волноваться. Не думаю, что хоть одно из его дел может оказаться важнее тебя. Сонхва улыбнулся в ответ, но и сам почувствовал, что собственные губы дрожат от волнения и страха. Переживания никуда не делись, а ноги будто бы готовы были вот-вот подкоситься. Уён не дал ему более времени на то, чтобы начать нервничать ещё больше — дверь распахнулась, но за ней не оказалось ни очередного мрачного бесконечного коридора, ни тёмной комнаты с тяжёлой мебелью. От яркого света заслезились глаза, и Сонхва на время словно ослеп от ярких бликов, которые отражались в множестве поверхностей. Комната была просторной и, что странно, по форме напоминала многогранник, каждая из стенок которого была уставлена огромным количеством зеркал. Круглые, квадратные, овальные, прямоугольные и даже треугольные, разных размеров, золотистые и серебряные, но ни одно из них не отражало ничего — только гладкая ничем не помутнённая стеклянная гладь. Когда Сонхва наконец-то смог видеть, он заметил посреди этой комнаты одного-единственного человека, стоящего рядом с маленьким столиком на высоких ножках. Человек был одет в прямые чёрные брюки и чёрную же рубашку, рыжие волосы были аккуратно уложены. На столе поверх небрежно кинутого пиджака лежал высокий цилиндр чёрного цвета, за атласную ленту которого была заправлена игральная карта. Человек стоял к ним спиной и внимательно всматривался в зеркало перед собой, но отражался там вовсе не он сам — картинки в нём сменялись с поразительной скоростью и сторонний наблюдательно едва ли мог рассмотреть в нём хоть что-то. Какие-то места, люди, дома, города — всё словно смешалось единым потоком, образуя бесконечную вереницу лиц и обликов. — Зачем ты здесь? — послышался негромкий, но совершенно безэмоциональный голос. Хва вздрогнул от его звучания, сердце в груди словно начало жить своей жизнью, а комната пред глазами вдруг потеряла всю свою прежнюю чёткость — слёзы ещё не текли по щекам, но уже полностью скрыли за собой весь окружающий мир. «Хонджун… это ты… правда ты… я помню, правда помню этот голос. Как же так? Как я мог забыть его?» — Поздороваться пришёл и забрать своё желание, — если не быть внимательным, то можно было подумать, что Уён оставался совершенно спокойным, но Хва видел, как его пальцы сжались в кулаки, а острые ногти наверняка больно впились в кожу. — Ты о нём? — всё ещё не оборачиваясь, Шляпник слегка повёл рукой, и хаос в зеркале внезапно замер, показывая белые стены и одинокую койку, рядом с которой громоздилось множество сложного вида приборов. — Можешь забрать его хоть сейчас, но… Ты ведь знаешь, что я не могу гарантировать того, что с ним будет, когда ты заберёшь его сюда. — Тебе придётся это сделать. — С чего бы? Холодная улыбка всё ещё играла на бледных губах шляпника, когда он обернулся, но стоило ему увидеть того, кто стоял рядом с Уёном, как от неё не осталось и следа. Единственная эмоция, которая отразилась на красивом лице — неверие. Чистое, ничем не разбавленное неверие в то, кого он сейчас видел перед собой. Он так и застыл, положив одну руку на столик рядом с собой, так и не найдя слов, которые должен был сказать. Не найдя в себе сил на то, чтобы просто сделать шаг навстречу. Оцепенение овладело ими обоими — и Сонхва, и Хонджун так и продолжали смотреть друг на друга. Оглушённые. Ошарашенные произошедшим. Хонджун так давно искал этого человека, что теперь боялся, что всё происходящее — очередная иллюзия, сотворённая им же самим, или же злая шутка, насмешка над его горем — человек перед ним не мог быть настоящим. Он просто не мог в это поверить. Сонхва же вновь почувствовал себя так, как было, когда он пришёл в себя после прохождения через портал — тело застыло без возможности пошевелиться и лишь в голове метаются беспорядочные, быстрые мысли и… воспоминания. Нет. Не чужие или навязанные, как он боялся. Его собственные, давно забытые, словно приглушённые и теперь вернувшие прежнюю чёткость, и ясность. Яркие. Полные неподдельного счастья и радости. Любви. Знания того, что твоё сердце принадлежит кому-то точно так же, как чужое — тебе. Непередаваемо. Оглушающе сильно и тепло. До боли страшно от того, что было забыто так надолго. — Алиса? Голос Хонджуна не такой, как прежде. Дрожащий. Почти надломанный. У него нет сил на то, чтобы даже просто сделать шаг вперёд. Кажется, что, если бы не этот дурацкий столик рядом с ним, он бы просто рухнул. Рассыпался-разбился, точно любое из окружающих его зеркал — слишком много трещин в нём образовалось за последнее время. И если всё происходящее вдруг окажется лишь сном — это станет последней каплей. Но видение не тает. Сон не заканчивается. Его возлюбленный всё ещё стоит напротив. Улыбается, несмотря на то, что по щекам давно текут слёзы — всё такой же прекрасный. Живой. Настоящий. Его. Сонхва первый делает шаг вперёд. И лишь оказавшись в крепких до хруста в костях объятиях, чувствует, что рыдания почти душат — как больно, когда затягиваются раны. Больно осознавать, что столько времени прожил, не зная, как страдал тот, кто был дороже всего. Но эта боль исцеляющая. Хва знает, что стоит ей отступить — и счастье вновь будет с ними. Не прежнее, но куда более сильное — вновь обретённое, оно покажется ещё слаще и ценнее прежнего. Но это ещё только будущее. Настоящее же крепко вцепилось в рубашку, словно боится, что он в любой момент может исчезнуть. Сонхва понимает, сам не может найти в себе силы отстраниться хоть немного, надышаться наконец-то таким знакомым и одновременно неуловимо-новым ароматом — теперь он с примесью горечи и почти разбитого, но всё ещё принадлежавшего лишь ему сердца. — Хонджун… Имя на губах дрожит, срывается смазанными всхлипами. Ни один из них сейчас не способен на большее. Смотреть. Чувствовать. Осознавать, что мир вновь обретает прежние краски. Яркие, как улыбка человека рядом, совершенно сладкие на вкус, как первые осторожные поцелуи и вздохи, которые всё ещё обрываются из-за накопленных от многих лет разлуки слёз. Уён осторожно переступает зеркальную раму, бережно прижимая к себе спящего на его руках человека. Теперь он наверняка знает, что тот просто спит, а не безжалостно заперт внутри собственного сознания — не пройдёт и пары дней, как Сан очнётся, и Уёну понадобится немало сил на то, чтобы объяснить тому где он и что произошло, но это будет потом. Сейчас лучше уйти и оставить этих двоих наедине — кто знает, когда они наконец-то смогут вновь связно говорить или хотя бы думать. Что сделало сумасшедшего Шляпника «сумасшедшим»? А что ещё на это способно, кроме любви?