Когда ты любишь

Музыка не слишком громкая, но всё равно бьёт по ушам. Баки чувствует, как в висках пульсирует в такт, и это изрядно раздражает. Напиться бы… Жаль, что не выйдет. Тони падает на диван: растекается медузой, устраивает голову на подлокотнике. Глаза прикрыты, воротник рубашки расстёгнут, а пальцы сжимают бутылку джина. Красивый. — Почему ты сидишь здесь? — бормочет он слегка невнятно и щурится, глядя на Баки. — Могу спросить тебя о том же. — А я не сижу — я лежу, — Тони криво улыбается, салютуя бутылкой. Делает добротный глоток. — Ну же, Снежный Король, — он утирает влажные губы тыльной стороной ладони, — не кисни. Вечеринка в самом разгаре. Баки хмыкает из своего кресла: — Веселись. Я тебя не держу. Тони смотрит на него слегка косо и вздыхает. Он выглядит усталым, но настолько доверчивым, что давит где-то в груди. — Ты злишься. Баки не утруждает себя ответом: всё равно, кроме матов, подходящих слов не найти. Остаётся лишь покрепче стиснуть зубы и терпеть, ждать, когда этот дерьмовый вечер закончится и на смену ему придёт не менее дерьмовый день. — Джеймс, — зовёт Тони, пытаясь сесть. Удаётся только с третьей попытки. — Джеймс, — повторяет он, поднимаясь и покачиваясь, — не злись, ну?.. Хочется броситься к нему, подставить плечо, но Баки приказывает себе не шевелиться. Это больше не его проблема. Тони — больше не его… проблема. И никогда не был, если взглянуть правде в глаза. Пальцы впиваются в подлокотники, продавливают обивку. Баки пытается дышать через нос, чтобы успокоиться, но это не помогает. Не помогает и Тони, сделавший два нетвёрдых шага и рухнувший на колени возле кресла. Чёрт побери, не так всё должно было кончиться. Не так. — Снежный, — рефреном крутит Тони, глядя снизу вверх. Его, похоже, не смущает жёсткий пол, от которого останутся синяки. — Ну же, эй… Он кренится вбок, и Баки едва заметно подаётся вперёд, но вовремя замирает — как пёс, которого дернули за ошейник. Нельзя. Сидеть. Место. Тони, чудом избежав горизонтали, цепляется за подлокотник — его пальцы задевают ладонь Баки, обжигают своим теплом. Оба не сговариваясь смотрят на крошечный участок кожи, где они касаются друг друга. Когда в горле появляется ком, Баки отодвигается: не слишком далеко, но достаточно, чтобы прервать контакт. Добровольно упускает возможность, как и много, много раз в недавнем прошлом. Тогда казалось: всё — игра. Азарт. Ещё немного — и перестанут скакать вверх-вниз, будто на русских горках, выйдут на плато и поговорят словами через рот, как все нормальные люди, или переспят — одно из двух. Казалось: все эти моменты — лишь начало. Рискованное, опасное, острое на грани терпения, как и бывает «до». Только вот «после» не наступило. И теперь всё, к чему они шли, вылетело в трубу. Тони смотрит на свою руку, оставшуюся без тепла Баки. Он такой искренний и растерянный в этот момент, что становится стыдно, но в памяти всплывают события недельной давности, и стыд сходит на нет. — Дже— — Зачем? — злобно шепчет Баки, неуверенный в собственном голосе. Их взгляды похожи на поле битвы в самый разгар войны. Он едва не скрипит зубами: — Зачем, Тони? Какого чёрта… Тот морщится, будто слова причиняют боль. «А мне не больно? — цедит Баки в мыслях, сильнее сжимая подлокотник и чувствуя, как рвётся под ногтями ткань. — Мне, блядь, не больно?» Тони молчит, позволяя внимательно изучать его лицо: влажные от выпивки глаза и уголки губ, ползущие вниз. Такая… открытость. — Ты не любишь её, — хмыкает Баки, откидываясь на спинку кресла: эта тема слишком ядовитая и опасная, чтобы обсуждать её так близко. — Не неси чепухи. — Тони садится сначала на пятки, а потом на пол, и прислоняет колени к груди. — Конечно люблю. — Но не так, — он бьёт словами наотмашь, в самые уязвимые места, потому что ему не оставили выбора. Качает головой: — Этого недостаточно. Тони сжимает губы в плотную линию, но чего он, интересно, ждал? Смирения? Поддержки? Чёрта с два. — Чёрта с два, — повторяет Баки вслух. — Ты совершаешь ошибку. И знаешь, что я прав. — Ты ни хера не понимаешь, — сердитый взгляд обжигает: в карих глазах горит огонь, который (несмотря ни на что) влечёт к себе, восхищает, как раньше, как много раз «до». Баки подаётся вперёд, сокращая расстояние между их лицами; носы почти соприкасаются. Плевать, если кто-то увидит. Плевать на всё. — Тогда объясни мне, — рычит он всё тем же яростным шёпотом. — Объясни, зачем такая спешка. И почему жених не рад своему мальчишнику. Почему все, включая твою невесту, веселятся и танцуют, а ты, — он хочет притянуть Тони за воротник рубашки, но боится сорваться, едва дотронувшись, — ты… сидишь здесь. Со мной. Почему? Тони улыбается широко и пьяно, но уж слишком заметна эта ядовитая смесь в его глазах: злость и испуг, которые всегда ходят рука об руку. — Я не обязан отчитываться. Ноздри раздуваются, жадно тянут воздух, которым они дышат на двоих. Снова. Границы личного пространства истёрты в пыль, в песчаную крошку — их призрак бродит у самого края, едва напоминая о себе. Они ни разу не преступили черту. И при этом преступали её постоянно. Касались взглядами-словами-мыслями, и Баки был уверен, что это что-то да значит. Слепой щенок. Сейчас он не вправе возмущаться, ведь они с Тони… они не были вместе. Просто ещё неделю назад верилось, что именно в этом их будущее. Они почти поцеловались. Почти. Это произошло — точнее, не произошло — в мастерской. Баки зависал с Тони (как и всегда), они смеялись и шутили (как и всегда), а потом их просто притянуло друг к другу (как и множество раз «до»), примагнитило, и Тони сидел на верстаке, а Баки оказался меж его разведённых ног, и их лица были так близко — не разобрать, кто подался первым, но сердце билось так бешено, тараня рёбра, так громко — в самых ушах, и губы покалывало от предвкушения, от самой острой грани, которую им оставалось пересечь — вот-вот, прямо сейчас… Но раздался звонок от Пеппер. От Пеппер, с которой Тони порвал — в якобы последний раз. Баки не знал, зачем она звонила (какие-то срочные дела компании?), но внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Их с Тони носы соприкасались, а губы разделял жалкий сантиметр, и Баки отчаянно прошептал: «Не отвечай. Просто… не надо». Тот лишь улыбнулся, слегка толкнул его в грудь и поиграл бровями: «Мы обязательно вернёмся к нашему занятию, Величество. Но это важный звонок, я не могу его пропустить». Они так и не поцеловались. И не поцелуются, ведь буквально в тот же день, ближе к вечеру, Тони и Пеппер собрали всех на кухне и, хихикая и переглядываясь, как подростки, объявили о свадьбе. Тони старательно избегал смотреть на Баки, зато Баки пялился на него во все глаза, пока в них не стало щипать, а картинка не исказилась. Всё не могло кончиться так. Не могло. Баки пытался поговорить с ним, хотя и не знал, что сказать. Наорать? Впечатать в стену, нависнуть грозовой тучей и целовать, пока колени не подогнутся? Пока Тони не передумает прыгать на привычные грабли? Он не знал, что делать. Что предъявить. «Эй, мы ходим друг вокруг друга уже четыре месяца. Ты то разрываешь отношения с Пеппер, то снова возвращаешься к ней, но постоянно бросаешь на меня эти откровенные взгляды, зная, что я замечаю их. Ты касаешься меня слишком часто, реагируешь на каждое касание в ответ, ты жаден до разговоров и пустой болтовни, стоит нам остаться наедине, потому что я нравлюсь тебе, я тебе, блядь, нужен, и ты нужен мне сильнее воздуха — чёрт побери, Тони, ты не можешь… ты не должен быть с ней, ты…» — даже на этапе мыслей это казалось полным бредом. Проверить, как оно на практике, не удалось: Тони избегал его всю неделю. Точнее, три дня — дальше Баки не пытался, махнул рукой. Если он хочет жениться на Пеппер… Что ж. Плевать. (Не сейчас, но когда-нибудь точно будет.) Тони касается запястья, прерывая ход мыслей. Баки закрывает глаза, позволяя себе секунду — всего секунду, крошечное мгновение — насладиться теплом его кожи. Они ещё ни разу не разговаривали о том, к чему всё идёт. О дружбе и её рамках — слишком тесных, душащих — настолько Баки их перерос. Равно как и Тони. Это читалось в его лукавой улыбке, в расслабленной позе и измождённом лице, когда он, уставший, позволял себе снять маску рядом с Баки. Они не говорили о подобном, потому что всё было понятно без слов. Без признаний. Но в жизни Тони то и дело мелькала Пеппер — уходила и возвращалась, отталкивала и прижимала к себе. Баки не торопил: ждал, когда он всё уладит, поймёт, чего именно хочет. Уладил, блядь. Секунда затягивается, но подходит к концу, и Баки убирает руку, оставляя пальцы Тони сиротливо лежать на обивке кресла: — Хватит. — Джей— — Чёрт, Тони! — он взрывается, но крик сглаживает музыка (что-то ритмичное из новинок попсы). На всякий случай Баки сканирует взглядом захмелевшую толпу и, убедившись, что никто не смотрит в их сторону, продолжает уже тише: — Просто… не надо. Тебе лучше уйти. Тони смеётся, но смех далёк от веселья: — Прогонять жениха с его же мальчишника? Нагло, Барнс, нагло. За это я тебя и люблю. Приходится сжать челюсти, шумно выдохнуть через нос. Выбор слов не случайный: Тони ввинчивает шутку и фамилию вместо имени, обесценивая всё, что прозвучит следом. Он напуган, и Баки знает это — знает, потому что Зимний Солдат исчез, а умение читать людей осталось. — Ты прав. Сегодня твой вечер, так что… веселись. Я сам уйду. Он встаёт и почти сразу делает шаг в сторону, чтобы не нависать над Тони, не быть к нему слишком близко. — А мне сейчас не до веселья, Величество. Но ты и сам это знаешь, да? — тот качает головой, сверля взглядом пустое кресло, будто оно заклятый враг. — Не-е-т, ни хрена ты не знаешь. — И кто в этом виноват? — шепчет Баки, но, проиграв в ментальной войне, хватает его под мышками и тянет вверх. — Поднимайся, ты привлекаешь ненужное внимание. Тони улыбается, наваливаясь на него всем весом: — Привлекать внимание — моё кредо. Ты должен был заметить это за последние… Сколько мы уже дружим, а, Джеймс? Хочется ударить его. Хочется оттолкнуть, впечатать в стену и целовать, пока губам не станет больно, пока воздух не кончится, не ослабнут колени. Что угодно, лишь бы не слышать откровенных намёков в пьяном голосе. — Сам стоять можешь? — Баки игнорирует его слова, крепко сжимая плечо. Ощущать Тони так близко сродни пытке. — Вряд ли, — бормочет тот в шею, источая запах алкоголя — резкий и вместе с тем приторный. — Если ты меня отпустишь, я упаду. — Я не… — «Не отпущу» звучит слишком двояко, приходится вовремя прикусить язык. — Тебе плохо? — Ха, не то слово. — Тошнит? — он продолжает прижимать его к себе, хотя мог бы усадить на диван или в кресло, но — жадный ублюдок — не готов лишиться случайной близости. Нос Тони упирается в линию челюсти, а губы касаются шеи, и каждое слово Баки чувствует кожей. — Голова кружится? — Вроде того. — Я отведу тебя к Пеппер, — удаётся не споткнуться на имени; эта маленькая победа кажется такой жалкой, что сводит зубы. — Не-а, она ушла полчаса назад. Лучше помоги дойти до спальни. Баки на всякий случай разглядывает тех, кто ещё на ногах: Пеппер среди них и вправду нет. Мальчишник, на котором присутствует невеста — вечеринка довольно странная, но если Тони решил закатить подобную пьянку, причём не в каком-нибудь казино Лас-Вегаса, а прямо в Башне, то кто Баки такой, чтобы мешать? Никто. Ровным счётом — никто. …но спешка? Есть пара догадок — одна хуже другой. Он заставляет себя не думать, просто отключить лишние функции, уйти в безопасный регресс, как бывало в трансе Зимнего Солдата: есть цель и пути достижения, остальное неважно. Баки держит Тони за талию, стараясь не обращать внимания на приятную тяжесть и тепло его тела. До нужной комнаты они добираются медленно, но без приключений. Он шарит свободной рукой в поисках выключателя, когда Тони, хихикая, командует: — Пятница, свет. Его веселит забывчивость Баки, да только Баки ничего не забывал: просто хочет продлить их контакт как можно дольше, оттягивая момент ухода всеми доступными способами. Грёбаный мазохист. Тони не без помощи падает на кровать, раскидывает руки в стороны. Его глаза закрыты, а на губах играет улыбка. Баки обводит спальню взглядом: на тумбе, которая ближе к окну, стоит пустой стакан (из-под виски, как выясняется пару секунд спустя). Сполоснуть его в раковине, набрать воды и вернуться — на всё уходит полминуты, но время то тянется, то бежит быстрее обычного, и вся эта ситуация кажется бредовым сном, извращённым кошмаром. Сюром. — Выпей, — он протягивает Тони стакан. — Не хочу. — Я сказал: пей. Тони, опираясь на локоть, всё же делает пару глотков и ухмыляется: — Напористый и строгий, м? Одобряю. Баки бросает на него хмурый взгляд (абсолютно бездейственно), но чувствует себя крайне уставшим: вся эта неделя — от злости к апатии, от кипучих эмоций, требующих выхода, до тотального безразличия, и это порядком выматывает. Сегодня Тони и вовсе играет Пятую симфонию на его нервах. Чувства, стихийно сменяющие друг друга, — не то, что Баки нужно. Не то, что он может терпеть. Баки забирает пустой стакан, ставит его на тумбу, затем возвращается к Тони: хватает за ноги и разворачивает на кровати так, чтобы тот не лежал поперёк. Пальцы двигаются на автомате: стащить одну туфлю, потом вторую, ослабить галстук и стянуть его через голову, потому что нет сил возиться с булавкой. Тони… умеет носить костюмы. Умеет выглядеть в них хорошо. Но едва ли эту одежду можно назвать привычной и комфортной. Неужели Пеппер настояла, чтобы он вырядился на собственный мальчишник? Или не успел переодеться после встречи с инвесторами? За последнюю неделю Баки видел его лишь мельком — в основном затылок — и намеренно выпал из расписания, которое раньше знал наизусть (помогло избиение груши в режиме «двадцать четыре на семь»). — Не так я себе это представлял, — смеётся Тони, и Баки понимает, что почти полностью расстегнул его рубашку. — Но ты продолжай, продолжай. Мне нравится. Баки замирает, чувствуя так много и не чувствуя ничего, что в голове настоящая каша. Из огромной палитры он выбирает злость. Злость — это знакомо, привычно, хорошо. Его психотерапевт вряд ли согласится, но что поделать. — Кончай паясничать. Он выуживает последнюю пуговицу из петли. Тони замолкает, но взгляда не отводит: следит за каждым движением, улыбается, оскалив зубы. Чёрт побери, Баки так часто думал об этом: фантазировал, как повалит его на кровать и усядется на бёдра, как стащит рубашку и проведёт пальцами-губами-языком по груди и ключицам, по сеточке шрамов, оставшихся от реактора. А теперь… Теперь он нависает сбоку, раздевая пьяного Тони, который завтра женится на Пеппер. Охуеть какая ирония. Баки стискивает зубы, не в силах коснуться его кожи — слишком велик соблазн. И слишком больно. Вместо этого он опускает руку чуть ниже: вытаскивает ремень из металлической пряжки, расстёгивает пуговицу, следом молнию. А дальше — никак. Снять брюки, оставив его в нижнем белье, и при этом не уехать крышей, не потерять контроль — что-то из ряда фантастики. Поняв, что сам загнал себя в ловушку, Баки несколько секунд медлит. Дело не в похоти. Господи, ему доводилось раздевать немало партнёров, но обезумевшим животным он никогда не был (Гидра не в счёт). Нет — дело в Тони. К нему слишком много чувств, ярких и опустошающих, но вместе с тем наполняющих до краев, до самой макушки. Тони — его слабое место, ахиллесова пята. Целиком. Весь. Баки выдыхает, запрещая рукам дрожать. Он решает оставить брюки в покое и возвращается к рубашке: хватает Тони за плечи, помогая сесть, и отводит полы в стороны. Чтобы тут же залипнуть на голой коже. Баки старается не касаться его — только через ткань — но пальцы самовольно ныряют под воротник, обжигаются теплом. «Просто. Сними. Рубашку», — мысленно приказывает он сам себе, но момент затягивается, а рука продолжает лежать в уютном месте, где плечо переходит в шею. Сердце грохочет в висках, но вместо привычного «бам» стучит «убери-убери-убери». — Джеймс? — Да. Секунду. Следует выдавить хотя бы банальное «извини, задумался», но нет сил. Баки тянет рубашку с плеч, однако Тони останавливает его, вцепившись в бионику. Их взгляды пересекаются и замирают. Это… блядь, это невыносимо. — Прекрати. Тони болезненно улыбается: — Прекратить что? — Смотреть на меня так, будто не женишься завтра. Баки на силу не вздрагивает от собственных слов, сердце начинает биться ещё быстрее. Тони поджимает губы и ненадолго отводит взгляд, но снова возвращается к лицу. А потом просто выдыхает: — Джеймс. Баки жмурится почти до боли и садится на кровать, поняв, что, если останется нависать над ним, поцелует в следующий же миг. — Что? — спрашивает он, не открывая глаз; в груди — настоящее пламя. — Ты нужен мне, — раздаётся шёпотом совсем близко. Он перестаёт жмуриться и смотрит на Тони, который придвинулся на непозволительное расстояние. — Издеваешься? — горькая усмешка кривит губы. — Ты, блядь, издеваешься надо мной? — Нет, — тот подаётся ещё ближе, упирается лбом в лоб. Баки чувствует тепло его кожи, чувствует его выдохи. Просто пиздец. Он снова закрывает глаза, невольно замечая, что Тони сделал то же самое. — Джеймс, я— ты нужен мне, понимаешь? Слова проникают прямо в сердце, минуя уши, заставляют рёбра ломаться и гореть. — Тогда какого чёрта ты выбрал её? — Злость вспыхивает, но тут же гаснет, тлеет — ещё быстрее, чем спичка. Его всем существом тянет вперёд, к запретной, опасной близости, которая больше им недоступна. — Всё сложно. — Так объясни мне. Тони не отвечает, но касается губами его щеки. Пьяно. Жарко. Господи, помоги. — Почему? — Баки едва не скрежещет зубами, ненавидя себя за то, что не готов отстраниться. — Джеймс, — надрывно шепчет Тони, игнорируя вопрос. Каждая буква отпечатывается на коже в миллиметре от губ, и всё, что нужно — слегка повернуть голову, чтобы… Нет. — Мы не можем, — хрипит Баки, ощущая чужую дрожь своим телом. — Ты же, блядь, женишься завтра. Слышишь? Сразу после этого Тони целует его. Прижимается губами к губам — почти до боли, почти жестоко, бездумно, будто вот-вот умрёт. Баки даёт себе пять секунд. Ровно пять секунд — и он обязательно отстранится, скажет, что это хреновая затея, что им абсолютно не… — Блядь, — бормочет Тони сбивчиво, не получив ответа, но целуя снова и снова. — Ты нужен мне, — лихорадочно шепчет он. — Именно ты, понимаешь? У Баки впереди целая жизнь, чтобы ненавидеть себя за слабость. Но сейчас он слегка прихватывает губу Тони своими губами, замирая, дурея от волны желания, растекающегося по груди, вниз — к животу и паху. Сердце грохочет как сумасшедшее. Всё перестаёт существовать: мир вокруг них, логика, здравый смысл — этому нет места, когда так ярко и бережно, и нечем дышать, не— Хочется остаться здесь. В этом самом моменте. Ощущая тепло и дрожь в кончиках пальцев, которые спешат зарыться в волосы на затылке, притянуть к себе как можно ближе. Баки стонет тихо, едва слышимо, но будто от боли. Словно неделю бродил по пустыне и наконец — наконец — дорвался до воды, и сейчас она мучает спасает иссушенное горло. Ладонь Тони ложится поверх груди, где заполошно бьется сердце (ненормальное, безумное, любящее), комкает ткань футболки, боясь отпустить. Языки ласкают друг друга — беспорядочно, слишком быстро — стремясь запомнить каждое касание, каждую толику тепла. Они прячутся от реальности. Но любым пряткам рано или поздно приходит конец. Нужно отстраниться одним рывком, как якорем себя выдернуть, только у Баки не получается, не хватает сил. Всё, на что он способен — слегка отклониться, шумно дыша. — Тони, остановись, — не то приказывает, не то просит — самому не понять. — Мы не можем так поступить. Я не могу. Повисает тишина. Баки медленно открывает глаза и смотрит вниз — смотрит, как Тони с трудом разгибает пальцы, будто они окоченели и намертво вцепились в его футболку. Рука, опускаясь на простыни, едва заметно дрожит. — Что мне сделать? — Ты сам знаешь ответ. Не женись на ней. — Не могу, — Тони качает головой. — Поверь, я… блядь, я просто не могу. Баки находит в себе силы отстраниться и колко хмыкнуть: — И как ты себе это представляешь? Что будет дальше? Ладонь Тони придвигается чуть ближе, но так и не рискует коснуться его руки. — Сегодняшняя ночь — всё, что у нас есть. Смешно. Охуеть как больно и смешно. Баки готов хохотнуть, но боится, что это перерастёт в банальную истерику. Он почти хрипит: — Этого мало. — Джей— — Этого мало! — он срывается, за секунду переходит с шёпота на крик. Приходится выдержать паузу, чтобы остыть. — Этого недостаточно, Тони. Я хотел куда большего, чем одну ночь. Он заставляет себя поднять взгляд, всмотреться в лицо напротив — близкое, родное, с мелкими шрамами, выученными наизусть. Тони сглатывает. Уголок его рта болезненно кривится: — Прости. Вот и всё. Вот и всё, повторяет себе Баки, это просто… конец. Он не ощущался так явственно даже в тот момент, когда Пеппер объявила о помолвке. Лишь теперь — в полной мере, огнём по чувствительным нервам. — Ясно, — кивок выходит лёгким, беспечным, словно Баки не разваливается на грёбаные куски прямо здесь и сейчас. — Тогда нам больше нечего обсуждать. Он встаёт, но Тони сразу же тянет его за руку. Баки бросает в ответ безразличный взгляд, пытаясь спрятаться за маской Зимнего Солдата (за маской, которая давно не в пору), и чужие пальцы сильнее сжимаются вокруг запястья. — Что я могу сделать? — Ты уже задавал этот вопрос. Ответ с тех пор не изменился. — Я не— — Нет, Тони, — Баки стряхивает его руку и делает шаг в сторону от кровати, — это так не работает. — Я не хочу, чтобы всё закончилось. Чёрт, чтобы— чтобы мы закончились, понимаешь? Холодная усмешка тянет губы: — О чем ты? Нас никогда и не было. Наверное, это что-то ломает между ними, заставляет карие глаза вспыхнуть гневом: — Не смей. — Тони встаёт на ноги слишком резко, едва удерживает равновесие. — Не смей, блядь, после всех этих месяцев, всего… этого! Он разводит руки в стороны, будто не находит подходящих слов, и от падения на пол его спасает разве что чудо. И Баки. И, блядь, Баки, который запрещает себе двигаться, но всё равно подаётся вперёд, подставляет плечо. Тони продолжает сверкать глазами и пузырить злость в каждом слове и жесте. — Кто, кроме Роджерса, знает о тебе больше, чем я? — он гневно щурится. — Никто. Ясно? Ты не— ты никого не подпустил так близко, а теперь заявляешь… — Между мной и Стивом ничего нет и никогда не было, — Баки фыркает. — С чего ты взял, что мы с тобой — другая история? Тони смеётся — фальшиво, отрывисто. Слишком громко. — Ты, блядь, целовал меня пять минут назад. — Это ты целовал меня. — О, ради всего святого! — он всплескивает руками, даже не замечая, как теряет равновесие, как его снова и снова спасает плечо Баки. Не замечать подобное вошло у него в привычку. — Ты не можешь всерьёз… — А что я могу? Что я, чёрт побери, могу?! — Баки едва не кричит, притягивая его за предплечья, впиваясь взглядом. Они стоят так близко — легко почувствовать, как поднимается грудь на каждом вдохе. — Предложить трахнуться на одну ночь? Это, по-твоему, подходящий вариант, — пальцы сжимаются, оставляя синяки, — для тех, кто якобы... якобы… — Ну, говори, — шипит Тони, сцеживая яд на кончике языка, обличая его в слова. — Для тех, кто якобы влюблён? Хочется целовать его. Целовать в эту самую секунду — и в каждую следующую. — Да, — едва не выплёвывает Баки, продолжая удерживать взгляд глаза в глаза. — Именно так. Им надо остановиться. Притормозить. Это не принесёт ничего, кроме боли. Он заставляет себя разжать пальцы и убрать руки, убедившись, что Тони способен стоять и не падать. — Бесполезный разговор, — Баки выдыхает, проводит ладонью по лицу, — завтра ты о нём пожалеешь. Давай... давай спишем на то, что ты пьян, и закончим этот дерьмовый вечер. — Я почти протрезвел. — Ты на ногах еле держишься. Утром будет стыдно перед Пеппер, а стыд — не то чувство, с которым нужно начинать брак. — Джеймс. — Хватит, Тони, — он тяжело выдыхает, примиряясь с собственным решением. — Хватит, ладно? Давай уложим тебя и просто… закончим всё. Баки ожидает новых препирательств (не то чтобы ему по силу с ними справиться), но спустя несколько секунд Тони кивает: — Окей. Как скажешь. — Он заваливается на кровать, попутно избавляясь от рубашки. Взгляд сам клеится к обнажённой коже, проходит вдоль позвоночника. Хочется коснуться каждого выступа, очертить каждую линию, слегка надавить на поясницу. Поняв, что его снова заносит, Баки бесшумно выдыхает через рот, идёт к шкафу и достаёт запасное покрывало. Он мог бы просыпаться в этой постели. Наблюдать, как Тони спит, слушать бормотание, помогать во время кошмаров. В ванной могли появиться две зубные щетки, а на крючках — дополнительный комплект полотенец. (И пусть это случилось бы не сразу, но случилось бы.) Так легко представить, как комната становится их общей — словно Баки за несколько минут породнился со всеми углами, привык к мебели и свету. Он укрывает Тони, стараясь не думать о том, что Пятница сама может отрегулировать термостат. — Холодное Сердце, принеси таблетки от похмелья, ладно? Они в ванной. Баки не отвечает, но вскоре возвращается с упаковкой и стаканом воды. Он выдавливает две таблетки ему на ладонь и следит, чтобы Тони не захлебнулся, запивая их лёжа. Одеяло уже скинуто на пол, равно как и брюки. Класс. — Спасибо. — Тони падает лицом в подушку, и, когда Баки уже думает, что сейчас самое время уйти, бормочет: — Ты останешься? На несколько секунд повисает тишина. Это… отвратительное чувство. Будто тебе дают то, что ты так долго хотел, но на абсолютно чудовищных условиях. «Эй, мы подарим тебе щенка, но тогда твой отец умрет. Согласен?» — Не лучшая идея. — Давай без нотаций, это фишка Кэпа, — в голосе Тони то ли злость, то ли страх — не разобрать. — Мы сразу же ляжем спать, обещаю. Баки хмурится, упираясь взглядом в тёмный затылок. Чем дольше он молчит, тем ярче ощущается тяжесть в ногах. И в мыслях. И на сердце. — Я не— — Блядь, пожалуйста, окей? Просто— просто останься. Ничего большего. Нужно убраться отсюда. Покачать головой, развернуться и молча выйти — не терять раз за разом то, что не успел обрести. Но Баки, уже вложивший все свои силы в первый отказ, сжимает челюсти, проводит ладонью по лицу, а потом забирается на кровать. Прямо так, в одежде, лишь спихивает на пол кеды вместе с носками. Матрас мягко прогибается под его весом. — Пятница, свет, — командует Тони; все лампы разом выключаются. Он подносит запястье к лицу и щурится от яркости дисплея на часах. Пальцы бегают по маленькому экрану, а потом тот гаснет, и комната окончательно погружается во мрак. Сейчас около двух ночи. На улице немного пасмурно, от окна остро тянет прохладой и свежестью — вот-вот начнётся дождь. Баки замирает на боку, а Тони, немного повозившись, прижимается голой спиной к его груди. Сердце запинается и пускается с удвоенной силой; за сегодня оно побило все рекорды тахикардии. Баки чувствует себя полным придурком, лежа здесь и ничего не делая, когда вся их поза умоляет притянуть Тони к себе. Кончики пальцев почти зудят, а нос щекочет запах шампуня — слишком узнаваемый, клеймящий нейронные цепи. Зрение быстро адаптируется (за счёт сыворотки в том числе), давая понять, насколько близко они друг к другу: нужно лишь слегка податься вперёд, чтобы коснуться затылка губами. Это тяжело. Это, блядь, почти невыносимо: просто не двигаться. Однако вскоре Тони тянется за спину, находит руку Баки и перекидывает её через талию. Их пальцы переплетаются словно сами по себе — так легко и естественно, будто не в первый раз. — Тони, — шепчет Баки, не уверенный, что голос не дрогнет, — зачем ты это делаешь? — Смертникам накануне казни приносят роскошный ужин. Последняя воля, сам понимаешь, — он хрипло смеётся, хотя в этом нет ничего смешного, и поворачивает голову, чтобы их взгляды встретились. — Комплимент дерьмовый, но всё же. — Что ты несёшь? — Я сравнил тебя с классным ужином. — А себя — с приговорённым к смерти. Тебе не кажется, что это важнее? Тони фыркает: — Ты просто не умеешь расставлять акценты. Баки не отвечает: смотрит, как его улыбка, различимая в свете луны, медленно тает, как уголки рта опускаются, а губы сжимаются в линию. Хочется сказать так много и в то же время совсем ничего. Тони отворачивается, просовывает свободную руку под подушку. Они касаются друг друга бёдрами и коленями, их пальцы переплетены у него на животе. Так не должно быть. — Ты останешься, если я усну? — спрашивает Тони. И сразу еле слышно добавляет: — Останься, ладно? «А что насчёт тебя? Ты останешься со мной?» Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: не задавай вопрос, если не готов к ответу. Баки лишь сильнее сжимает пальцы: — Я буду тут. Тони, словно только этого и ждал, вырубается почти сразу: через пару минут его дыхание становится медленным и глубоким. Объятия, одна постель на двоих, ночь за окном — это средоточие того, чего Баки хотел уже несколько месяцев. Может, он как-то не так формулировал запрос в космос или не в ту сторону открывал чакры, но происходящее здесь и сейчас похоже на насмешку. Ему не уснуть, это ясно как божий день. Сердце по-прежнему бьётся слишком часто и мощно — даже интересно, почему кровать до сих пор не трясётся в такт ударам. Баки пялится на затылок и ниже: на шею, на линию плеча. Хочется прижаться губами, но он заставляет себя глубоко вдохнуть. Так ещё хуже. Одеколон, приглушенный запах пота и слабый намёк на гель для душа — Баки знает всё это наизусть, и ни одна деталь до сих пор не приелась. Дело не в самом запахе, а в том, что он означает: Тони где-то рядом. Конкретно сейчас — совсем рядом, прямо в жадных руках Баки, который, как избалованный мальчишка, не может уяснить простое правило: нельзя трогать чужое. Пусть это самое чужое и хочется назвать своим. Баки не может отвечать за Тони, за его поведение и поступки, но может отвечать за себя. Должен отвечать за себя. Потому что— …наверняка есть какая-то крайне важная причина — ещё более важная, чем гордость и принципы — чтобы он почувствовал: сопротивление и жертвы не напрасны. Но о таком опасно думать: слишком велик риск облажаться. Начинается дождь. Баки зарывается носом в волосы Тони и прикрывает глаза. Мерный шум за окном успокаивает, позволяет взять паузу. Нет, проблемы никуда не делись, и боль тоже здесь, прямо под рёбрами, но сейчас… Сейчас ему нужен перерыв, потому что любым чувствам есть предел (любым ли?). Баки прижимает Тони к себе, боясь разбудить. Здесь так уютно — в темноте дождливой ночи, в спальне — одной на двоих. Хочется запомнить этот момент, впитать его. Будто перерыв на войне. Всюду грохот взрывов, паника и неизвестность, а ты прячешься в окопе перед тем, как снова сорваться в бой, поднимаешь голову и вдруг видишь клочок чистого неба. И на несколько секунд нет ничего другого: ни стонов, ни криков, ни выстрелов. Нет крови. Нет боли. Только этот кусочек неба. Только Тони, спящий в его руках. Хочется, чтобы завтра не наступало и ночь длилась вечно, как в петле времени. Баки старается не думать о грядущей свадьбе. Не представлять, как Тони с улыбкой на лице скажет «согласен», поцелует миссис Старк, и они оба улетят куда-нибудь на Мальдивы, где тепло, солнечно и нет никаких влюблённых по уши Джеймсов Барнсов. Что ж, все эти проблемы достанутся завтрашнему Баки. Тони возится во сне, сильнее сжимает пальцы и едва слышно храпит. От него пахнет алкоголем, а ещё он помолвлен, но сейчас оба этих факта не имеют значения. Несмотря на бурю эмоций (или благодаря ей) Баки проваливается в дрёму. Кажется, проходит всего несколько минут, но, когда он открывает глаза, дождь уже кончился, а ночь за окном стала светлее. До рассвета часа полтора. Поначалу Баки не понимает, что его разбудило, но внезапно чувствует вибрацию где-то под рукой. — Чёрт, — бормочет Тони, высвобождая ладонь. Он подносит запястье к лицу, и они оба щурятся от света часов. — Ты поставил будильник? — хрипит Баки низким ото сна голосом. — Зачем так рано? Тони отключает сигнал и зевает в подушку. — Мне надо в ванную, — он выползает из объятий; движения кажутся неуклюжими. — Плохо? Тошнит? — Нет, порядок. — Тёплая рука находит ладонь Баки, слегка сжимает. — Поспи ещё немного, ладно? Я скоро вернусь. Глаза, будто повинуясь просьбе, сразу закрываются. Это всего лишь небольшой ночной эпизод: сейчас Тони справит нужду, а потом снова заберётся в кровать, а Баки будет ворчать, что у него холодные ноги, и втайне наслаждаться наглым смехом. Всё хорошо. Утро просто не наступит. Пока сознание уплывает в грёзы, слух продолжает ловить каждый шорох. Слышно, как шумит вода — слишком долго для мытья рук. Может, Тони всё же тошнит. Не успевает Баки подумать об этом, как появляется новый звук: какое-то жужжание. Бритва? Зубная щетка? Неужели он начал готовиться к свадьбе? Нет, ещё слишком рано. Во всех смыслах этого слова. Баки резко открывает глаза, почувствовав, что сердце ускорило бег. Сонливость как рукой сняло. Да уж, самообман ещё зыбче, чем казалось. Небо за окном совсем серое: такой цвет, что не сразу понимаешь — то ли вечер, то ли утро. Тони продолжает копошиться в ванной, гремит дверцами и выдвижными ящиками. На самом деле звук едва уловим, но кажется подобным выстрелу. Баки замирает, пялясь в окно и прислушиваясь. Он словно заключённый, ожидающий казни, пока палач точит топор. Забавно, что ему пришло на ум то же сравнение, что и Тони. Если оба ощущают себя настолько дерьмово, вряд ли ситуацию можно назвать правильной. Стоило ли им переспать? До дна кошмара падать всё равно недолго. Блядь, о таком лучше не думать, потому что чем дальше, тем слабее принципы, зов морали и прочий нравственный бред. Баки бестолково ёрзает, словно тело нуждается в движении, в разрядке «бей или беги», хотя никаких видимых угроз нет. Он взбирается повыше: садится, упираясь плечами и головой в спинку кровати. Хочется избить грушу или свалить на пробежку — кросс километров в сорок был бы кстати — но он не позволит себе уйти, пока Тони в ванной. В следующую же секунду спальню прорезает полоса света из приоткрытой двери, затем комната погружается в полумрак. — Ты долго. Тони никак это не комментирует, но впивается взглядом и, не прерывая зрительного контакта, забирается на кровать, а потом и вовсе седлает его бёдра. — Что ты де— — Пеппер беременна. Баки замирает с открытым ртом, как последний идиот, но продолжает смотреть на Тони: выискивать в чертах лица малейший намёк на шутку. Намёка нет. Он сглатывает и отводит взгляд. — Ты станешь отцом. — Слова проливаются огнём по горлу, вынуждают грудь гореть. Это даже не вопрос, но Тони всё равно кивает: — Да, стану. Если быть честным с самим собой, примерно этого Баки и ждал. Сочетание «внезапно-срочно-бесповоротно» всегда связано с чьей-то смертью или жизнью. Но ждать не значит быть готовым: хлипкая плотина, удерживающая поток херовых мыслей, прорвалась, и боль вот-вот затопит всё вокруг. Он прикрывает глаза, жмурится до рябых пятен и хрипит: — Это… здорово. Поздравляю. — Джеймс, — Тони обхватывает его подбородок пальцами. — Посмотри на меня. Баки сжимает губы в плотную линию, как капризный ребёнок, и машет головой. Если он увидит его прямо сейчас… Твою мать, Баки не плакал, наверное, уже несколько лет, и это— боже, блядь, это будет чертовски глупо. Он чувствует, как Тони упирается лбом в его лоб. Их носы соприкасаются. Снова. Под веками горячо и влажно, челюсти болят от напряжения, а в горле будто огромный камень. Чужое дыхание отпечатывается на коже, но легче не становится. Тони что-то шепчет, Баки не разбирает слов. Он сдохнет от остановки сердца прямо сейчас, и никакая сыворотка не поможет. Баки ощущает мягкость простыней под ладонями, ощущает Тони на своих ногах, но всё это будто искажается, теряет значение. Он выпадает из реальности, тонет в чем-то громком, тяжёлом. Невыносимом. В груди горит и нечем дышать, руки наливаются свинцом — всё равно что уйти под воду. Он просто не может чувствовать столько. А потом мир вокруг замирает, когда Тони касается его губ своими. В этот раз Баки не медлит: сейчас он утопающий, а Тони — его спасательный круг, и жажда жизни ещё никогда не была так сильна. Баки давит языком на нижнюю губу Тони, затем кусает её, не боясь причинить боль. Руки оживают, поднимаются к бёдрам: пальцы впиваются в голую кожу. Касания становятся быстрее. Яростнее. Они делятся жаром и влагой, пока Тони, прогнувшись, тянет Баки за волосы, заставляя запрокинуть голову. Он нависает над ним: жалит поцелуями, спускается к подбородку и линии челюсти, чтобы вновь вернуться к губам. Баки забывает дышать, словно это не имеет значения: только твёрдые бёдра под его пальцами, только отчаяние в каждом движении и горячая тяжесть в паху. Он сдвигает Тони так, чтобы тот упёрся ягодицами в выпуклость на штанах. Господи, да, наконец-то. Теперь черёд Баки терзать его шею: кусать и втягивать кожу губами, проводить языком по адамову яблоку. — Джеймс, — хрипло выдыхает Тони, выгибаясь под поцелуями снова и снова. — Чёрт, только не оста— «Не останавливайся», — думает Баки. — …не оставляй следы. И всё. И просто, блядь, всё. Слова подобны выстрелу. Он тут же каменеет, касаясь губами горячей, сладкой шеи. Пальцы чуть тянут за волосы на затылке — раз, другой — затем замирают. Баки жмурится до пятен под веками. Хочется сильнее вжаться в Тони, спрятаться в этом уютном уголке от внешнего мира, но он знает, что мыльный пузырь уже лопнул со звонким «бом», и никакие прятки теперь не помогут. Они отодвигаются друг от друга почти синхронно. Он не готов терять эту тяжесть на бёдрах, но Тони, оказывается, не спешит слезать: лишь сильнее сводит ноги, будто боится, что Баки заистерит и уйдёт прямо сейчас. (Это недалеко от истины.) — Слезь, — выходит не грубо, но тихо, почти устало. Если бы его укачивало на эмоциональных качелях, Баки бы уже десять раз выблевал все свои органы. — Нет. Приходится медленно вдохнуть и шумно выдохнуть. — Ты не можешь просто… — он облизывается, ощущая вкус мятной пасты на языке. — Господи, ты чистил зубы? — Только сейчас Баки в полной мере понимает, что Тони выглядит куда свежее, чем пару часов назад, а ещё абсолютно трезвым, хотя прошло мало времени, чтобы опьянение сошло на нет. — Ты… готовился? Ты для этого, блядь, завёл будильник? — Я ставил будильник, чтобы мы могли поговорить, — отвечает тот, выделяя последнее слово. А потом чуть склоняет голову набок и ухмыляется: — Хотя не буду врать: нынешний расклад меня тоже устраивает. Баки качает головой и проводит руками по лицу. — Рад, что у тебя остались силы на шутки, когда мы оба в полном дерьме. Это идиотская шпилька. Тони всегда реагирует так — смеётся, когда ему хреново, чтобы окружающие злились ещё сильнее. Самоненависти ведь недостаточно: слишком часто употреблял, уже не торкает. — Послушай, — голос Тони становится серьёзным и тихим, — нам действительно нужно поговорить на трезвую голову. — Он вдруг фыркает: — Нанотехнологии, клонирование людей, робототехника? Пф-ф, современные антипохмельные — вот главное достижение двадцать первого века. Баки молчит, избегая смотреть ему в лицо, и никак не реагирует на шутку. У каждого свои защитные реакции, да, но если он понимает стратегии Тони, то это ещё не значит, что он хочет их поддерживать. — Прости меня, — говорит Тони вновь серьёзным голосом. — Прости, что втянул тебя в это. Чёрт, знаю, ты можешь не верить, но мне правда жаль, что... — Всё нормально, — Баки перебивает его, хотя и не собирался. И всё очень далеко от нормы, но в груди слишком горячо, а к горлу подбирается ком, поэтому лучше прекратить поток извинений. — Мы вовремя остановились и… в общем, ничего непоправимого. Враньё, враньё, сплошное враньё. Да, они не переспали, но даже этих касаний, этих поцелуев хватит, чтобы Баки подыхал всякий раз, увидев его с Пеппер. Только вот они уже взрослые люди, а у взрослых драмы чаще всего тихие — с улыбкой на лице, приправленные этикетом. — Думаешь, я извиняюсь за это? — Тони слегка двигает бёдрами, задевая ширинку Баки. Благо хоть стояк уже упал. — Знаешь, если бы ты не был таким принципиальным, мы бы разговаривали уже голыми и перепачканными спермой. Возможно, не один раз. — Блядь, Тони, это не то, над чем стоит шутить. — Это не шутка. — Он шумно выдыхает. — Послушай, Джеймс, мне давно не пятнадцать: я могу отдавать отчёт всем своим действиям, даже если творю полную дичь, и я действительно знаю, чего хочу. — Изменять? — Я уже изменяю, — Тони фальшиво усмехается. — Не Пеппер, так самому себе. Баки качает головой: — Это не оправдывает того, что мы делаем. Боже, да ты пять минут назад упирался задницей в мой член, а сейчас говоришь... — Я знаю, я знаю, ясно? Ты хочешь услышать, что всё иначе: что я раскаиваюсь, сожалею, и нам не следовало начинать, так? — он придвигается, ноздри раздуваются от ярости: — Да только я ни хрена не сожалею, окей? Ты человек принципов, а всё это — моё дерьмо, но я в нём хотя бы честен. Правда в том, что я, блядь, не жалею, и, если бы мог отмотать сегодняшний вечер назад, всё равно поступил бы также. Они сверлят друг друга взглядами. За окном становится светлее и светлее: близится рассвет; доносится едва уловимый шум первых машин. Через несколько часов у Тони будет свадьба, а он сидит тут и пытается убедить Баки в своём здравомыслии. Просто… просто блеск. — Дело в браке? — Баки заставляет себя расслабиться, не выглядеть атакующим. — Ты боишься? Это нормально, не надо делать вид, что... — Дело в тебе. Он хмурится, сбитый с толку. — Это не страх перед женитьбой или отцовством или хер знает чем ещё. Это… это ты, понимаешь? Больше, чем секс. — Сказав это, Тони кривится так, будто у него аллергия на искренность и вот-вот начнется отёк Квинке. Повисает пауза, Баки не торопится разбавлять тишину. Ему нечего на это ответить, потому что внутри пусто, но в то же время — сплошной бедлам. — Я не могу просить тебя поверить мне, — Тони проводит рукой по лицу; он больше не выглядит бодрым и свежим. — Но я просто— я хотел, чтобы ты знал: то, что происходит сейчас… Я куда меньше предал Пеппер, чем тебя. Мне не хватило— чёрт, да я просто струсил, не смог сказать сразу всё, как есть. И не сказал самого главного. Теперь это, наверное, не имеет никакого значения, но… — он смотрит Баки прямо в глаза: — Я влюбился в тебя, как последний придурок. И каждый этот грёбаный месяц был лучше предыдущих, потому что рядом был ты. Слова проникают прямо под кожу. Баки и хотел бы не чувствовать этого, не замирать, как юнец, впервые пригласивший девчонку на танцы, но он не в силах остановить шквал эмоций. Они никогда не говорили напрямую — по крайней мере, не так. Надо же: думать, что знаешь, и знать наверняка — совершенно разные вещи. Они продолжают изучать друг друга взглядами. Хочется коснуться Тони, притянуть в объятия, поцеловать, потому что именно так люди реагируют на признания, но это совершенно не их случай. Даже на пародию не тянет. — Блядь, — Баки хрипло смеётся, чувствуя, как подступают слёзы. Приходится запрокинуть голову и уставиться в потолок. Убедившись, что угроза миновала, он снова смотрит на Тони: — Ты не можешь говорить такое, а потом идти к алтарю, как ни в чём не бывало. Тони тихо хмыкает: — Предпочел бы неведение? — Я предпочел бы это, — Баки окидывает взглядом пространство между ними. — Ты, я, эта кровать. Сегодня, завтра и ещё чёрт знает сколько времени. — Я не могу поступить так с ней. — А со мной, значит, можешь? Тони кривится. Боже, он продолжает сидеть на бёдрах Баки, будучи одетым в одни лишь трусы, и вести разговоры о своей беременной невесте. В какой конкретный момент они повернули не туда, чтобы в итоге оказаться здесь, в этом пиздеце? — Не передёргивай, ладно? Джеймс, я— мы не планировали этого. Мы расстались. — Баки хмыкает и отворачивается, но Тони тут же берёт его за подбородок и возвращает зрительный контакт. — Я не вру тебе, слышишь? Мы расстались. И уже после Пеппер сказала мне, что ходила к врачу. Чёрт, я был в секунде от того, чтобы поцеловать тебя. — Он отпускает его подбородок, ладонь ложится Баки на живот. — Но она звонила по срочному каналу, а это означало что-то важное. На прошлой неделе. Да, Баки прекрасно это помнит. А если бы и не помнил, нетрудно сложить два и два. — Брак по залёту никогда не был моей целью. Равно как и целью Пеппер. Но пару лет назад, когда всё было хоро— когда всё было более-менее, мы разговаривали о ребёнке. И сейчас, когда это случилось… — Тони переводит взгляд к окну. — Нам уже не по двадцать, Джеймс. Мне и Пеппер. Она не станет рисковать этим шансом. Ненадолго повисает тишина. — Но что насчёт тебя? Пеппер хочет этого ребёнка, да, я понял. А… ты? Тони поджимает губы и по-прежнему не смотрит на него. Иногда отсутствие ответа это сам по себе ответ. — Из меня выйдет хреновый отец, да? — тихо спрашивает он. Настолько тихо, что Баки не расслышал бы, если бы не сыворотка. — Чт— нет, это не так. — В груди снова разгорается знакомый огонёк: желание защитить Тони от кого угодно (прежде всего — от него самого). — Ты будешь классным папой, поверь мне. Тот лишь хрипло смеётся: — У тебя нет ни одной причины так думать. Есть. Баки собирается с духом и ныряет как в омут: — Знаешь, я не влюбляюсь в придурков, так что… Тони поворачивает голову так резко, что это выглядит почти комично, если в их ситуации хоть что-то может быть, блядь, комичным. Они опять смотрят друг на друга. За последнюю неделю Баки успел соскучиться по этому контакту глаз. Боже, да по любому контакту. — Я хочу быть лучше, чем Говард. Хочу дать этому ребёнку всё, понимаешь? Нормальную семью. — Ценой своего счастья? — Баки прикусывает язык. — Я не… слушай, я не имел в виду именно себя, это… — он затыкается под внимательным взглядом Тони. — Нет, ты всё правильно сказал, — говорит тот надломлено. А потом вдруг смеётся и задирает голову к потолку. Баки не выдерживает, слова вырываются против его воли: — Ты совершаешь ошибку. Чёрт, дело даже не в нас, дело… дело в тебе, понимаешь? Такие жертвы не заканчиваются хорошо. Ни для кого. — Если бы всё было так просто, — отвечает Тони сипло, и Баки старательно не замечает, как он проводит тыльной стороной ладони возле глаз. — Так объясни мне, в чём сложность, — в голосе прорезается злость. — Почему нельзя растить ребёнка без этих жертв, без брака? Муж и отец — это разные, блядь, роли. Его пальцы сжимаются на бёдрах Тони, заставляя того опустить голову и посмотреть на Баки. — Мы не в Диснее, Джеймс. У людей всё куда сложнее, чем у героев сказок, где все проблемы исчезают сами по себе. — Он кладёт руки поверх пальцев Баки, слегка сжимает. — Представь, что ты злишься на родителей и говоришь «я никогда не буду таким», а потом… потом вырастаешь эгоистичным куском дерьма, который пользуется чувствами тех, кто рядом. Говоришь «никогда не упаду на дно» — и просыпаешься хер пойми где, с болью во всём теле, потому что обдолбался коксом. А все «не совру, не предам, не обижу» нарушаешь практически сразу, — его голос полон тихой ярости и злости на себя. — Потому что это именно, что делают люди, ясно? Становятся теми, кем обещали себе не быть. Баки ослабляет хватку и переворачивает ладонь, чтобы их пальцы переплелись. Тони, помедлив, отвечает на его жест. — Я просто хочу поступить правильно, Джеймс. Хотя бы раз в своей грёбаной жизни. — Он вдруг невесело хмыкает: — Но посмотри на нас: сидим тут, держимся за руки. Я изливаю тебе душу, пока моя беременная невеста спит у себя дома. А пару часов назад я пытался втянуть тебя во всё это… ещё сильнее, ещё хуже, чем сейчас. О какой правильности вообще, блядь, может идти речь. — Эй… — Нет, — Тони качает головой. — Нет, от меня снова одни проблемы, Говард был прав, — он отталкивается, чтобы слезть с бёдер Баки, а потом и с кровати. — Я не пытаюсь сказать, что Говард был прав во всём. Но в этом… в этом он был. Тони подходит к раскрытому окну, упирается локтями в раму и высовывает голову наружу. Баки следует за ним: замирает на расстоянии пары сантиметров, отмечая, как он дрожит. Нестерпимо хочется курить. — Сколько у тебя было «я никогда не»? — тихо спрашивает Тони, продолжая смотреть на город. Я никогда не дам Ребекку в обиду. Я никогда не влюблюсь в парня. Я никогда не убью человека. И дело ведь не только в Зимнем. Баки убивал людей, и плевать, что шла война: эти солдаты оставались парнями, которых дома ждали сёстры, матери и жёны. Цель не оправдывает средства: убийство — за деньги, власть или родину — всё равно остаётся убийством. — Много, — отвечает Баки и мысленно добавляет: «Куда больше, чем я готов признать». Он подходит ещё ближе, чтобы прижаться к спине Тони. Кожа совсем холодная. — Ты замёрз. Давай вернёмся в постель. Как это звучит, боже… Он многое бы отдал, чтобы говорить такое каждый день. Тони оборачивается через плечо, смотрит на Баки внимательным взглядом. — Ты останешься? Мне показалось, ты захочешь уйти прямо сейчас. Он измотан. Он чертовски устал и не хочет думать, чувствовать и анализировать, поэтому без каких-либо объяснений подаётся вперёд: оставляет лёгкий поцелуй на губах Тони. Никакой страсти и напора, лишь прикосновение, означающее «я здесь», «я с тобой». — Если у на— у тебя осталось время перед свадьбой, лучше постараться уснуть. Я буду рядом. Баки не смог бы уйти — он знал это ещё в тот момент, когда Тони подсел к нему накануне вечером (впервые за грёбаную неделю тишины и боли). Но иллюзия контроля слишком соблазнительна, чтобы от неё отказаться. Как и любая другая иллюзия. Они забираются на кровать, но в этот раз Тони поднимает с пола одеяло и укрывает их обоих едва не с головой. Они снова лежат на боку. — Так и знал, что ты маленькая ложечка, — фыркает Баки, потому что не осталось сил ни на что, кроме шуток. Тони не отвечает, но сильнее вжимается в его грудь своей спиной, а потом подтягивает руку Баки повыше и мягко целует в ладонь. От этого простого касания мурашек ничуть не меньше, чем от их несостоявшегося родео. Потому что как минимум в одном Тони прав: это больше, чем секс. И именно поэтому Баки не может смолчать. — Послушай, — говорит он, придвинувшись так, чтобы шептать Тони на ухо. Тот сразу же замирает и напрягается. — Я был честен, когда сказал, что дело не только в нас. Даже если ты разочаруешься во мне и решишь выставить из Башни, я просто хочу, чтобы ты знал: семья не должна строиться на таких жертвах. И твой ребёнок вряд ли обрадуется, когда вырастет и поймет, какой ценой ему достались мама и папа, живущие не в разных домах, а в одном. — Но он или она заслуживает счастья, Джеймс. — Равно как и ты. И я— я пойму, если это счастье ты найдёшь не со мной. Главное, чтобы в результате ты его действительно нашёл. — Это то, чего ты хочешь? — усмехается Тони, оборачиваясь через плечо, чтобы встретиться взглядами. — Чтобы я был счастлив? — Да. — Даже если не с тобой. — Ну, — Баки хмыкает, стараясь не обращать внимания на боль в груди, — не стану врать: мне всё равно будет хреново, но я… Я имею в виду, если тебе плохо со мной и никакие наши усилия этого не изменят, я скорее отпущу тебя, чем буду смотреть, как ты мучаешься. Чувство долга — это медвежья услуга, Тони. Тот смотрит на Баки ещё несколько секунд, а потом качает головой: — Не знаю, где ты так крупно накосячил в прошлой жизни, чтобы влюбиться в меня, — он подаётся вперед, замирая возле губ Баки, — но я буду треплом, если скажу, что мне жаль. Этот поцелуй такой же мягкий, как и предыдущий: не про вожделение, но про близость, лишь немного больше губ и языка. Пара секунд — и они отстраняются друг от друга, возвращаются в прежнюю позу. Тишина кажется уютной, а запах шампуня Тони навевает мысли о доме. — Джеймс? — раздаётся едва слышно. — Да? — Я не могу обещать, что всё изменится. Такие вещи— я имею в виду, такое нельзя решить после одного разговора, где мы оба едва не довели друг друга до соплей. — Я знаю. Просто прошу тебя хотя бы подумать об этом. — Сердце вновь бьётся быстрее, хотя ничего нового Баки не сказал. — Хорошо? Тони молчит пару секунду, затем кивает: — Безусловно. Баки не знает, каким будет решение, и не может чего-то требовать. Всё, что он может — согласиться на эти условия или нет. Этот выбор Баки уже сделал, когда не позволил им обоим зайти ещё дальше. Остальное… зависит от Тони, ведь это его жизнь, его брак и его ребёнок. На второй чаше весов слишком многое. Но надежда умирает последней. Поэтому Баки лежит, пялясь в светлеющее небо за окном и поглаживая Тони по груди, и представляет, как тот ответит «нет, не согласен» во время церемонии. Шок на лицах, священник в недоумении, журналисты едва не вываливаются из кустов, в которых сидели в засаде… Бред. Тони не поступил бы так с Пеппер. Он пришёл бы к ней утром, до начала шумихи, взял бы за руку и сказал… Баки не знает, что. Но напади какой-нибудь злодей на город, и говорить ничего бы не пришлось: свадьбу бы отменили. «Быстрее, нет времени объяснять, галактика в опасности!» — всё в таком духе. И желательно, чтобы злодей был не слишком умелым и кровожадным, и чтобы никто не пострадал. Мечты Баки слишком наивны, но с ними хотя бы легче. Поэтому он погружается в мысли, целуя Тони в макушку (тот дышит медленно и глубоко — всё-таки уснул), и надеется, что утро не наступит. Порой так случается, когда ты любишь. И даже когда любят тебя.