Сказка о том, как храбрый герой одолел великого Ледяного Дракона

Чудом дотянувшись до выступа скалы, Герою пришлось собрать все оставшиеся силы, чтобы сцепить коченеющие в перчатках пальцы вокруг скользкого камня и затащить себя на ровную, покрытую тонким слоем снега поверхность. Он позволил себе лишь несколько мгновений пролежать на спине, тяжело заглатывая болезненно скручивающий лёгкие воздух и чувствуя, как выходящий изо рта пар тут же оседает на лице инеевыми хрусталиками. Перед ним, сквозь разливающиеся густым молоком облака, едва проглядывали очертания солнца, но даже у светила не было власти в горах Вечного Льда: месте, где по легенде обрела свою силу сама Царица, и наказом которой там, в самом сердце горы, был выкован первый Глаз Бога. Острые клыки скал обрамляли вершину, на которую с таким трудом забрался Герой, рвали точеными снежными макушками небеса и своим видом напоминали когти Ледяного Дракона: грозного противника, встречи с которым даже наихрабрейший из жителей Снежной, осмелившийся бросить чудовищу вызов, в глубине души хотел бы избежать. Герой вовсе не считал себя смелым: скорее заложником обстоятельств. Да и как можно было всецело считаться отважным воином, не имея Глаза Бога? Уж сколько напастей пережил он по дороге в логово монстра, сколько раз погибель уже алела кровавой полоской заката на горизонте, но, видимо, архонты так и не сочли его желание избавить свою деревню от гнёта дракона достаточным для того, чтобы помочь ему в пути своим божественным даром. Может, кто-то другой был создан для этого приключения, другому Герою из другого края страны суждено было победить обитателя неприступных гор, веками терроризирующего народ. Сколько их таких уже приходило сюда, дерзких и самоуверенных, находивших здесь лишь место в братской могиле? Но Снежная взращивает людей отчаянных, не умеющих идти на попятную. Если решил — иди до конца, пускай и ценой жизни. Другим в таком суровом краю не выжить. Долг привёл в этот день Героя к логову легендарного монстра, и коли ему суждено положить свою жизнь на общий алтарь к своим предшественникам, то так тому и быть. В тот момент он практически осязал спящего в пещере зверя, отголоски дыхания которого парализующими ледяными иголками, казалось, способны были проткнуть вены. Крепче сжав рукоять своего верного меча, чтобы лишний раз удостовериться в реальности его существования, Герой одним рывком поднялся на ноги и повернулся на ослепляюще чёрный мрак в глубине скалы, в которой таилась его судьба… — Так, погоди, Аякс, у нас клюёт. Ну-ка… Крупный рыжебородый мужчина, азартно потирая ладони в утеплённых рукавицах, подскочил на камне, который, благодаря постеленной поверх меховой накидке, служил ему вполне сносным седалищем последние полтора часа. Заливисто гогоча, он радостно стянул зубами правую варежку и, не глядя откинув её в близлежащий сугроб, наклонился к одной из трёх прорубленных лунок, удочка в которой начала характерно подёргиваться. — Смотри, как леску заводит! На твою наживку между прочим, молодчина, сынок! Голосистый мужчина обращался к мальчишке, укутанному с ног до головы так, что из-под щёлочки между шапкой из лисьей шкурки и высоким воротом шубы, несколько раз обмотанным шарфом, выглядывали разве что ясные, искрящие любопытством синие глаза. Когда мальчик родился, принимающая роды повитуха сказала, что таким удивительным оттенком их мог наделить лишь Властитель моря — легендарный кит исполинских размеров, по поверьям жителей Снежной покровительствующий храбрым путешественникам, бороздящим просторы испещрённых льдинами вод. Именно к его милости денно и нощно взывали оставленные на берегу женщины, когда мужчины уходили на долгие месяцы в открытое море, чтобы прокормить свои деревни, будущее которых всецело зависело от сезонного улова. Если уж божество оказало новорождённому такую благосклонность, его обязательно должна была ожидать судьба неординарная, достойная воспевания в сказаниях следующих поколений. Малыша символически нарекли Аяксом — древним, давно забытым именем, которое вычитали когда-то его родители в одной из книг. На староснежном диалекте это означало что-то вроде «рассекающий волны» — сильный оберег на всю жизнь, достойный избранного воина. С нетерпением, то и дело приподнимая сползающую на лоб шапку, слишком большую для детской головы, мальчуган тут же перестал бить игрушечным деревянным клинком по успевшему заледенеть на морозе снеговику и кинулся к мужчине, полностью сосредоточившемуся на проруби. Аякс лёг на живот, совсем вплотную приблизился к зияющей во льду дыре и начал тщетно вглядываться в густую от количества мокрого снега воду. Из родной деревни Морепесок они ушли ещё до первых лучей солнца, и бесконечные часы спустя ребёнку не терпелось увидеть плоды их стараний. На самом деле была причина, почему среди всей оравы детей в доме Аякса лишь он исправно ходил с главой семейства на рыбалку. Причина, всегда скрашивавшая время ожидания улова — сказки, которые рассказывал ему отец, пока малыш браво сражался на мече с близлежащими заиндевевшими деревьями и горами снега. Любимой историей оставалась та, в которой Герою предстояло столкнуться с ужаснейшим Драконом — бичом всей Снежной. Аякс каждый раз слушал её как первый: с придыханием, попутно заворожённо разглядывая в окружавшем их кольце горной гряды следы той самой пещеры, куда отринув страх вошёл когда-то Герой. Вдохновившись его похождениями, мальчик попросил сострогать ему такой же меч, чтобы однажды доказать свою доблесть в не менее достойном поединке, и с тех пор игрушечное оружие из рук выпускал разве что в глубоком сне. Но никто и не подозревал, что в сердце ребёнка таилась правда гораздо более очевидная и прозаичная, чем желание соответствовать воину из былин. Явственнее было опасение ему не соответствовать. Поэтому Аякс постоянно прокручивал эту историю в голове, просил отца рассказывать её снова и снова: чтобы убедиться, что конец этого сказания не изменится, чудище будет повержено, а Герой спасён. И к несчастью, ночами живое воображение мальчишки всё же рисовало челюсти Ледяного Дракона, смыкающиеся вокруг его шеи, как бы отчаянно тот ни пытался монстра сразить. Даже сейчас, выискивая в проруби признаки попавшейся на крючок рыбы, Аякс задержал дыхание, потому что в бликах воды отражался насмехающийся над ним оскал острых драконьих клыков. Его же отец, тем временем, начал интенсивно водить удочкой, создавая колебание для наживки, параллельно поучая мальчугана: — Так рыба подумает, что поймала себе хороший обед. Ну а мы поймаем её. Попробуешь? — мужчина подвинулся, приглашая Аякса взять удилище в свои руки. Через 10 минут под чутким контролем родителя на льду беспомощно бился средних размеров снежный странник, пусто таращась одним мутным глазом в пепельно-серое северное небо. Бородатый великан закинул улов в специально подготовленную плетёную корзину к остальным неудачливым рыбинам и поощрительно хлопнул по плечу и так распирающего от довольства сына: — Отлично сработано, Аякс. Можем возвращаться в Морепесок. Представляешь, как обрадуется мама, когда увидит, сколько ухи сможет нам наварить? Давай только палатку соберём. Пока мужчина выдёргивал из земли колья, которыми была прибита к земле их временная стоянка, Аякс усердно затаптывал ногами костёр, украдкой посматривая за отцом: — Пап? — М? — История про Героя… Ты не закончил. Бородач выпрямился, насмешливо указав на ребёнка кончиком колышка: — Ты столько раз её слушал, что уже знаешь её лучше меня. — Да, но мне просто интересно… — нервным движением Аякс снова приподнял слезающую на глаза шляпу, — Герой, он… Как он победил даже без Глаза Бога? Повременив лишь долю секунды его отец серьёзным тоном ответил: — Потому что когда знаешь за что сражаешься, то побеждаешь, Аякс. Ну что, пойдём наконец домой, или решил стать новым снеговиком для Тони?

* * *

В прорубленное отверстие во льду Тарталья уже многие годы смотрел без тени страха. Слишком много воды утекло. Ухмыльнувшись краешком губы этой иронии, парень уверенно покрутил на себя катушку последний раз: из-под густой ледяной кашицы на поверхность вылетела мелкая горькая рыба фугу. Недовольно цокнув языком Тарталья присел перед ней на корточки, склонил голову вбок и скептически протянул: — Ну и что мне с тобой делать, рыбёшка? Не годишься ты для добычи, достойной Предвестника. Не став мучить животное, одним выверенным движением выходец Снежной подтолкнул его обратно к проруби: — Не повезло же тебе родиться на Драконьем Хребте. Если бы росла на моей Родине, то обязательно стала бы крупной и сильной, и сослужила бы мне хорошую службу. Уж явно полезнее, чем эти недоноски-новобранцы. Тарталья задумчиво проводил растворяющиеся в глади озера очертания рыбы. До чего он докатился: предпочитает говорить с уловом, потому что изнывает со скуки, связанный оковами службы среди снегов Виндагнира. Кучку прибывших из Снежной Фатуи, только присягнувших Царице на верность и службу до гроба, Пульчинелла поручил лично Одиннадцатому. Впрочем, Тарталья признавал, что в том была несокрушимая логичность: лучше во всём Тейвате никто не мог бы натренировать кучку преисполненных патриотизма и самоуверенности вчерашних подростков. С тех пор как он сам получил Глаз Порчи, ряды армии Снежной заметно пополнились молодыми авантюристами, вдохновившимися примером мальчишки, снискавшего славу безжалостного воина на полях сражений. Сперва Аяксу это очень льстило: он возгордился от навалившейся популярности, знал, что равных ему так и не найдётся, а в случае, если достойный противник всё же появится, несокрушимые амбиции и воля Одиннадцатого Предвестника довершат дело. Он любил крутиться в солдатских кругах, много позёрствовал и нарывался на любой бой от кулачного до того, где на кон ставилась уже жизнь. И всякий раз мальчик, настоящее имя которого мать каждую ночь ласково перебирала на губах, бормоча молитвы архонтам, поднимался, обезумевший от количества чужой крови на своей коже, и ждал нового поединка от самых безрассудных соотечественников. Снова и снова играя со смертью, Тарталья видел себя балансирующим на краю Бездны, в которую ему в детстве предназначено было упасть и перевернуть свою жизнь. Только теперь он действительно брал контроль в свои руки, и от подобной власти захватывало дух. Так было, пока в одном из походов на границе с Фонтейном, когда Чайльду едва минуло 18, его отряд не встретился на общую ночёвку с группой Фатуи, перевозящей в Снежную солидную вереницу телег, доверху забитых украденными наработками причудливых механизмов. У костра к нему робко подсел совсем ещё ребёнок, Тарталья не дал бы ему и 14, и, запинаясь от волнения, начал обливать того словами восхищения мощнее всех водопадов региона, в котором они находились. Малолетнего новобранца звали Гриша — он не прослужил в армии Снежной и месяца. Щёки, которые не спасали даже веснушки, удручающе сероватого оттенка, впалые: он явно был родом из одной из множества бедствующих деревень Снежной, ещё не успел наесть упущенное, и великоватая форма Фатуи предательски свисала мешком с угловатого подростка. Как и многие, он пошёл служить Царице, услышав рассказы о некоем Чайльде, преклонившем перед ней колено ещё до совершеннолетия. — Я обязательно стану как вы, господин Тарталья, и однажды мы с вами сразимся рука об руку, это моя самая большая мечта! Получу Глаз Порчи, чтобы прославить Царицу, и… Дальше Одиннадцатый не слушал. «Ну что ты можешь ей предложить, наивное ты дитя?», — думал Тарталья, отрешённо ковыряя палкой потухающие в костре дровяные угольки. На рассвете отряды разошлись в противоположные стороны, и когда после недельной вылазки Предвестник по той же дороге возвращался обратно, то один из членов его группы, идущий впереди, издал предупредительный свист: на обочине вырисовывалось несколько перевёрнутых знакомых повозок с разбросанными повсюду мелкими деталями механизмов. Этим не ограничилось: отряд Тартальи увидел несколько характерно пахнущих трупов, что указывало на то, что они лежат тут практически с момента, как они попрощались друг с другом на той неделе. — Пойдёмте, командир, смеркается— прикрывая лицо рукавом с отвращением процедил Чайльду один из сослуживцев, — нечего тут смотреть, наверное, наткнулись на похитителей сокровищ или хиличурлов. У нас тоже нет времени их хоронить. Тарталья, и носом не поведя, стоял прямо над телом подростка, неестественно распластанного по земле. Грудная клетка юноши была пробита чем-то тяжёлым, наверное, топором хиличурла или булавой разбойника. Правая рука Гриши едва доставала до упавшего в траву меча: хотя бы успел вытащить оружие из ножен. Почему так нелепо и бессмысленно? Почему его покрытые белёсой пеленой небытия зрачки прожигают в остатках души Тартальи вопрос, за что он сейчас лежит здесь, покинутый теми, в кого он верил больше жизни? Не потому ли, что он слишком верил в Одиннадцатого Предвестника? Или потому что Тарталья сам упивался этим образом? Глупый мальчишка, сам виноват. Кому Чайльд это говорил, себе или Грише, он прояснять не хотел. Ночью, когда его отряд спал, он сбежал из раскинутого ночлега, прихватив с собой лопату, вернулся на место происшествия и выкопал для Гриши могилу. Воткнул вместо надгробия меч мальчика, и молча просидел там почти до самого утра. После этого происшествия случайные драки с однополчанами Тарталья не провоцировал, ровно как и перестал лишний раз крутиться среди Фатуи, предпочитая уединение очередным похвалам от воодушевлённых юнцов, которых пример его карьеры с высокой вероятностью загонит в могилу. Слишком часто вместо открытых, радостных лиц, смотрящих на него как на цирковую собачку в ожидании трюка, он видел перекошенное от осознания неминуемого конца лицо Гриши. Так что единственный плюс этой работы на Драконьем Хребте — хоть какая-то схожесть со Снежной, и возможность воссоздать походы на рыбалку с отцом. Кстати об отце: надо будет узнать у Тони, как там дела с его кашлем. Напрямую с ним Тарталья почти не разговаривал, и абсолютно родителя не винил. Парень понимал, сколько пережил в Морепеске с ним папа, вытягивая его из очередной потасовки, после которой всей семье грозил позорный переезд из локальной общины. Но Чайльд никак не мог сдержать ту жажду к беспорядку и хаосу, что мучила его с уроков, что он получил в Бездне, и даже ужас в глазах отца не служил достаточной причиной к тому, чтобы взять себя в руки. Будущий Предвестник добровольно пошёл в армию, понимая, что иначе совершит непоправимую ошибку и обречёт всю семью на вечные скитания в поисках места, где им не будет отказано в крыше над головой. Если сеять раздор, то по крайней мере с официального разрешения государства. Да, для Аякса, деревенского свободолюбивого мальчишки, это было сродни каторжной ссылке: военная служба сковывала его безграничные возможности, но при этом для Тартальи, генерала Царицы, она была единственным путём к тому, чтобы направить течение своей судьбы в правильное русло. Когда юноша принёс присягу, и ему вручили маску-символ Фатуи, означающую отрешение от прошлой жизни, он не стал надевать её на лицо: насмешливо говорил, что оно слишком хорошо, чтобы его скрывать, но на самом деле решил, что всё же сохранит частичку Аякса, чтобы помнить, за что сражается. Те слова отца он усвоил навсегда. И Чайльд готов был вытерпеть любую случайно мелькнувшую искру боязни его новой ипостаси в глазах родителей, лишь бы и дальше наблюдать, как принятые им решения обеспечивают их благополучие. А сейчас, перебросив удочку через плечо, и другой рукой держа ведро с тем небольшим количеством рыбы, которое всё-таки удалось выловить, Тарталья неспешно шёл к базе для новичков, который они разбили на склоне у Ущелья спящего дракона, и насвистывал незатейливую мелодию. Дело близилось к закату, и ему не терпелось уединиться в своём шатре и побыстрее закончить дела с отчётами, которые нужно было отослать в столицу, чтобы как можно скорее написать очередное письмо сестре. В этой переписке, зачастую уходившую в один конец из-за постоянных перемещений Тартальи по континенту, он видел некую успокаивающую стабильность и напоминание, что у него всё ещё есть настоящий дом, что очень легко забывалось в бесконечном калейдоскопе лагерной жизни. На подходе к стоянке Чайльд замедлил шаг, наблюдая, как к нему мелкой трусцой семенит Новак — старший лейтенант, приставленный к Предвестнику в качестве помощника на месте тренировок. Тарталья частенько оставлял его за главного, пока сам уходил «по особо важным поручениям». — Мой господин, — запыхавшийся под тяжестью доспехов Новак выпрямился по стойке смирно и почтительно кивнул, — как рыбалка? — На ужин парочке отличившихся бойцов хватит, — Тарталья, не переставая идти, обошёл своего лейтенанта и лениво покачал ведро с уловом на одном указательном пальце, — В чём дело? Почему бежал? — У нас пленник, господин Предвестник. Чайльд резко остановился и обернулся на собеседника: — Вот как? А я что вам говорил про пленников? — Не брать их, сэр. — А почему, помнишь? — Лишнее внимание к отряду с новичками ни к чему, сэр. — Так почему ослушались? Ты смотри у меня, — Тарталья мягко положил кончик удочки Новаку на плечо, будто посвящал того в рыцари, и холодно, вкрадчиво сказал — Я же удочкой могу драться не хуже кинжалов. Оно тебе надо? Конечно Предвестник не собирался никого бить, просто захотелось лишний раз повеселить себя ошарашенным видом мужчины, старше него самого как минимум вдвое. Новак, пытаясь не забыть основы речи, на одном выдохе протараторил: — Это не обычный пленник, господин. Люба и Младан утром были на вылазке у Окрестностей погребённой столицы, и эта мелкая штука вылетела на них сама и начала колотить, говорят, не умолкала ни на секунду, всё пищала и пищала, хорошо что хоть хиличурлов в округе не было. Они её уложили и привезли сюда. Сидит в клетке и потешает народ своей болтовнёй, когда мы ей кляп вытаскиваем. Тарталья закатил глаза: — А, понятно, и Люба с Младаном возгордились, что на пару уложили какого-то местного попугая? — Сэр, я много чего повидал, и точно могу сказать, что поймали не птицу. Оно похоже на маленького человечка, только летающего. Мечется по клетке и постоянно просит есть. Парень, снова обогнавший Новака, на этот раз останавливаться не стал и, начав о кое-чём подозревать, позволил себе секундное молчание, чтобы сохранить маску безразличия. Если в лапы Фатуи попала именно та добыча, о которой подумал Тарталья, то эта ночь обещает быть крайне интересной и непредсказуемой. — Как увлекательно. Стоило мне вас на полдня оставить, и у вас, шайки лоботрясов, появляется левитирующий вечно-голодный шут. И что теперь с ним делать? У нас и так проблема с пропитанием, а если за ним кто-то придёт, и разгромит вас всех к чертям, не подумали? А мне потом отчитываться за вашу глупость. — Да что станется с этой малявки? А нам хоть какое-то развлечение. — Тогда это под вашу ответственность, старший лейтенант. — Так точно, мой генерал. Чайльду не было нужды подходить к самодельной, наспех сделанной деревянной клетке, чтобы удостовериться в своей правоте: тонюсенький писк Паймон донёсся до него уже на окраине базы Фатуи. Ничем не выдавая своей заинтригованности, Предвестник передал ведро с рыбой дежурному по полевой кухне, и кивнул в сторону клетки: — Будет так дальше пищать, прикажу её подать на ужин. Разберитесь с шумом. В голове его уже крутилась тысяча вопросов относительно того, что должно было произойти, чтобы Паймон оставила свою Путешественницу и сдалась в плен. Стратегия? Хотят выведать секреты изнутри? Люмин ждёт ночи, чтобы атаковать? Но ей и так ничего не стоило заявиться сюда хоть среди бела дня и забрать то, что ей было необходимо. Хотя что вообще нужно знаменитой страннице в захолустном лагере новобранцев? Он? Нет, последний вопрос Тарталья сразу отмёл. Хотя в последнюю их встречу после совместных похождений с Тевкром они распрощались на дружеской ноте, то было скорее формальностью: он чувствовал, что Люмин всё так же не доверяет ему, да и он сам не хотел лишний раз сближаться с необычной знакомой и выходить на дальнейший контакт. Светловолосая девушка с янтарно-медовыми глазами вызывала в нём эмоции давно похороненные в глубинах Бездны — подсознательный страх и подсасывание под ложечкой словно от потери равновесия за секунду до бесконечного свободного падения. Если бы у Тартальи был выбор, он бы предпочёл не сталкиваться с Путешественницей ещё раз, но в целях подстраховки жизней своих людей Паймон лучше бы ей вернуть. Это по официальной версии его мыслительных процессов. Неофициально ему до сих пор было элементарно неловко за финал их встречи в Золотой Палате Ли Юэ, и он хотел взять реванш, проведя рыцарский бой за славу, честь и Паймон. А ещё честнее, вопреки сигналам тревоги, посылаемых мозгом, он всё-таки хотел её увидеть. Она была добра с его младшим братом, и с ней могло что-то случиться, раз Паймон решила, что иного выхода, кроме как настолько неразумно попасться Фатуи, у неё нет. Решено, сегодня ночью он проведёт маленькую вылазку, а если не найдёт Люмин сам, то пойдёт на крайние меры и украдкой выведает всё у Паймон. Лишний раз подходить к клетке на виду у всех Предвестник не хотел. После общего ужина, поймав на себе несколько тревожных взглядов крохотной компаньонки Люмин, Чайльд лишний раз убедился, что что-то не так. Парень быстро поел, выслушал доклад Новака по результатам дня, утвердил дежурных на ночь и пошёл в свой шатёр, откуда уже в скором времени начал сборы, прихватив лук, кинжалы и, на всякий случай, мешочек целебных северных трав, сбору которых его ещё в детстве учила мать. Тарталья приподнял ткань задней части своей большой палатки и выполз на животе, прошипев ругательство на языке Снежной, неизбежно загребая под воротник пригоршню снега. Ну и зачем ему это, спрашивается, сдалось? Когда-нибудь желание схватить как можно больше приключений на свою задницу вылезет ему боком. Новак говорил, что Паймон набросилась на Фатуи в районе погребённой столицы, значит, он пойдёт в ту сторону и попробует поискать какие-то зацепки в том районе. Первый час прогулки ничего примечательного Тарталья не замечал: лишь следы кабанов на блестящем снегу, быстро исчезающие от ветра, гуляющего меж соснами. Хотя бы повезло, что ночь ясная, и метель ему не грозит. Огромная луна чётко освещала руины города на возвышении, и на миг внимательно вглядывающемуся в темноту Чайльду показалось, что меж остатков старинных сооружений промелькнул огонёк костра. Сняв со спины лук и заложив на тетиву стрелу, Предвестник крадучись двинулся вперёд, сливаясь с тенью, отбрасываемой огромными горными деревьями. Ещё немного, и он дошёл до руин, теперь уже убеждённый в том, что тут кто-то есть. С этого расстояния чётко проглядывался чёрный дым костра, и Тарталью от него отделяла одна полуразрушенная стена. Сильнее натянув тетиву лука, парень прислонился к каменной перегородке спиной, выдохнул и грациозным прыжком выпрыгнул к разведённому огню. Несколько раз обернувшись на 360 градусов Чайльд убедился в том, что он здесь один, ну по-крайней мере, учитывая свежесть костра, в этом его хотели убедить. Какое дилетантство. Если это Люмин, то стоит… — Ни с места. Не успел Тарталья убрать лук, как сзади раздался хруст попадающего под ноги снега, и тут же парню в шею упёрлась холодная сталь. Её голос. Сердце упало от смеси облегчения и разрывающей внутренности паники. Столько мыслей разом. Не узнала его в темноте из-за зимней шапки? Как она отреагирует, когда поймёт, кого к ней занесло? Изменилось ли что-то в ней? Изменилось ли что-то в нём? Всё ли нормально? Почему Чайльда это так волнует? — Люмин, разве так встречают старых друзей? Девушка поначалу так опешила, что даже не отвела клинок от шеи Тартальи: — Ты? Что ты здесь делаешь? Одиннадцатый Предвестник и сам хотел бы знать на это ответ. Вместо этого перешёл во встречную словесную атаку. Если боя на мечах не происходит, то это всегда можно заменить битвой интеллектуальной. — О, я тебе ещё не рассказывал? Так, открыл здесь заповедник на досуге, птичек подкармливаю, кабанчиков всяких. А тут вижу — нарушение комендантского часа, костёр в охраняемой зоне. Дай, думаю, проверю. —Так, хватит болтовни, теперь серьёзно, — Люмин убрала свой меч, и Чайльд повернулся, облегчённо отметив, что это не мираж, и она всё та же, не считая утеплённой одежды для этого климата. И мимолётное осознание, промелькнувшее среди вихря бушевавших в нём эмоций: кажется, он слишком соскучился по напускной серьёзности этой девушки и её нравоучительному тону. Предвестник вопрос проигнорировал и потёр шею одной рукой, игриво помахав зажатой в другой ладони стрелой, которую всё это время подстраховки ради держал прижатой к боку Путешественницы: — Спасибо, что убрала оружие, а то пришлось бы всё-таки тебя проткнуть. Та скептично изогнула бровь: — Хотела бы — убила тебя ещё когда ты изображал инадзумского ниндзя на подходе к костру. — Эй, это был усыпляющий твою бдительность манёвр. — Браво, я впечатлена, — Люмин саркастично похлопала ладонями, сражаясь с проступающей на лице улыбкой, и тут же слегка согнулась, громко втягивая носом воздух, — Да твою ж… Значит, точно что-то не так. Тарталья напряжённо шагнул к девушке, протягивая руку, чтобы та смогла опереться: — Ты ранена? Что случилось? Нерешительно покосившись на протянутую ей руку предвестника, Люмин всё же самостоятельно выпрямилась, отошла к костру и уселась, с облегчением прислоняясь к каменной стене. — Издержки профессии. Тарталья присел рядом, почтительно держа дистанцию: — А подробнее? Разглядывая подрагивающие язычки пламени, разбегающиеся в её золотистых радужках красноватыми змейками, Люмин ответила не сразу: — Взяла заказ в Монштадте на лавачурла с инеевым панцирем. Дрались как обычно, я победила, но в последний момент он успел садануть меня топором, так я ещё и отлетела с обрыва. И у героев бывают неудачные дни. Даже энергии на создание элементов не хватает. Паймон так переживала… — девушка осеклась, прикусив нижнюю губу. — Я не могла сразу продолжить путь, пришлось делать стоянку прямо тут. Потом те Фатуи утром. Она даже спрашивать меня не стала, видела, что драться не могу. Решила отвлечь на себя, чтобы меня не нашли. Больше её не видела. Я только оклемаюсь, сразу искать её пойду. Тарталья, разглядывая очерченные тёплым светом костра контуры лица Люмин, не сдержался, загадочно улыбнулся одним уголком рта и хлопнул ладонями по коленям: — Что ж, тогда у меня две новости: хорошая и плохая. Хорошая — Паймон ты найдёшь быстрее чем думаешь. Плохая, ну это с какой стороны смотреть, конечно, но… Люмин задумчиво прищурила глаза, затем ахнула и разъярённо сверкнула ими в сторону парня: — Так вот как ты здесь оказался! Сразу сказать не мог? Где она? — Всему своё время. Новость плохая в том, что я тебя никуда не отведу, пока не осмотрю твою рану, — Тарталья с видом учёного врачевателя вытащил из-за пазухи мешочек с травами, — Ты путешественница со стажем, но бьюсь об заклад, что с лечебными свойствами местной северной природы ты не очень знакома, иначе была бы уже давно в окрестностях моего лагеря живая и здоровая. — И ты будешь меня лечить? В чём подвох? — В том, что ты будешь поражена, что я ещё более талантливый доктор, чем воин, — задорно подмигнул Чайльд, высыпая на руку несколько пучков засушенных растений, — И потом будешь бегать за мной в мольбах присоединиться к твоему отряду спасения Тейвата. — Третий лишний, — отозвалась Люмин, уже заметно потеплевшая в интонации. — Ничего, постараюсь объяснить это Паймон, надеюсь, она поймёт. И тут она рассмеялась. Искренне, заливисто. Отзываясь свежестью утреннего ветерка, сбивающего шляпки одуванчиков с монштадских равнин, переливистым звоном молитвенных колокольчиков Инадзумы, теплотой бумажных фонариков Ли Юэ. Чистотой родного льда Снежной, омываемого иссиня-чёрным морем. И тысячами, миллионами непостижимых мест других миров, которые Тарталья никогда не сумеет увидеть воочию, но сейчас чувствовал через мелодию её смеха. Это было самое красивое, что ему когда-либо приходилось слышать за его недолгую, но полную странствий жизнь, и он искренне растерялся от понимания, что спрятанный им глубоко внутри Аякс вышел наружу, чтобы тоже стать частью этого момента. От произошедшего парень резко выпрямился как струна и заставил себя отвернуться, вглядываясь в безумно интересные каменные плиты, из которых были выстроены руины. Тарталью, Одиннадцатого Предвестника Царицы, Люмин справедливо опасается, этим грешат даже его собственные родители, но как она, Путешественница меж мирами и надежда всего Тейвата, приняла бы факт, что за маской Фатуи он прячет обычного, сомневающегося в себе мальчишку из Морепеска, которому на роду было написано стать рыбаком посредственного судёнышка и, наверное, безвестно утонуть в один из зимних штормов? Что весь хаос, который он оставляет после себя — попытка не чувствовать пустоту, воля случая, потому что когда-то ребёнку не посчастливилось поскользнуться и упасть под лёд в Бездну? Люмин видит в нём опасного человека, воплощение власти и уверенности, которые он оттачивал годами тренировок, битв, бесчисленных убийств, и поддержание такого образа было бы удобнее для них обоих. Только вот он уже раньше показывал ей другие свои стороны, да и теперь продолжает, измельчая в руке листья расковника, и что делать с этим дальше, Тарталья откровенно не понимал. Когда трава была измолота до порошкового состояния, предвестник воззвал к силе своего Глаза Бога, и после лёгкой вибрации камня на поясе тонкие струйки воды витиеватыми узорами очертили путь по всей руке Чайльда до лежащего на ладони растения — совсем немного, чтобы не использовать энергию Глаза зазря. — Вот, прижми это к ране, — он протянул Путешественнице образовавшуюся в ладони густую массу, напоминающую мазь — и давай перебинтуем. Она уже отзывалась на его просьбы с большей охотой: наверное, боль в боку была настолько серьёзной, что Люмин была готова пойти на компромисс даже с Фатуи. Распахнув длинную дублёнку, она стянула кое-как сделанные бинты и оголила место удара. Чайльд чуть было не открыл рот, чтобы накричать на своенравную девушку за ту беспечность, с которой она говорила об этом ушибе. Вся область на левом боку была открыта из-за порванной в этом месте одежды, и венчала эту картину глубокая прижжённая рана, рассекающая кожу Люмин вдоль от низа ключицы на спине до нижних рёбер спереди. — Ну что ты так уставился? — Путешественница недовольно откинула чёлку с лица и начала дрожащими пальцами прикладывать расковник к рассечению — Да, прижгла, нет, это не первый мой шрам. Можно подумать, тут был выбор. Что-то возражать и комментировать было в общем-то бесполезно, и пока Люмин, громко шипя, накладывала на рану лекарство, Тарталья тоже распахнул свой зимний утеплённый мундир, расстегнул несколько слоёв одежды и начал рвать на лоскуты прилегающую к телу бордовую рубашку. Девушка на звуке рвущейся ткани прекратила свою операцию и зависла с нечитаемым выражением на лице, направленным куда-то в область груди Чайльда. Тот же сразу нахохлился как павлин и расплылся в лукавой улыбке: — Ну что ты так уставилась? Спешу тебя расстроить, сейчас слишком холодно, чтобы я красовался своим потрясающим телом. Люмин фыркнула, тут же продолжив намазывать целебную траву: — Пф, я вообще-то переживала, что ты замёрзнешь. — Переживания мне тоже льстят, знаешь ли. — А кто меня иначе до Паймон доведёт? И вообще, — Тарталья уловил в голосе Люмин насмешливые нотки, — видела я тела и получше. Это было абсолютно не его дело, и Предвестник был практически уверен, что она играет на его эмоциях, и какое он вообще имел право такое спрашивать, но… — Да что ты? И кого, например? Чёрт. — Например, Аратаки Итто, молодой лидер одной банды в Инадзуме. Недавно встретились по одному поручению, знаешь, его пресс просто… — Так, достаточно. Бери повязку. Люмин хихикнула: — Что, малыш Тарталья испугался большого грозного Итто? — Меня не пугают люди, у которых все извилины мозга уходят в кубики на животе. — О, всё понятно… — Что это такое понятно? — Ничего, давай уже перевяжемся и пойдём. — Нет, это теперь принципиально, — Тарталья отложил лоскуты своей рубашки и, насупившись, скрестил руки, — Что понятно? — Завидовать плохо, мой северный товарищ, — девушка театрально вздохнула, потянувшись к новоявленным бордовым бинтам — Помоги мне, пожалуйста, подержи вот здесь. Да, вот так. Скоро буду как новенькая.

* * *

— Ничего я не завидую. — Ага, как же. Последние полчаса спуска из руин, которые Тарталья держался чуть впереди Люмин, чтобы если что поддерживать её на крутых склонах, пролетели в выяснениях биографии Аратаки Итто. Шли медленно, то и дело останавливаясь на передышку раненой девушки. В тот момент, когда Предвестник практически убедил себя не делать следующим пунктом в списке своих особо важных дел поездку в Инадзуму, чтобы провести бой насмерть с этим полудемоном, Путешественница уже сама взвыла, и, к невозможному облегчению Чайльда, сказала заветное «ещё хотя бы секунда разговоров об Итто, и меня от него стошнит, честное слово». Прекращение обсуждения инадзумского воплощения идеальности спровоцировало удручающую, неловкую тишину, которую ни Тарталья, ни Люмин не понимали, как заполнить. О чём могут спросить друг-друга люди, выступающие по разные стороны баррикад? О погоде, военных тайнах, ценах на рис, количестве убитых каждым из них, что склоняло чашу весов в пока ещё не официальной войне то в одну, то в другую сторону? Злая шутка, что Путешественница стала для Чайльда одновременно самым некомфортным и в то же время желанным собеседником. Ему хорошо с ней молчалось: Тарталья успешно заполнял этой совместной немотой бесчисленные разговоры с самим собой, которые зачастую приводили в никуда и заканчивались очередным выбросом агрессии. Он не знал наверняка, что находит для себя в этой тишине Люмин, но напряжение, появившееся в чертах её лица, говорило, что ей не было так же приятно на какое-то время впасть в безмолвие. Наверное, ей нечасто такое удавалось, учитывая то, что путешествует она с Паймон. Приходится ли ей сейчас из-за этого больше концентрироваться на себе и прокручивать в голове ту историю с пропавшим братом и потерю летающей подруги? Винит ли себя? Верит ли, что даже таким великим людям как она свойственны временные поражения? В том, что она воплощение того самого героя из легенд, Тарталья давно удостоверился на деле: искренняя, жертвенная, справедливая, добрая. Проблема в том, что ни в одной из историй отца двух сражающихся друг против друга героев не бывало, а он с детства считал себя главным кандидатом на получение этого звания. Но тогда вопрос, кем же в таком случае является он сам? — Как там Тевкр поживает? От настолько личного, прилетевшего в его рыжеволосый затылок вопроса, Тарталья практически врезался в преграждающую путь еловую ветвь, насыпал щедрый сугроб снега себе на сапоги, и отодвинув её, уступил дорогу Люмин. Путники вышли из самой непростой лесной части их маршрута и ступили на тропинку, проложенную уже на гладкой поверхности. — Знаешь, до сих пор передаёт тебе привет в письмах. Путешественница замедлилась, и молодые люди пошли вровень: — Я бы хотела через тебя отослать ему какой-нибудь подарок. Но увы, в таких условиях даже не знаю, что ему предложить. — Напишу ему, что ты приходила ко мне в гости. — Какая честь! Получить аудиенцию у такого занятого производителя игрушек! Они оба снова рассмеялись. Выходило даже слишком часто для прогулки по такому не особо радостному поводу. Со стороны могло показаться, что это просто два искателя приключений, юные, мечтательные, верящие в светлое будущее, хоть и заплутали в лесу смертоносного Драконьего Хребта. Старые друзья или даже… влюблённые? На первый взгляд дикая мысль, но Тарталья позволил её себе, удивляясь, как естественно та пристроилась в его воображении. Было бы глупо отрицать, что Предвестника к ней тянуло: возможно сыграл свою роль факт проигрыша в Золотой Палате, добавляющий её персоне интриги, и что лишь в Люмин Чайльд видел схожие с собой черты настоящего воина и готовность сделать всё ради близких. Кто знает, у них и правда могло бы что-то получиться, но при одном условии: если бы он был не он, а она не она. Солдатам нельзя отдаваться грёзам, свойственным простым людям. Это опьяняет и лишает нужной в сражении рассудительности, приводя к фатальным ошибкам. Они не герои романтической саги о разрушении всех преград, а до печального реальны, и звёзды чётко определили их предназначения, указывая на неосуществимость подобного союза. Да, Люмин стала часто попадаться ему на пути, но лишь для того, чтобы лишний раз напомнить самому себе о непоколебимости и решимости, которые Тарталья в себе воспитал. И всё же как бы он хотел однажды позволить себе риск прикоснуться к коже этой удивительной девушки губами. — Стой, — Предвестник резко остановился, вытянутой ладонью заставляя встать и Люмин, — Я слышу что-то. До рассвета оставалась ещё пара часов, луна скрылась за горами, и тропинку, по которой они пробирались к лагерю Фатуи, накрыла глухая беспробудная чернота, непроходимость которой компенсировалась лишь снежным покрывалом. Путешественница напряжённо прислушалась, пытаясь продраться через уханье сов и шелест веток, поддуваемых ветром: — Наверное хиличурлы. Отряд? Прямо на нас идут, судя по звукам. Тарталья, в зрачках которого от предвкушения битвы уже переливалась проснувшаяся тьма, размял плечи, вытащил из ножен кинжалы и, очертив в воздухе несколько незамысловатых фигур, обернулся к своей спутнице: — Я разберусь, только прошу: стой тут без этих вот «я могу помочь». Сама знаешь, что справлюсь за пару минут. Тебе надо восстановиться. Люмин упрямо взглянула ему в глаза, ничего не ответила и лишь после недолгого колебания утвердительно кивнула, растерянно смяв ворот своей дублёнки. Тарталья сделал шаг в сторону, уже готовый уйти, но остановился, не в силах ничего с собой поделать, на секунду закинул голову кверху, мимолётно оглядел макушки сосен, принимая решение, и развернулся обратно к Путешественнице. Поддерживающе, едва уловимым касанием, положил руку ей на плечо, пытаясь вложить в свой голос всё понимание, на которое он только был способен: — И подержи мою шапку, а то потеряю. И резко зашагал вперёд, выходя на более открытую местность. Привычные рукояти клинков начали наливаться знакомым голубоватым свечением, меняя плотность и форму, готовые преданно следовать воле своего хозяина. Слух опытных странников не подвёл, буквально через мгновение навстречу Тарталье из-за поворота дороги вышла процессия из дюжины хиличурлов с несколькими митачурлами и ведущим их магом Бездны. Предвестник Фатуи в предвкушении облизнул заветренные на морозе губы и пробормотал себе под нос: — Отлично, давайте поиграем. Монстры не успели понять, что происходит, когда на них обвалился шквал гидро-атак. Фехтовал Тарталья бесподобно, сам становясь потоком воды: неуловимым, стремительным, точным. Изящно обходя каждого из врагов он так, словно это ему ничего не стоило, наносил выверенные удары по слабым местам растерявшихся чудищ. В пылу битвы полностью растворялись черты миловидного рыжего юноши: на свет выходил солдат-убийца, не знающий жалости, упивающийся последними криками своих противников. Паника и месиво, которые он создавал своим ведением боя, подпитывали его ярость и ещё больше распыляли жажду крови. Одиннадцатый Предвестник не нёс хаос — он был им, завоёвывая как трофей каждый последний крик, срывавшийся из уст противников, которым не повезло встретиться у него на пути. Несколько минут спустя всё и правда было кончено. Чайльд подпёр ногой последнего упавшего на землю митачурла и вынул из того глубоко вошедший в плоть водяной клинок. Осмотрелся, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Предвестник сгибом локтя попытался стереть попавшую на лицо тёплую кровь чудовищ, лишь больше размазывая её по щекам. Наклонился, зачерпнул горсть снега и попытался стереть следы бойни таящими от соприкосновения с кожей кристалликами. Запах смерти всё ещё покрывал пеленой тумана его разум, мешая сосредоточиться. Из-за сени деревьев на обочине дороги вышла теребившая его шапку напряжённая Люмин. Жаль, конечно, что она не смогла присоединиться к бою, это был бы бесценный опыт, но сейчас её безопасность была важнее, чем соревнование в силе. Тарталья помахал ей с напускной беззаботностью, всё ещё не отдышавшись как следует, и крикнул: — Вот видишь, не думаю, что твой Итто может… — Тарталья! Следующие секунды тянулись вечность. По ужасу в глазах Люмин, смотрящих парню за спину, тот всё понял, и тут же обернулся, увидев, как прямо в него летит стрела. Ещё мгновение, и она была бы в его сердце, но сейчас пролетела мимо, оставив незначительную царапину на предплечье. Даже не дёрнувшись, Тарталья достал из-за спины лук и одним ударом уложил спрятавшегося за крупным камнем на уступе скалы стрелка-хиличурла. Одиннадцатый Предвестник медленно опустил оружие и задумчиво присвистнул: — Это было близко. Только после наступило настоящее отрезвляющее осознание, что стрела, лежащая у его ног среди груды убитых монстров, могла оборвать его многообещающую, такую нужную жизнь, на которой держалась вся его семья, если бы только не… — Да как ты мог? — крик Люмин, надрывающий связки, срывающийся в истерику. Растерянный юноша, в памяти которого вновь возник образ распластанного на траве Гриши, обернулся: Путешественница вышагивала, злобно размахивая его меховой шапкой в воздухе, ступая по телам хиличурлов, и чуть не потеряла равновесие, перелезая к Тарталье через митачурла. Она подошла вплотную и, продолжая держать в одной руке несчастную шапку, начала изо всех сил молотить его кулачками по груди, с каждым ударом обваливая на Чайльда лавину рваных слов: — Безрассудный! Невнимательный! Самовлюблённый! Чёртов! Придурок! Ей уже перестало хватать воздуха, удары кулаками замедлились, а Тарталья даже не реагировал, стоял как пришибленный и всё прожигал взглядом ту самую стрелу. Так близко. Смерть и… Люмин. Девушка резко замолчала, отпустила шапку Тартальи, давая ей упасть в снег и отчаянно обхватила пальцами ворот мундира Фатуи, распахнутого после боя. Уткнулась лбом в его грудь и начала реветь навзрыд. Громко, не сдерживаясь, болезненно, выплескивая из себя всю накопившуюся внутри тяжесть. Те злоба, ужас и слабость, волнами идущие от неё, перенасыщали мятежную душу Тартальи, ощущение горячих слёз на участке кожи под его ключицами кружило голову и подкашивало ноги. Парень только и смог, что прохрипеть: — Ты чего… И пропал. Бросил лук на снег и прижал её к себе обеими руками ещё сильнее, кладя свой подбородок ей на затылок. Ну кто её просил начать беспокоиться о нём? Крупными белоснежными хлопьями начал опускаться с предрассветных небес снег и покрывать две фигурки, прижимающиеся друг к другу посреди мёртвых тел. Тарталья вдыхал теплоту жизни Люмин, пропитывался её не исчезающим даже на морозе инопланетным запахом цветов, которые она вплетала в золотистые локоны. Перебирал пальцами волосы, сбивая с них снежинки, и медленно сходил с ума. Слишком сложно, слишком просто касаться этой девушки. Он так хотел поцеловать её. Нежно, грубо, мягко, страстно, чтобы даже их поцелуй напоминал сражение. Он бы раззадорил её, побуждая тянуться к нему на цыпочках всё сильнее, ловя губами его губы, покусывая их от адреналина и нетерпения. Она бы вцепилась ему в волосы и оттянула их назад, проводя дорожку поцелуев от кадыка до подбородка, а он бы приподнял её за талию над землёй и победно оставил в ответ свой след на нежном, манящем пересечении её шеи и плеча. Предвестнику стало так же страшно, как маленькому Аяксу, падающему в Бездну. Тарталья боялся, что если отпустит девушку, то тут же разобьётся, распадётся на части и никогда не соберёт воедино остатки сознания. Ещё больше боялся, потому что понял, что он снова проиграл Путешественнице: лишь бы больше никогда не слышать плач этой маленькой девушки готов капитулировать, убить саму Царицу, что по-сути означало вынести смертный приговор самому себе. И своей семье. Вот оно, прозрение. Потому что когда знаешь за что сражаешься, то побеждаешь, Аякс. Что бы ни случилось дальше, семья всегда останется тем самым главным грузиком, что удерживает его от полного бесконтролья. Он никогда не простит себе, если станет виновником их несчастья, и ни одна Путешественница не встанет между ним и благополучием его близких. Если постоянно помнить о том, чем чревато его увлечение, то он сможет сейчас её отпустить. Наверное. Разжав объятья, Тарталья смущённо кашлянул: — Светает, надо идти, пока в лагере все не проснулись. Люмин, тоже неловко оторвавшаяся от Чайльда, последний раз шмыгнула покрасневшим носом: — Да. Прости. Это было так грубо с моей стороны. Но столько всего навалилось, я бы не простила себе, если бы ещё и ты… Тарталья уже научился понимать Путешественницу. За напускной строгостью, которой она грешила даже в сторону самой себя, ему ясно была видна причина, почему Люмин без устали кочевала по всему материку. Почему старалась помогать всем и каждому, порождая всё новые легенды, создавала видимость дружбы со всеми, но оставалась при этом недостижимой странницей меж мирами. Таких людей как Предвестника и Путешественницу вело одно — искупление пусть даже неочевидной вины перед семьей и страх потерять на своём пути ещё больше. Тарталья остановил попытки Люмин объясниться одним движением руки, мягко сказал: — Забыли, ты мне жизнь спасла. — Наверное, тебе придётся поменять шапку, — девушка виновато осмотрела лежащую у их ног в крови монстров бесформенную пушистую массу, некогда служившую хорошим утеплением для Предвестника. — Вернусь сюда позже и сделаю ушанку из хиличурла. Как думаешь, мне пойдёт?

* * *

Лагерь новобранцев уже чётко выделялся в пробуждающемся поутру мире Драконьего Хребта. Тарталья и Люмин сидели в кустах сразу за палаткой Одиннадцатого Предвестника, и он раздавал ей последние инструкции: — С тобой не пойду, зайду в свой шатёр и буду делать вид, что спал. На дежурство сегодня ночью поставил самых безответственных, прохрапят на посту ещё пару часов так точно. Разрубаешь клетку и бежишь вон по той тропинке. Оттуда до границы с Монштадтом полчаса максимум. Поняла? Люмин, всё ещё оглядывающая лагерь, сосредоточенно кивнула. — Тогда до встречи, — Тарталья постарался как можно безразличнее протянуть ей ладонь для рукопожатия. В этот раз Путешественница не медлила и вложила в ответ свою ладошку, сильно обхватила его руку и посмотрела прямо в глаза: — Спасибо. — Стоит ли считать, что моё злодейское нутро полностью искупило свою вину? — Пожалуй. — Тогда в следующий раз не будь ко мне так враждебна, прошу. Мне будет приятно. Поднявшись с корточек, Люмин отошла на несколько шагов, но остановилась и вполоборота тихо сказала: — Дело не в том, что я тебя опасаюсь. Мне страшно за то, какой я становлюсь рядом с тобой. И не дожидаясь от Тартальи ответа, торопливо побежала в сторону клетки с Паймон. Следить из кустов за уменьшающимся силуэтом Путешественницы было ниже его собственного достоинства, и Чайльд, решив не мучить себя наблюдением за её побегом, прополз на животе в свой шатёр ровно так же, как и сбежал оттуда поздним вечером. Вот это ночка, конечно. Даже Тоне обо всём этом как следует не написать. Тарталья снял перчатки, но понял, что слишком измотан, чтобы скидывать надорванный на предплечье мундир: расстегнул его полностью, разулся и с одного прыжка оказался на своей койке. Но едва веки Одиннадцатого Предвестника начали закрываться от накатившей дрёмы, как тот услышал странный шум, доносящийся с улицы. Тревожное предчувствие заставило парня встать и начать быстро натягивать сапоги. Он только застегнул последнюю пряжку, как у входа в его палатку дёрнулась ткань, и на пороге встал довольный Новак, удерживающий за руку… Сердце Тартальи пропустило удар. — Простите, что разбудил, мой генерал. Вы были правы, за малявкой всё-таки пришли. Отхожу я отлить, значит, а тут смотрите, кого к нам занесло. Путешественница Люмин, если описания не врут. Старший лейтенант толкнул девушку на пол в ноги своему командиру. Схватившись за раненый бок одной рукой она даже не подняла на него головы, закашлялась и сплюнула на ковёр кровавые капельки, которые, вопреки воле, начал просверливать взглядом Чайльд. — Так что прикажете делать, сэр? Полное замешательство. Тарталья почувствовал, как его пульс заглушает все мысли, всполохами возникающие в мозгу. Думай, думай, думай. На размышление пара секунд. Он должен её сдать, сделать пленницей и отправить на суд в Снежную. Иначе семья будет под угрозой. Ему надо отдать простой приказ, и Люмин привяжут к столбу и будут морить голодом, пытать за всех Фатуи, которых она успела убить в своих странствиях, за все планы, которые она сорвала. И пытать в хорошем случае. Они солдаты, далеко от дома, в горах, без борделей в шаговой доступности… Нет. Он просто примет единственно правильное решение, достойное Одиннадцатого Предвестника. — Новак… — Да, господин? — Я позабочусь о твоей семье, обещаю. Не закончив говорить эту фразу, Тарталья уже запустил водяной клинок, пролетевший прямо сквозь горло его помощника. Он заставил себя смотреть на то, как булькающий пузырьками крови Новак встаёт на колени, а затем падает ниц. Заставил себя запомнить выражение на лице мужчины, в котором читалось непонимание, горечь и проклятие, ожидающее человека, предавшего страну. К горлу Тартальи впервые в жизни подступила тошнота. Люмин, наблюдавшая за всем этим с ковра, в ужасе отползла от растекающейся около неё лужицы крови. Ожидала ли она от Предвестника такого выбора? — Всемогущие архонты, ты… — План тот же. Бери Паймон, и убегайте. — Пошли с нами, они же тебя повесят! — в расширившихся от испуга глазах девушки снова выступили слёзы. — Пусть сначала докажут. Я что-нибудь придумаю, не волнуйся. Мало тут людей гибнет, что ли? — Но… Тарталья излишне резко обошёл труп Новака и отодвинул ткань шатра, сухо кивая в сторону улицы: — Уходи. Второй раз спасать не буду. Он не мог найти силы на неё посмотреть. В глазах начало темнеть от заливающей всё вокруг крови, оставшейся на его руках после тысяч боёв. Все они давно гнили в земле ради одной идеи, которую перечеркнуло простое движение его кинжала по шее соотечественника. Всё ещё трясущаяся от шока Люмин поднялась, опираясь на письменный стол Чайльда. Медленно обошла старшего лейтенанта Фатуи, напоследок мимолётно его оглядев. На выходе, снова встав совсем близко к Тарталье, она замешкалась, вытащила из волос один из вплетённых цветков и протянула ему: — Пошли это Тевкру. Пожалуйста. Он зачарован, не вянет. Всё так же молча Чайльд острожно положил хрупкий подарок себе на ладонь. Девушка потянулась к Предвестнику, словно хотела сказать ещё что-то, но одёрнула себя, развернулась и вышла из шатра. Её окликнул надорванный, тихий голос: — Люмин? — Да? — Аякс. Моё настоящее имя Аякс. Одиннадцатый Предвестник проиграл. Потерял понимание того, за что ему теперь бороться, но зато понял, кто он в этой истории. Ледяной Дракон, несущий раздор и смуту по всем мирам, которых коснётся тень его крыла. А значит, счастливого конца у него быть не может. Его рано или поздно убьёт храбрый Герой, ведь убить можно по-разному. Она прямо сейчас убивала: силой своего доброго сердца. Еле стояла, смотрела на него после всего, что они прошли, одними губами произнося его имя, и устало, но солнечно улыбалась, вторя лучам, продирающимся сквозь горную гряду. А белоснежный цветок так и остался в подрагивающей ладони Аякса, выжигая на ней новообретённую истину своими лепестками.