one night

Он не знал, как много вина выпил за эту ночь. Он сбился со счёта, кажется, после четвёртого бочонка, потому что куда больше его интересовало, как луна ровной дугой чертила свой путь по тёмному небу, рассекая его надвое, и как недобрые мысли, яростно колотившиеся в его голове, постепенно затихали, умиротворённые – хотя бы на ночь – терпким, тёмным вином. Всего было слишком много. Слишком много откровений, слишком много эмоций – и всё это за достаточно короткий промежуток времени. Он не знал, что делать дальше. Он не знал, что чувствовать дальше. Поэтому он решил подарить себе эту ночь. Всего одну ночь, чтобы подсушить боль, чтобы постараться приручить своё горе, кипевшее прямо под поверхностью, чтобы усыпить свою печаль – хотя бы на мгновение, сияющее где-то меж звёздами. Потом он вернётся к своим обязанностям, как, впрочем, делал всегда. Цзян Чэн будет рядом со своим племянником, будет охранять его от когтистых стервятников, которые обязательно постараются вырвать из его рук то, что принадлежит ему по праву рождения. После чёрт знает скольких бочонков вина холодные слова ненависти, разрывавшие в клочья его разум, наконец, утихли, и его сознание спокойно плавало по переливающимся в неярком свете ночи волнам пространства вокруг. Он опёрся на стол, чтобы попробовать усмирить туман, что бережно окутывал его мысли и кружил голову. Цзян Чэн медленно прикрыл глаза, чтобы затем всё так же медленно их открыть, и коротко осмотрел вид, раскинувшийся прямо перед ним: цветы лотоса плавно покачивались над тёмной водой, красные стрекозы мельтешили прямо над озером, часто касаясь водной глади, создавая на ней неровную рябь, в которой блестел подсвечивающий её лунный свет. Сколько бы лет ему ни было, он никогда, никогда не устанет от этого вида. Это был его дом – тот самый, который однажды сгорел дотла прямо на его глазах, тот самый, который он своими руками восстановил из пепла. Единственной вещью, от которой он отказался бы не раздумывая, были призраки, следовавшие за ним по пятам – тихие, однако внимательно наблюдавшие за каждой его ошибкой, каждой оплошностью и каждым неверным решением. Это был запах горячей еды, которую готовила его сестра, и эхом отражавшийся от стен пустых коридоров по ночам смех его брата, который он больше никогда не услышит в Пристани Лотоса вновь. Образ Вэй Усяня заставил его неловко потянуться за очередным бочонком, опрокидывая несколько уже пустых. Он мог пытаться задушить свои воспоминания, однако понимал, что никакое количество вина не смогло бы остудить жар полыхавшего в нём золотого ядра – того самого, которое даже не принадлежало ему, которое впихнули ему насильно, о чём он даже не подозревал. Почти захлёбываясь, Цзян Чэн пил в отчаянной попытке забыть; и вино тонкими нитями струилось по его губам к подбородку и шее, впитывалось в его воротник; и в какой-то момент он закашлялся от того, что глотнул разом слишком много. Его лёгкие горели, и павильон, где он сидел, стал совсем мутным, неясным, очертания его извилисто расплывались перед глазами; и, когда его глаза обожгло слезами, которые было не остановить, Цзян Чэн решил, что выпил он достаточно. Потребовалось некоторое время и много концентрации, чтобы вернуть контроль над конечностями и подняться. Его покои были недалеко; всё, что ему нужно было сделать, – это по пути к ним не упасть в озеро и не утонуть: его многолетний опыт плавания захлёбывался в вине, а каждое его движение было будто замедленным, неестественно тяжёлым. Неровной походкой, споткнувшись по дороге два или три раза, Цзян Чэн всё же дошёл до своих покоев. Непослушными от покалываний в кончиках пальцами он снял заколку, ослабив тугой пучок, распустил свои волосы и стащил с себя ботинки. Он успел снять только верхние одежды, прежде чем его голова закружилась вновь, и он упал на свою кровать вместо того, чтобы очутиться на полу. Его разум был блаженно пуст, пока он рассматривал потолок сухими, чесавшимися от слёз глазами. В какой-то момент он задумался, что случилось бы, останься он в таком состоянии. Всегда в оцепенении, всегда пустой, без призраков, охотящихся за ним так громко, что их тягучие голоса доносились до мира живых. Звук открывающейся двери привёл его в чувство. Он даже не понял, что отключился, полуодетый, лёжа поверх одеяла. Его плавающий взгляд рассеянно блуждал по двери. Там, за порогом, стояла фигура в жёлтом, а в её ногах был молчаливый страж, и Цзян Чэн тут же опознал ночного гостя. – Цзюцзю? – на выдохе позвал Цзинь Лин слабым голосом. С этим окликом Цзян Чэн протрезвел достаточно, чтобы найти в себе силы сесть и ответить своему племяннику. – Что случилось, А-Лин? Цзинь Лин нерешительно вошёл в комнату, и Фея была рядом с ним, когда он рассматривал Цзян Чэна. На мгновение Цзян Чэну показалось, что на него смотрит Яньли. – Могу… могу ли я остаться здесь сегодня? Его слова звучали хрустально хрупко, нерешительно тихо – так, будто Цзян Чэн умел сказать «нет» своему племяннику. Они вдруг напомнили ему, что не он один пострадал от недавних событий, что и Цзинь Лин тоже претерпел много боли и утрат за столь короткое время. Цзинь Гуанъяо был одним из двух людей, которые были рядом с Цзинь Лином с самого детства, а теперь его больше не было, и это означало, что семьёй Цзинь Лина был только Цзян Чэн. Цзян Чэн встал, уловив сквозь оплетённое винным кружевом сознание тревожный взгляд племянника, и поднял одеяло. Он лёг на кровать и продолжал держать его приподнятым в молчаливом приглашении, которое Цзинь Лин тут же принял. Стащив с себя обувь, аккуратно сняв свою заколку и меч своего отца, он залез под одеяло и близко прижался к груди Цзян Чэна. Раньше, когда он был ребёнком, такое происходило часто. После ночного кошмара, или трудного дня, или просто в поисках уюта, который он, кажется, ощущал только рядом с Цзян Чэном, Цзинь Лин просто залазил к нему в кровать и крепко его обнимал. Прошло несколько лет с тех пор, когда Цзинь Лин проделывал такое в последний раз, потому что однажды он заявил, что уже слишком взрослый. Тогда Цзян Чэн всеми силами постарался скрыть укол печали, пронзивший его от осознания, что его племянник рос слишком быстро. Одеяло будто само собой упало на них, устраивавшихся удобнее на подушках, и Цзинь Лин похлопал по месту рядом с собой. Цзян Чэн не сказал ничего из того, что говорил обычно, когда Фея оказывалась на кровати. Она шустро устроилась в их ногах, уложив голову Цзинь Лину на бедро. Цзян Чэн не мог не потянуться и не погладить её, его пальцы зарылись в её мягкую шерсть, немного неровно поглаживая её; и он почувствовал, как покой пробирается под его одежды от одного только её присутствия. – Спокойной ночи, цзюцзю, – прошептал Цзинь Лин, лёжа спиной к своему дяде. – Спокойной ночи, А-Лин, – ответил Цзян Чэн, смотря на потолок, который уже перестал кружиться от выпитого вина. Комната погрузилась в тишину, чуть колеблющуюся лишь их мерным дыханием, и Цзян Чэн постепенно отключался уже во второй раз, когда услышал вдруг резко шумное сопение; и его настороженность вытолкнула его обратно, в сознание, и он тут же наткнулся взглядом на дрожащую фигуру своего племянника возле себя. Цзян Чэн потянулся и ладонью ощутил напряжённость в теле Цзинь Лина – тот изо всех сил заставлял себя сдерживать всхлипы. Мысль о том, что мальчику казалось, будто ему нужно подавлять свою боль, обожгла сердце Цзян Чэна. Мгновением позже Цзян Чэн осознал, что Цзинь Лин, должно быть, научился этому у него. – А-Лин, – позвал он, и резко выдохнул, заметив, как Цзинь Лин вздрогнул. – Иди сюда. Цзинь Лин медленно перевернулся, и Цзян Чэн увидел, как по его щекам катятся слёзы, услышал икоту, которую тот не смог проглотить. Он раскрыл свои руки, и его племянник на одном дыхании крепко обнял его и заплакал в его одежды, когда плотину, наконец, прорвало, и всё, что так долго томилось внутри, обжигающе выливалось наружу. Цзян Чэн прижимал его к себе крепко, ласково гладил его по волосам – так всегда делала Яньли, когда Цзян Чэн был ребёнком. В один момент его глаза обожгло невыносимо, и слёзы покатились и по его щекам. Ни Цзян Чэн, ни Цзинь Лин не проронили ни слова – всё могло подождать до утра, когда они придут в себя после ночи своеобразного перерыва, в котором нуждались оба. Их оставили все, однако они были друг у друга – и это всё, что у них было; и ничего в этом мире и даже за его пределами не смогло бы удержать Цзян Чэна от того, чтобы защищать своего племянника любой ценой.