Курение

Почему же так происходит? Каждый, вроде бы, осведомлён о риске, о вреде, об опасности, но всё равно берет в руки злосчастный аппарат или завёрнутые в трубку табак, коноплю, прочую гадость. И у каждого на это разные причины: кто по веянию моды, ставшей жертвой романтизации, кто искал спасения, помощи, кто стал заложником собственной наивности и глупости. Развязка почти во всех ситуациях одинаковая: люди обретают новую зависимость, теряют контроль над привычным ритуалом, который уже давно перерос в нечто гораздо большее. Ситуация нагнетается, когда за контролем теряется надежда, мир тускнеет на глазах. А тяжелее и страшнее всего, когда сигареты становятся буквально истязающим проклятием жизни, замыкая потребителя в острой никотиновой зависимости. С этого момента, чем дальше человек сможет зайти, тем станет хуже, может, кому-то даже удастся обрести участь, губительнее смерти. Юра в этом дерьме достаточно давно, по крайней мере, воспоминания о временах, когда он мог жить свободно, подернулись той же самой дымкой, которая снуёт по его городу уже какой день. Татищев потерял счёт времени, оно будто остановилось, пока он сидит в своей мелкой квартирке, насквозь пропахшей сигаретным дымом и запахом спирта. Как максимум неделю сюда запрещается ходить любому, несмотря на какие-либо крепкие, доверенные отношения с хозяином собственности, в таком состоянии Юре абсолютно на них плевать. Сейчас его взор тупо направлен в потолок, пока в подсознании весь мир разжижается и искривляется, при попытке вспомнить хоть какие-то его очертания. Всё, что возможно ощутить - это пустоту, которая лишь на одному Богу известное время пожирает всё сущее в голове, в реальности. А Татищев никогда не был в ладах ни с правилами, ни с Богом, поэтому Господь ни за что не поделится с Юрой сакральной информацией. Да, Всевышний никогда не скажет, сколько ещё рабу Божьему–Татищеву Юрию Ивановичу осталось жить на этом свете, страдать. Хотя, как будто кому-то вообще может быть доверено это, даже самый набожный человек в мире не сможет никогда познать истину о существовании, не то, что простой неверующий Юра Татищев. Только и остаётся бесконечно пялиться в потолок, ощущая белый шум в ушах. Когда действие спиртного и дешманских сигарет стало сходить со своего пика, Татищев наконец-то смог увидеть что-то, кроме необъятной пустоты. Он видел непонятные лица, события, здания. Всё перемещалось смазано и было настолько размыто, что просто невозможно было распознать ни детали. Пятна, плывущие пятна, за которыми ничего не зримо. Они танцуют, мелькают, сменяются друг другом, двигаются то хаотично, то образуют причудливые фигуры. Такая художественная экспозиция могла бы понравиться… кому? Той фигуре, которая больше всех напоминала человека? Той фигуре, которая во всех замыленных и обмякших переходах от одного пространства к другому всегда оставалась где-то рядом? Той фигуре, которая никогда не покидала отёкший разум? Этот кто-то важен, очень важен, так почему мозг петляет и скручивается при попытке узнать силуэт? Почему так трудно вспомнить? Ничего не ясно, всё в тумане, смоге. Снова голова заходится кругом, всё сильнее ускоряя темп проносящихся парадов пятен, пока её окончательно не пронзает острая боль. На этот случай рядом лежит уже полупустая пачка тех же дешевых сигарет и зажигалка, подаренная... кем-то. Татищев не медля схватил коробочку, моментально вынув оттуда заветную сигарету и одним движением нервной, дрожащей руки зажёг её, как можно быстрее вдыхая табачный дым и смоль. Всё, чтобы избежать этой боли, этой отвратительнейшей боли. Но время и собственный организм, похоже, оказались в сговоре против Юры в этот самый момент. Татищев заходится в жутком и долгом кашле. Минуты этого процесса затягиваются до часов. В конце-концов Юра сплевывает черно-кровавую массу в свою ладонь, после чего вытирает её о старый скрипящий матрац. Даже не придав значения этому поступку, Татищев вновь предпринимает быструю попытку затянуться и отбросить боль, на этот раз–успешную. Правда, избавило ли это его от боли по-настоящему? Знать бы ответ, а Юра ни с кем не поделится им. Карусель подобных дней колесила, кажется, до бесконечности. Количество пустых пачек от сигарет, бутылок и грязи не уменьшалось, лишь наоборот, оно росло в геометрической прогрессии. А вот окно не открывалось ни разу за эту очередную многострадальческую неделю, ровно так же, как и входная дверь. Так оно и должно быть, по крайней мере, подобной неделе это было свойственно, как никакой другой. Для Юры это было нормально, даже не так, а просто привычно. Татищеву это абсолютно не нравилось, но сбежать не получится, как бы ни стараться. А он и не старался, проработал принятие, так сказать, принял свою участь. А уже через несколько дней заявится Костя, о лицо которого Юра часто спотыкался в своих мыслях, в приступах болезненного бреда прошедшей недели. Костя наведёт порядок, распахнёт окна, еды приготовит, прямо как заботливая мама. По крайней мере, поможет Татищеву встать на ноги и хотя бы выглянуть наружу, посмотреть на город. Юра всегда врал, говоря о том, что ему всё это «нахуй не нужно». Конечно же нужно, он прекрасно об этом знает, но ни за что себе в этом не признается. Пристальная забота от Уралова часто кажется Татищеву неправильной, «гейской», но он никогда не откажется. Как же можно отказаться от Кости? Но, как в сказках, проклятие не дано снять никому, даже «поцелуем истиной любви». Даже если Костя будет взволнованно кидать взгляды в сторону друга или пытаться его отчитать, Татищев не перестанет курить. И если Катя Татищева подкашливает от ужасного запаха сигаретного дыма в квартирке, не успевшего ещё нормально выветриться после последней адовой недели, когда навещает отца, Юра не сможет сделать ничего лучше, чем держать её у постоянно открытого окна. Даже если Серый вновь в драке или словесной перепалке укажет на, вероятно, близкую кончину своего дорого бати, Юре, пропустив все возможные слова потрясения и возмущения, которые возникли бы у него, как у какого-никакого родителя, остаётся лишь смотреть на это, держа в руках злосчастную сигарету. Даже если любимая Анечка устроит ему жёсткий разговор на тему столь безрассудного саморазрушения, Юра все слова пропустит через себя, не изменит ничего. Как только мнимая, временная свобода закончится, Татищев вернётся туда, откуда недавно Костя вытаскивал его убитым. Юра снова будет тупо пялиться в потолок, он снова будет ловить хороводы размытых пятен, до знакомой боли, до знакомого кашля. Он заточен в клетке, выстроенной собственными руками, зациклен в дне Сурка. Дорога из никотина медленно ведёт его к неизбежному исходу, вскрывая уже заживавшие раны заново. С каждой неделей кашель хватает за горло мертвой хваткой всё сильнее, разрушительнее. То, что умирает внутри, выходит вместе с чёрной массой наружу, оставаясь впоследствии где-то на обоях или мебели обветшалой квартирки, редко когда на белоснежных салфетках. Юра гниет изнутри, но остановить этот процесс уже не сможет. Обратный отсчёт запущен давно, правда, нет ничего хуже этого болезненного, ало-черного, удушающего, немеющего, истязающего ожидания финала. Воистину, участь, хуже смерти.