Господь немилостив к жнецам и садоводам

Экспедиционный флот застрял. Принятие этого факта пульсировало под ребрами иступленной горечью и пылало гневом — тщательно сдерживаемым, а потому обжигающим вдвойне, но на пятый месяц даже Мортарион уже не мог лгать самому себе. Он не говорил об этом вслух — никто во всем флоте не говорил, но все понимали: их текущая цель Гвардии смерти не по зубам. Когда они впервые высадились на планету — тошнотворно-зеленую и покрытую джунглями почти целиком, — ничто не предвещало такой катастрофы. Джунгли пылали, местное население — отвратительные насекомоподобные ксеносы — исправно гибло под зубьями цепных мечей и болтерным огнем, но потом… потом настал черед захватывать города. В городах были крепости, была настоящая армия, но катастрофа заключалась не в этом. Еще в городах оказались колдуны. То ли высшая каста облюбовавших планету чужаков, то ли какой-то другой вид, держащий прочих в рабстве — никто из гвардейцев смерти не сумел разглядеть их по нормальному, потому что твари держались чуть в глубине вражеской территории, избегая передовой. Но то влияние, которое они оказывали на ход сражений, не ощутить было невозможно — враги, раньше бывшие пушечным мясом, теперь просто перестали умирать. Изрубленные тела ксенонасекомых поднимались с земли снова и снова, прямо во время сражений, ведомые уже не своей волей, а темным, противоестественным колдовством. «Почти Барбарус», — подумал Мортарион, впервые услышав об этом, но эта мысль не помогала. На заросшей лесами планете не было ни ядовитых туманов, ни владык-колдунов, правящих с горных вершин — здесь все колдуны были близко, но вне досягаемости, надежно спрятанные за спинами своих солдат-нежити, куда Гвардия смерти безуспешно пыталась пробиться уже почти пять месяцев к ряду. Надо было просить помощи сразу, как только стало понятно, что тут четырнадцатый легион долбится лбом о стену — и в кой-то веки стена прочнее. Надо было — примарх понимал это разумом, но даже сама мысль о мольбе скручивала все внутри него в тугой узел так, что хотелось скрежетать зубами или сжечь все вокруг — эту планету, эту галактику, этот проклятый бесполезный флот под его началом… когда приступы бессильной ярости проходили, за мысли становилось стыдно — но в этом Мортарион упрямо не сознавался даже перед самим собой. Поэтому, когда помощь все же пришла, она пришла незваной.

***

Примарх четырнадцатого легиона уже встречался однажды со своим братом из восьмого и в целом та встреча оставила благоприятные впечатления. Мортарион всегда был невысокого мнения об эффектных жестах и не понимал нострамской тяги к театральности даже на войне, но умел уважать и ценить эффективность и прагматизм, а Ночной призрак со своим легионом каким-то образом ухитрялись сочетать все перечисленное так, чтобы это не раздражало Повелителя смерти. Но это было тогда, в другой кампании в другой системе, где Гвардия смерти не застряла и где Мортариону не надо было помогать. Если бы Конрад Керз сказал хоть что-то про факт этой помощи, хоть в насмешку, хоть с сочувствием, если бы хоть раз произнес это слово или что-то близкое по смыслу к нему — примарх четырнадцатого возненавидел бы его, несмотря ни на что, безальтернативно и иррационально. Но восьмой не сказал и не сделал ничего из этого — он вообще по прибытии не стал лично встречаться с братом, ограничившись переданным через первого капитана формальным приветствием и запросом на всю имеющуюся информацию по кампании. Среди их братьев были такие, кто счел бы подобную встречу пренебрежением и оскорбился, хотя Мортарион испытал лишь секундный укол облегчения — все было достаточно плохо и без семейных торжеств, хватит с них тактического совещания. Позднее в зале совета четырнадцатый просто кивнул брату — тот ответил тем же, но в куда более рассеянной манере. Ночной призрак смотрел на гололит, выводящий информацию по текущей кампании — или вернее смотрел сквозь него, сквозь собравшихся астартес и стены боевого корабля. Казалось, что само совещание его не то, что не занимает — он вообще не замечает его существования. Слово же взял первый капитан Повелителей ночи, кратко и по существу пройдясь по истории кампании и актуальной тактической информации — больше для своего же легиона, чем для уже испробовавших все это на себе собратьев из четырнадцатого. И если простое перечисление имеющихся данных для Гвардии смерти интереса не представляло, то, куда вывернул под конец свой монолог Севатар, было уже другим делом. –…так что дальнейшее приведение планеты к Согласию невозможно без уничтожения варп-угрозы. Будем танцевать от этого. — И как же вы собрались, говоря вашим же языком, «танцевать»? — выразительно скривился Калас Тифон. Он не любил нострамские речевые обороты, очень не любил терять инициативу и совершенно искренне ненавидел претора нокс. Последний, впрочем, отвечал первому капитану Гвардии смерти полной взаимностью. — «Варп-угроза» находится в тылу врага, и если вы думаете, что у вас прорвать их оборону выйдет лучше… — Если мы захотим рвать и метать, то сначала возьмем цепные топоры и перекрасим броню в белый с голубым, уж поверьте, вы не пропустите, — Севатар демонстративно покосился на свой наруч, словно проверяя, не изменил ли тот внезапно цвет. Керамит был все так же полуночно-синь. — У нас в легионе обычно обходят или хотя бы перелезают через стены, а не сносят их собой. — Диверсионные группы, — Керз вынырнул обратно в реальность прежде, чем Тифон успел открыть рот для ответа. Перебивать примарха тот не осмелился и умолк, беззвучно пытаясь испепелить взглядом претора восьмого. — Продолжай, Сев. — Итак, группы. Основная идея такая… — Севатар подал знак техножрецам и гололит замерцал, выводя новую картинку — проекцию одного из штурмуемых городов, — Еще пару недель дособираем информацию, а потом высаживаем диверсантов, которые быстро и элегантно — или не очень элегантно, будем уточнять, когда соберем больше данных — вырезают всю варп-мерзость, после чего ксеносы снова дохнут, как им и положено. — Их же перебьют, даже если они справятся, — нахмурился Натаниэль Гарро, — Я имею в виду ваших диверсантов. Если только у вас нет хорошего плана, как вытащить их оттуда после выполнения задания… — Наш план, боевой капитан, не просто «хорош», он восхитителен и великолепен. Называется «а тем временем Гвардия смерти делает то, что умеет лучше всего». Гарро моргнул, не очень понимая, что имеет в виду Повелитель ночи. — Он говорит, что мы атакуем, — примарх восьмого легиона звучал отстраненно, но теперь его взгляд по крайней мере был направлен на гололит, а не внутрь собственного разума. Определенно совет дошел до момента, который Керз находил интересным.— Сначала вырезают псайкеров, потом начинается атака, перетягивающая на себя силы и внимание врага, диверсанты идут на соединение с основными силами, попутный удар врага с тыла прилагается… — Подожди. С момента прибытия Повелителей ночи в систему Мортарион впервые обратился к брату напрямую. — То, что вы придумали — это не хороший план. Это безумие, к тому же чрезвычайно сложное в осуществлении. Потребуется не только информация — нужна координация, нужна дисциплина… — Ну и повезло же нам, что мы воюем вместе с четырнадцатым легионом, — Конрад развел руками в преувеличенно благодарном жесте, — Теперь хотя бы половина присутствующих понимает эти страшные слова, а значит вероятность неудачи вполовину меньше, чем бывает у нас обычно. Мортариона это не убедило. Его вообще не убедило ничего из прозвучавшего на совете, и единственным, что заставило его не отвергнуть в итоге авантюру восьмого легиона, было осознание простого факта — других идей у примарха четырнадцатого нет. Что же, по крайней мере его выдержки хватило на то, чтобы не поморщиться, когда Конрад завершил совещание утверждением «их с Мортарионом блистательного плана». Брат поймал его на выходе из совещательного зала, каким-то образом выцепив из окружения капитанов и телохранителей. — Не бойся, братец, — Керз вроде и не понижал голос, но у Мортариона возникло стойкое ощущение, что никто, кроме их двоих, этих слов не услышит, — Мы перебьем всю колдовскую дрянь до того, как она успеет тебе навредить. Свои слова он сопроводил кривоватой полуулыбкой-полуоскалом, явно давая понять, что только что пошутил. Но если бы на месте четырнадцатого примарха был кто-то более сведущий в человеческих эмоциях и их выражении, то он бы заметил, что эта рваная усмешка даже на долю секунды не отразилась в серьезном и мрачном взгляде Ночного призрака.

***

Как ни странно, план Повелителей ночи сработал — это Мортарион понял, когда изрубленные его косой ксенотвари так и остались лежать мертвыми на земле. Без колдовской поддержки противник лишился даже не преимущества — любых шансов на победу, Гвардия смерти проходила сквозь вражеские ряды, словно каленый нож сквозь масло, и все было хорошо… А потом они объединились с диверсионной группой восьмого. — Что. Это. Такое? — просипел Мортарион, недоверчиво разглядывая космодесантника перед ним. Тот явно был лидером диверсантов, отдавая членам отряда распоряжения, как сержант, но характерный психический капюшон и посох в его руках не давали шанса ошибиться. — Старший библиарий восьмого легиона Фел Жарост, милорд, — обращение на «что» или вовсе не обидело Повелителя ночи, или он очень хорошо умел контролировать себя, — Возглавляю отделение специального назначения в текущей операции. — У моего брата вдруг закончились офицеры? — Все специальные группы имеют в своем составе членов библиариума, — Жарост сделал движение, смутно похожее на пожатие плечами, — Не сочтите за дерзость, но это было в плане операции. Ну, в том, что получили мы, по крайней мере. Подробные предписания для союзников из восьмого он для ознакомления не запрашивал, вспомнил примарх. Внутренние дела Повелителей ночи не интересовали его до тех пор, пока те успешно выполняли свою часть общего плана, а что именно они будут делать для этого, Мортариона не особо заботило — как теперь оказалось, зря. Характерная для нострамцев жестокость была одним делом, но менять одну варп-погань на другую Повелитель смерти был не согласен. Надо будет поговорить с Керзом.

***

— Я не сказал, потому что ты не спросил — тебе и не нужно было, честно говоря. Планы работают, когда все могут заниматься своим делом, не сверяя каждый чих, и диверсии — это наше, — по своим меркам Конрад был удивительно сосредоточен на теме разговора. Хотя Мортарион не питал иллюзий на его счет — не будь это изначально интересно Ночному призраку, тот не стал бы тащиться на «Стойкость» со своего флагмана для беседы с глазу на глаз. Это значительно облегчало задачу, потому что примарху четырнадцатого было, что сказать. — И потому ты натравил одних колдовских ублюдков на других. — Магию может победить только магия, — ухмыльнулся Керз, — А если серьезно, это был самый простой способ сделать все без лишних затрат сил и ресурсов, не-псайкерам было бы неоправданно сложнее. Я держу библиариум, потому что он иногда поразительно эффективен, а не из любви, — примарх поморщился, — к варповым светопредставлениям и чувству собственной исключительности, как некоторые. — Ты не можешь так просто использовать… это, — Мортарион почти ненавидел себя за то, насколько беспомощно прозвучали его слова. В том, что говорил Конрад, была логика, была эффективность и столь любимый четырнадцатым прагматизм — не стоит умножать сущности лишний раз, не стоит проводить слишком сложные манипуляции там, где можно сделать все просто, но… Но он говорил о псайкерах так, как мог бы говорить о болтере или терминаторской броне — просто еще один инструмент в арсенале легиона. И это было неправильно. — Нельзя доверять колдунам и колдовству, — продолжил примарх, — Пусть оно, как ты говоришь, работает в начале, в конечном итоге это не закончится ничем хорошим. — Я прекрасно знаю, как и чем все закончится, братец, — Конрад отвернулся и провел по лицу рукой, отбрасывая с глаз спутанные волосы; в этот момент он внезапно показался Мортариону настолько отчаянно, нечеловечески уставшим, что все ответные слова истаяли, как таяли с рассветом ядовитые туманы в долинах Барбаруса. Свинцовая тишина висела между ними долго — или просто не заполненное ничем время тянулось слишком медленно, — пока Керз снова не заговорил: — Я-то по-твоему кто? — Что ты имеешь в виду? — Ты говоришь, что нельзя доверять колдунам, что все их слова — ложь, прах, не стоят ничего. Ты говоришь это мне, — Конрад покачал головой, снова роняя волосы на лицо, но его это, кажется, больше не волновало, — Ты говоришь со мной, но я-то по-твоему кто? Мортарион хрипло выдохнул сквозь сжатые зубы. Он и раньше слышал смутные слухи о Конраде — не только о жестокости и безумии, но и о… другом. Старался игнорировать их, пока была возможность — все-таки этот брат при личной встрече ему действительно понравился. Но теперь никаких возможностей не осталось. — Значит это все же правда, ты… — Я вижу будущее. Вижу, как горит галактика и как остывает ее пепел, — Мортарион привык, что колдуны кичатся своей силой, но в тоне Конрада гордости не было — только все та же бесконечная усталость. Усталость и тоска. — Все судьбы, все истории и все концовки. И — я видел, как ты не умрешь. — Я не хочу про это знать. — Это я видел тоже. Не беспокойся, я уважаю желания подобного рода. Ночной призрак снова посмотрел на брата — тот был немного выше, так что взгляд сквозь спутанные пряди получился снизу вверх. И все равно на долю мгновения Мортариону стало… не страшно, но очень неуютно от выражения этих черных глаз. Нечто жуткое было там, в глубине — нечто сломленное, окончательное и обреченное. «Наш общий предопределенный рок», — мысль пришла неожиданно, полыхнула зарницей и исчезла быстрее, чем четырнадцатый примарх успел по-настоящему ее обдумать.  — Я разбираюсь в судьбе и страхе, братец, и этого никак не отнять, — Конрад все так же смотрел на него, внимательно и серьезно, — Я не смогу не знать и не видеть, даже если вырву себе глаза. Не смогу изменить то, чем уже являюсь, и ты тоже не сможешь изменить то, чем являешься ты. И уж тем более я не могу поклясться, что колдовство — мое или чье-то еще — никогда больше не причинит тебе вреда. Потому что оно причинит. Он прикрыл глаза — лишь на секунду перед тем, как снова встретиться с братом взглядом. — Но есть одна вещь, в которой я могу тебе поклясться. Одна-единственная, но это самое честное из всего, что я вообще могу сказать. Я клянусь тебе, и сам решай, верить мне или нет, — губы восьмого примарха дрогнули в легкой улыбке, лишенной даже тени веселья, — Клянусь, что я ненавижу быть этим. Мортарион почувствовал необходимость ответить что-то — но слова не шли. Так что он молчал, и молча смотрел в чужое до болезненности бледное лицо — а потом, повинуясь какому-то наитию, легко коснулся плеча брата, тут же убрав руку. «Я верю тебе», — он не сказал этого вслух и никогда не скажет, но Конрад понял и так. Он, как осознает потом Мортарион, вообще очень хорошо умел понимать.