Странное путешествие

      Это было спонтанным решением.       Он не планировал так просто срываться с места, бросив позади почти все, что было его привычной жизнью, кроме самых близких людей – семьи. Ее бы он ни на что не променял, даже если бы пришлось пустить себя через все врата ада. А остальное – не столь важно.       Работа, которая осточертела до постоянных мигреней, не принося ни то что радости, даже минимального спокойствия, лишь крепче бередя неудовлетворенность изнутри, даря лишь обнимающую всеми костлявыми конечностями усталость. Девушка, что все чаще любила корить за все на свете – за недостаточные старания, за то, что делал якобы что-то не так, но что – догадаться должен был сам, за задержки на работе, за недостаток внимания, да, кажется, вообще за все – тепло и уют уже давно ушли прочь. Распорядок дня, что был по часам последние несколько лет и места не было там для лишнего шага.       И все это было просто смешно, ведь…не таким он был. И увидь он нынешнего себя тогда, в юности, то скривился бы от разочарования – это он знал точно.       Роберт Вишневский был… не простым ребенком. Вечная головная боль учителей, которые не могли порой уследить за чересчур рвущимся набедокурить ребенком, который с малых лет ценил лишь одно – свободу. И внезапно навалившиеся со всех сторон рамки общества давили его настолько, насколько же вводили в ступор еще детский ум. И поэтому он предпочитал все эти «глупости» игнорировать.       Темноволосый мальчишка с вечно разбитыми коленками, который, несмотря ни на что улыбался и только заливисто смеялся любой боли. Ведь все это просто ребячество, веселье, затейливая игра. И увлечь за собой одноклассников, под недовольные стихающие крики учителей – тоже. В конце концов, это же полная глупость, сидеть на одном и том же месте несколько часов, слушая монотонную речь педагогов, казалось ему истинной пыткой.       «Ты что хочешь вырасти дураком?»       Пытались пристыдить совсем еще юнца учителя, вновь и вновь устало вздыхая перед ним во время очередной отчитки. А мальчишка лишь продолжал улыбаться, беззаботно пожимая плечами.       «Да я и так дурак, какая разница?»       Он не видел ее. И перед родителями, когда учителя сдавались в очередной раз и вызывали, чтобы высказать все претензии при них, было стыдно и за это, помимо очередных навороченных дел, за то, что причинял неприятности им… да и только. Надолго его все равно не хватало, день, два, максимум три, в которые он пытался заставить себя перетерпеть нудные для него занятия – и все начиналось по новой.       Это ведь только его жизнь, верно? Какая разница?       …оказалось, что разница есть. Это он понял на шестом году жизни, стоило первому году школы остаться позади, открыть новые грани жизни в чужих глазах напротив, что так непонимающе моргали с детской кроватки, направленные на него. И родители, наверное, впервые увидели, как их старший ребенок не просто затаил дыхание, но замер на месте на столь долгий для него срок.       Мальчишке же казалось, что перед ним не столько человек, сколько фарфоровая кукла, к которой и прикоснуться-то – страшно, вдруг навредит, сломает? И даже уговоры родителей не стесняться не помогают, только лишь когда совсем уж крошечная ладошка тянется ему навстречу, Роберт решается ее едва ощутимо обхватить своей. Он поражается тому, насколько его собственная оказывается крупнее в размерах, словно он сравнивал ее с отцовской, только вот крохой ощущал себя не он. А раздавшийся было по комнате смешливый колокольчик и вовсе заставляет детское сердце сжаться от нежного приступа ласки и заботы. Так… значит вот, что имели в виду учителя, когда качали головой на его смешливые слова? Об этом говорили родители, когда речь шла о «безграничности» жизни? Ох, кажется, теперь, он понимает.       «Я не буду больше причинять вам неприятности!»       Теперь уже не самый младший Вишневский бойко разворачивается, сжимая кулачки и поднимая взгляд на родителей. Те удивленно переглядываются, а затем отец семейства смешливо хмыкает.       «Ох, вот как? Наш бедокур и не будет учинять шалости?»       Родительский тон, пусть и с нотками смешливости, стыдит мальчишку, напоминает о собственном поведении, и уши предательски начинают пылать. Он переминается с ноги на ногу, неловко потупив взгляд, но все же решает настоять на своем. Попытаться, вернее…       «Я…постараюсь. Постараюсь! Ради брата, я же теперь старший, да?»       Родители переглядываются и улыбаются уже гораздо отчетливее. Подступают ближе, ероша темные жесткие пряди волос своего сына и кивают в одобрении, словно на этот раз действительно веря в то, что теперь все будет отличаться, чем попытки прежде. Станет ли действительно проблем меньше?..       Смотря с какой стороны делать выводы.       Для учителей, конечно же, настала светлая пора. Некогда один из самых шебутных детей, который и остальных подбивал на копирку своих шалостей, вдруг резко начал быть более собранным, старательным, менее взбалмошным. Ну как, резко. Периодически все же срывался, прогуливал уроки под лучами теплого солнца, разрисовывал школьную доску, но, все же, все больше действительно старался слушать речь педагогов, следить за ходом занятия и меньше бездельничать, открыто выражая скуку. И шептались бы о том, что подменили, да только перемены шли постепенно.       А затем все сильнее, под наивной радостью, не замечая истинные причины, что стояли за этим. Те, что для других людей были отнюдь не радостными.       Роберт, конечно же, не привык жаловаться или показывать слабость, тем более боль. Это все пустяки. Глупости. А он – старший сын, сильный. С ним можно делать, что угодно.       Он ощущает себя опорой, даже когда они срываются с места и уезжают в другую страну. Родители сказали так надо. Значит, так действительно положено, так стоит. Нужно. Необходимо. Детали – мелочи. Главное, чтобы его семье было комфортно. Главное, уйти на задний план, там, где его бы не могли и найти. Ведь сам по себе он ничтожный, ничто из себя не представлял. Так, человек с подвижной мимикой. Что он из себя представляет? Шут знает. Ноль талантов. Ноль смысла. Воспитал брата и понятия не имел, куда еще может податься. Небольшое взрослое ничтожество. Ничего выдающегося. Так, офисный рабочий, который изо дня в день не понимал зачем существует.       А ведь раньше казался себе значимой личностью.       Казался ли?.. Скорее, хотел верить.       С самого детства, с того самого момента как держал на руках младшего брата, настолько хрупкого, что руки дрожали от страха, что выронит и навредит. А в итоге…стал ли достаточным примером? Тем человеком, что никогда и не мечтал. Тем человеком, который проживал день за днем, как само собой разумеющееся. Разнообразие? Не к нему.       Возможно, поэтому и так странно смотреть на юнца, который остервенело махал рукой, стоя на встречной полосе. Мало ли какие умалишенные бывают, верно? Но тут… Почему парень вообще решил, что это отличная идея, пытаться привлечь чужое внимание таким образом, а? Почему он не находится дома, на работе, где угодно, там, где и положено?       Не остановиться невозможно.       - Эй, пацан. Родители тебя не потеряли?       Обычная фраза. Возможно, грубовата. Возможно, он мог бы быть помягче, но…с чего бы? Он, взрослый человек, разменявший третий десяток, смотрит на юнца, который едва переступил второй. Опустить бы тот момент, что он сам бежал прочь от взрослых обязательств.       - Если собираетесь издеваться – катитесь дальше.       Поджатые дрожащие губы. Нахмуренные в обиде брови, что так…абсурдны на фоне взгляда, где ресницы подрагивают от слез. Старается казаться таким взрослым, а вместе с тем…малец. Хотя, чем он, Роберт, лучше? С таким же рвением старался сбежать прочь от привычных устоев. И мог ли гнать прочь, а?       - Ну-ну, я просто пошутил. Согласись, нечасто при езде можно встретить юнцов, что стараются сбежать прочь из дома? Такое себе «в порядке действий».       Он не может его бросить просто так. Думать о том, что в следующий раз парню повезет меньше и его подберет больной до корней мозга извращенец. И та возможность, что ему может быть придется слушать о том, как некий парень наткнулся по дороге на маньяка. Шут с ним. Он поможет ему сам. Ему это ничего не стоит, благо, в своей добропорядочности он был уверен.       Доброжелательно приоткрытая дверь. Кое-как сварганенная из благих побуждений улыбка. Он никогда не стремился к новым знакомствам, просто старался вписаться на рабочем месте. Простая настройка коммуницирования. А тут… незнакомый парнишка, что споро устроился на сидении рядом, хмуро усевшись рядом, так, словно его это место ждало всю жизнь. Это даже забавно.       - И…как зовут сбежавшую красавицу?.. – он старается держать шутливый тон разговора, но это приносит…сомнительные успехи. Парень раздраженно бросает взгляд и хмыкает, пока Вишневский старается нелепо улыбнуться.       - Флориэно. Флориэно Ферраро.       Мужчина смаргивает пару раз, прежде чем улыбнуться. Правда, скорее всего его улыбку будет видно только в зеркало, но… разве и так недостаточно странно, когда садишься к человеку и не просишь его никуда отвезти, а?       - Красивое имя. Роберт Вишневский и, надеюсь, нам взаимно приятно познакомиться. – короткий взгляд в сторону парня, в недовольстве скрестившего руки на груди. Еще одна отчаянная попытка сделать вид, что никого ничего не волнует. – Сбежал от подружки или поцапался с родителями?       Неловкая попытка наладить контакт. Пока парень хмурится сильнее под твои собственные слова.       - Я… мне просто не нравилось состояние дома. Все по ненастоящему. Неправильно, все стараться подчиниться чужим словам.       Вишневский только и мог что хмыкнуть.       Для него это странно. Он любил свой дом. Только себя не чувствовал себя тем человеком, который ему принадлежит. Так, непосредственным ничтожеством. Жить в счастливой семье и не знать, где твое место. Они, быть может, похожи? Оба не знают, какое место занять в этом мире. Странные мысли. Странный он. Человек, который желал жить по стандартам и вместе с тем, сбежал невесть куда в их поисках.       - А почем ты не хотел идти по чужой указке? – нелепый вопрос, сорвавшийся с языка. Роберт поспешно отворачивается прочь, чуть ли не скукоживается, в нелепой неосознанной попытке стать невидимым, но Флориэно в ответ лишь посмеивается.       - Это…странно, разве нет? Глупый вариант, какой-то, делать то, что не хочешь сам? Так счастливым не станешь.       И Вишневский только и может что посмеиваться. Только и может что рассеянно взмахнуть головой, пока все незримые люди вокруг думают, какая нелепая его мысль. Его одна и собственная. Мысль о том, что, быть может, ему стоило бы заняться чем-то совсем-совсем иным в жизни. Особенно когда не нужно было следовать никаким чужим указкам в виде слов, никто в его жизни на этом не настаивал. Он сам так решил.       - А ты…забавный. Тебя не с этими словами выставили за дверь, м?       Ферраро вскидывает бровь.       - …примерно. Я устал доказывать отцу то, что для меня очевидно. Поэтому просто сбежал, чтобы не учинять проблем ни себе, ни его…партнеру.       Пейзажи мелькают за окном один за другим и они явно интересуют юношу больше, чем его собеседник. И еще больше, чем пункт назначения, который Флориэно все еще не спрашивал, да и в целом, если честно, это было бы бесполезно. Вишневский ехал куда глаза глядят, даром что никак не собирался подбирать сбежавшего из родной норки кролика.       - «Отцу», не «папе»? А у вас с ним не шибко-то… доверительные отношения, как я могу догадаться. – хмыкает мужчина стараясь поддержать диалог, который для его склада личности все же оказывался… странным. Непривычным. Нет, он, конечно же, знал и понимал, что не у всех в мире идеальные отношения с родителями, но все же… о неприязни обычно было принято умалчивать, не выделяться. А тут… что же за папаша, на вопрос об отношениях с которым родной сын пожимает плечами.       - Можно и так сказать. У него… своеобразный характер, скажем так. Раньше, в детстве, было хуже, конечно, сейчас спокойнее, влияние партнера, не иначе. Благотворное. Хотя мою прическу он все еще терпеть не может, как и мечты, недостаточно «мужественные» для него. Как будто это его жизнь, а не моя. – парень рассеяно ведет плечами, говоря достаточно размеренно, но экспрессии в его голосе достаточно, чтобы проникнуться. Настолько, что последующие слова срываются с губ Роберта быстрее, чем он их осмысливает.       Мужчина бросает беглый взгляд, на считанные секунды отрываясь от дороги, но и их достаточно, чтобы в полной мере оценить волны цвета вороньего пера, рассыпающиеся по чужим плечам и спине. И отчего-то Вишневский уверен, что и наощупь волосы паренька такие же приятные, как и на вид, особенно когда пряди так подходят чужой смугловатой коже и…       - Я бы с ним поспорил, уж за твою прическу могу поручиться – она тебе очень даже к лицу.       Ох.       Он чувствует удивленный пристальный взгляд юноши, который даже отвлекся от окна едва оборвалась фраза мужчины, но сам изо всех сил делает вид, что кра-айне заинтересован в дороге впереди, словно прямо сейчас они ехали не по самому обычному шоссе, а сложнейшему серпантину. Иначе ему сложно объяснить, почему ощущение от собственных слов подарило настолько сильное внутреннее напряжение, неловкость и даже… смущение. Расслабиться удается далеко не по щелчку пальцев.       - Вы странный, Роберт. – ощущение чужого взгляда исчезает в такт короткому смешку, правда, достаточно мелодичному, чтобы волнительное напряжение начало потихоньку отступать. Это действительно странно. Но кто из них страннее: мужчина, едущий куда глаза глядят, подобравший незнакомого юношу просто из боязни, что тот попадется кому-то с иными намерениями или юноша, который без каких-либо сомнений сел к незнакомцу в машину, лишь бы убраться подальше из отчего дома?..       Они стоят друг друга, если уж совсем честно. А неловкость лучше спрятать поскорее в новом вопросе, лишь бы только не тишина в салоне.       - Так значит… он встретил прекрасную женщину, которая его успокаивает, так, что ли? Или может ты… нет, я не осуждаю, ситуации всякие бывают, может ты в нее влюблен? – язык несет околесицу, но сам Вишневский прекрасно понимает причину – он привык общаться или с ровесниками, или с семьей. Парень же рядом не подпадал ни в одну категорию, оттого мозг и паниковал, стараясь вывалить как можно больше слов, пусть и абсурдных. – А, ой, извини, если это бестактно, сам не знаю, что несу.       Роберт нелепо посмеивается, слегка прикусывая губу, мечтая провалиться сквозь землю, но в ответ слышит лишь смешливое фырканье. И это даже на секунду унимает его желание сгореть от стыда, но последующая фраза явственно заставляет кончики собственных ушей вспыхнуть вновь буквально.       - А я никогда не говорил, что это женщина. С чего Вы решили, мистер Вишневский. – Флориэно смешливо тянет интонации, явно забавляясь чужой реакцией и сбивчивыми извинениями под нос, прежде чем вновь коротко хохотнуть и перевести взгляд в окно, замолкнув.       Секунда, другая, мужчина уже раздумывает не извинится ли вновь, успевая проклясть себя на чем свет стоит, но, к его удивлению, юноша заговаривает вновь.       - Ну, раз Вы не видите в этом ничего предосудительного, то и извиняться не нужно, удивляться все могут. Да и ситуация у нас в семье не самая… обыденная, скажем так. Мою мать отец не любил вовсе, да и я, честно сказать, тоже, ей как будто никогда не было дела ни до кого, кроме себя, а Карлос, как раз-таки нынешний отцовский партнер, вызывал более теплые, родительские чувства. Насколько я знаю, они были друзьями детства, но были вынуждены держать расстояние, Карлос и вовсе сбежал на учебу заграницу, но, когда вернулся, все как-то… закрутилось к лучшему, можно сказать. Учитывая, что мамаша исчезла из нашей жизни по щелчку пальцев и собственному хотению, просто бросив всех и присвоив себе достаточно отцовских денег, не было удивительным, как тот стал еще чаще срываться на окружающих. Поэтому я крайне удивился, когда он привел в дом другого мужчину, что уж там говорить, что он привел вообще хоть кого-то. – Ферраро говорит спокойно, ровно и вместе с тем, периодически его голос предательски вздрагивает, словно перед глазами встают вспышки-всполохи прожитого в воспоминаниях. Но Вишневский не перебивает. Не смеет. – И за пару лет Карлос как-то легко и просто вписался в привычный быт, даже немного неловко, но его «папой» мне назвать гораздо проще, чем родного. Он никогда не осуждал меня за поступки или мечты, не давил опекой излишне, только искренним беспокойством, и уж точно ни себе, ни кому-либо другому не позволял поднимать руку на нас, детей. Смешно сказать, но, наверное, одно из самых ярких воспоминаний — это то, как однажды застав подобную попытку со стороны моего отца, он отвесил ему такую оплеуху и так долго отчитывал на кухне… и я все равно видел из-за угла насколько виноватым впервые за всю жизнь выглядел отец, словно провинившийся пес, которого ругал хозяин. Уморительно.       Юноша тепло посмеивается и умолкает ненадолго, словно погружаясь в своим мысли, прежде чем заговорить вновь. Мужчина же все также не смеет заговорить, нарушить чужое откровение.       - Словом сказать, я не понимаю, зачем Карлосу мой папаша, он мог бы найти кого угодно лучше, гораздо, это в его силах. Но, полагаю, любви не прикажешь, она приходит сама по себе. Жаль.       - Так значит… Ты?... – Вишневский все же решает робко задать вопрос, почти что шепотом, что, со стороны, наверное, выглядело просто нелепо. В какой-то момент он даже надеется на то, что его не расслышали, но это напрасно, мужчина, мельком бросивший взгляд в зеркало, успевает отчетливо увидеть, как Ферраро рассеянно прихватывает зубами нижнюю губу, прежде чем повести плечами.       - Влюблен ли я в него? И да, и нет. И не знаю. Сложно сказать, какие чувства испытываешь к стороннему человеку, который так сильно любит твоего отца, но от которого ты видел гораздо больше тепла и заботы, чем от обоих родителей, связанных с тобой кровно. Как он сам говорил, я еще просто «мальчишка». Наверное, он даже прав. – голос юноши неловко вздрагивает, нарушая монотонность и напускное спокойствие и мужчина замечает, как в раздражении к самому себе у того дергаются губы. – Может еще и поэтому я сбежал прочь. Черт, наверное, это так нелепо, выговариваться первому попавшемуся незнакомцу, я—       Роберт прекрасно знает, какой фразе не дает прозвучать в салоне, прерывая Флориэно жестом, которым удивлен и сам. Но он сам повторял ее в одиночестве слишком тяжко, что там, дома, что никак не хотел становиться родным местом, отчего-то, что в этой машине, в вечерней полутьме, прислоняясь лбом к прохладному рулю.       «Я жалок»       О, нет. Ты – нет. А он, взрослый человек, что бежал и сам не мог понять от чего – вполне.       - Это значит, что ты просто долго все держал в себе. Это нормально, как и не разбираться до конца в собственных чувствах. Не переживай. – мужчина неловко ерошит чужие волосы определенно дольше, чем нужно, чем положено. – Поверь мне, у других ситуации могут быть еще более нелепыми.       Главное, не думать слишком сильно о том, что не будь необходимости вернуть руку на руль, он бы с удовольствием задержал свою ладонь в чужих кучерявых волосах подольше. Они действительно приятны наощупь.       - Вот как? У Вас это личный опыт? – парень рассеяно запускает собственную ладонь в пряди, в которых еще недавно была чужая, но губы его трогает мягкая улыбка, пусть и с нотками озорства. Компенсация собственной секундной слабости, возможно? А Роберт и не против пропустить подколку мимо ушей.       - Можно на «ты», раз уж мы решили говорить о личных тревогах. – посмеивается мужчина в ответ без тени обиды. Он всегда знал себе цену и был, наверное, последним человеком в мире, кто страдал бы от завышенной самооценки. От заниженной – вполне. В конце концов, он не лучший пример для подражания. Не особо удавшийся взрослый. – И да, ты угадал, личный.       Очередной поворот дороги, но отчего-то, сейчас он не выглядит так бессмысленным, как множество раз до этого. Быть может, потому что вокруг не гнетущая тишина, а вполне, почти что, осязаемый воздух, нарушаемый разговором. Странно это, конечно. Когда думал, что в одиночестве привести мысли в порядок проще, а на деле… видимо, ошибался?..       - Я… не самый удачный образец взрослого, если ты еще не понял. Осточертевшая работа, которая, кажется, инородным, не тем, дом, где вроде как все хорошо, но… все равно все кажется чужим, несмотря на то, что живешь там длительное время. А все люди, которых ты туда пытался приводить – тоже не те, вы постоянно устаете друг от друга, чего-то не хватает, понимания, хотя бы… словно пытаетесь сложить два неподходящих паззла, просто чтобы не было уже в кадре пустоты. В общем, все как-то криво, не так, неправильно. Нелепица, а? В таком-то возрасте. – Вишневский посмеивается, хотя на деле ему вовсе не смешно. Слишком уж отчетливое ощущение пустоты и не только, как любят говорить, «в груди». Его жизнь она наполняла, окружала – всегда, постоянно, разве что кроме редких моментов, проводимых с семьей. Но их он боялся заразить собственной пустотой и в последнее время начинал даже откровенно избегать. Да уж, действительно, «нелепица». – И все это может звучать глупостью, но… не таким примером я хотел стать для своего брата. Он же на меня в детстве смотрел как на героя, черт побери.       Мужчина глухо с горечью посмеивается, чувствуя чужой пристальный взгляд, но не оборачивается в его сторону, продолжая смотреть на дорогу. И чувствуя себя невыносимо нелепо. Глупый, глупый взрослый.       - Большая семья? – доносится до его слуха вопрос и Роберт хмыкает в ответ, невольно начиная улыбаться.       - Можно и так сказать. Для меня она ощущается… большой и очень-очень теплой. А на деле: родители и младший братишка, которому хоть и не повезло в жизни, но у него большой ум и сердце, им нельзя не гордиться. Да и родителями – тоже, подняли на ноги такого оболтуса, как я, мне даже в школьные годы говорили, что из такого шалопая только дурак и вырастет. Ох, кстати. – Вишневский бросает короткий заговорщицкий взгляд в сторону парня, прежде чем вновь вернуть внимание к дороге, усмехнувшись. – Вот по твоему мнению, я сейчас выгляжу, как человек, который в детстве срывал уроки, зазывая всех одноклассников на спонтанный футбольный матч, полностью уверив их в том, что учителя разрешили, или как человек, который профессионально подделывал отметки в журнале, но попадался самым идиотским способом?       Воздух салона нарушает короткий, но искренний и заливистый смешок Ферраро, от которого отчего-то и на душе становится теплее. Спокойнее.       - Ну, думаю, слегка есть в Ва- тебе нечто такое. – краем глаза Роберт прекрасно замечает, как юноша без стеснения смотрит на него с широкой улыбкой, подперев кулаком щеку, отвернувшись от окна, но его это ничуть не смущает, он лишь смеется в ответ, игриво ероша чужие волосы короткие секунды как будто общается не с едва знакомым человеком, а с соседским пареньком, которого знал с детства.       - Эй-эй, я вообще-то, все же тебя старше, как невежливо. – посмеивается он, возвращая ладонь на руль, но чувствуя, что свое недавнее меланхоличное настроение он теряет с каждой секундой этой странной спонтанной беседы. – Но, будем честны, это ты меня еще пожалел своим суждением, не так ли?       Флориэно лишь пожимает плечами, продолжая легко улыбаться, всем своим видом говоря «кто знает?» вместо прямого ответа, и мужчине остается довольствоваться только этим.       - Что ж, как ты мог понять, учителя были от меня в ужасе, а родители были завсегдатаями в кабинете директора. И все уже готовы были поставить на мне метафорический крест, даже я сам, когда в моей жизни появился дорогой младший братишка, которому я пообещал быть опорой и чуть ли не отбирая все обязанности по уходу за ним у родителей. Я даже, как-то скучаю по тем временам. Особенно по тому, что…       Собственный смешок резко исчезает из голоса, а зубы невольно прихватывают нижнюю губу в такт нахмурившимся бровям, так, словно он в первый раз услышал то, что и так уже давно знал многие года. Ферраро, определенно уловив перемену настроения разговора, не торопит продолжать, будто отдает дань за то, что не торопили его. Роберт молчит. Секунду, другую, быть может и несколько минут, можно сказать, впадая в транс. И выводит из него лишь чужой голос.       - …по чему скучаешь?..       Мужчина грустно усмехается, качнув головой, позволяет себе коротко зажмуриться и лишь после находит в себе силы заговорить снова. Игнорируя странную мысль в своей голове, что если бы этот паренек не был бы собой, то он бы ни за что не стал ни с кем говорить о подобном. Ни с кем еще, если бы не был вынужден. Но сейчас…его никто не вынуждал.       - Мой брат… у него с детства были слабые ноги. Да и здоровье не шибко геройское, однако особого, сверх внимания мы этому не придавали. Я просто старался заботиться о нем, как любой старший о младшем. Только вот… - он снова позволяет себе короткую паузу, передышку от жестокой правды реальности, перед тем как заговорить снова, благодарный чужому пониманию. Тому, что его не торопят, терпеливо слушают – да и только. – С каждым… годом, становилось все хуже. Мы списывали это на усталость, растущий организм, но…в какой-то момент ему было тяжело даже просто ходить, не то что бегать. Все хуже и хуже. И теперь даже тяжело вспоминать прошлые года, те, где ему не нужна была коляска, хотя бы просто костыли, без которых его хватало от силы на десяток минут. Дистрофия, так вроде врачи сказали. Врожденное.       Плечи неловко подергиваются, словно пытаясь отмахнуться от невеселых мыслей, Роберт даже чувствует себя виноватым за то, что другому человеку пришлось выслушивать столь незатейливую историю, которая никак его не касалась, даже собирается извиниться, но…       - Прости. – он рефлекторно вздрагивает от ладони, что осторожно ложится на его плечо, даже не осмеливается бросить взгляд в зеркало, чтобы увидеть чужое лицо, но напрягшись было, почти сразу каким-то чудом чувствует…спокойствие. – Я понимаю, что это банально и мало, что значит, но мне правда жаль слышать, что такое случилось с твоим братом. Судя по тому, как ты о нем отзываешься, он действительно хороший человек. Даже замечательный.       Вишневский коротко смаргивает, лишь бы не появились непрошенные слезы, и из-за этого случайно бросает короткий взгляд в сторону Ферраро и выражение парня его…действительно удивляет. Он еще никогда не видел ни на чьем лице такое выражение искреннего сочувствия и сопереживания, будто бы рассказанное касалось его лично. Странное ощущение.       Но и эту поездку сложно назвать нормальной, верно?..       - Как его зовут?       Короткий вопрос, стоит плечу снова остаться в одиночестве, без мягкого, почти что бережного прикосновения. А Роберт, к своему удивлению, впервые за всю жизнь настолько споро находит силы улыбнуться вновь, будто и не было никакого тяжелого груза в груди.       - Оливер. Полная мне противоположность, гораздо светлее, щупленький, весь кучерявый и всегда такой рассудительный и вдумчивый, не то что старший братец, которому в детстве не сиделось на месте, да и сейчас, как ты мог заметить – тоже. – фраза-шутка, в которой кроется сожаление. Незримое никому «лучше бы на его месте был я» гнетущее мужчину с тех самых давних времен.       - Я так не думаю. – Вишневский вздрагивает будто от удара током, с удивлением бросает короткий взгляд на Флориэно, прежде чем снова вернуться к привычному виду за стеклом, поежившись от внезапности, от того, что его мысли словно прочитали, но понимая, что это глупость. Да так и есть. – Думаю, он все равно тобой гордится. Ты ведь не стал каким-то отпетым преступником, который ни во что не ставит чужие жизни? Иначе и я бы тут так спокойно не сидел. Поэтому твои слова о том, что ты для него не герой… не думаю, что они правдивы, в его отношении.       Юноша пожимает плечами, неловко улыбаясь, прежде чем коротко засмеяться и отвернуться, с легким, едва заметном на смугловатой коже румянцем.       - Ох, ну, я, конечно, не знаю его лично, но… судя по тому, что я услышал от тебя, у меня сложилось такое ощущение…прости, если беру на себя слишком много.       Отчего-то, мужчина и сам чувствует себя смущенным, то ли от слов, то ли от чужого поведения, реакции, то ли от всего сразу… но он и сам неловко посмеивается в ответ, избегая еще раз смотреть на чужое лицо.       Странные.       - Да нет, все в порядке. Можешь мне не поверить, но…впервые в жизни в подобном разговоре мне стало даже как-то…легче.       Последующий искренний смех лишает шанса не бросить короткий взгляд в чужую сторону снова.       Горящий воодушевлением лучезарный взгляд, широкая улыбка – весь парень будто становится концентрированным лучиком солнца – всего-то из-за каких-то…небольших слов, даже в чем-то банальных. На мгновение, Роберт ощущает себя завороженным и ему стоит многих сил заставить привести себя в чувство от этого наваждения.       - Вот как? Если это правда, то я очень и очень рад.       Неопределенно поведя плечами, мужчина давит из себя неловкую улыбку, снова избегая прямого взгляда на другого человека и судорожно стараясь выцепить в мозгу хоть что-то дельное. Кажется…его неожиданный собеседник упоминал что-то о том, что и сам не единственный в семье?..       - Кстати, а ты говорил… - начинает он было фразу, но обрывает ее, стоит юноше коротко зевнуть, прикрыв губы ладошкой и часто-часто заморгав. Было в этом жесте что-то…милое, что ли.       Ох, глупые мысли. Не нужно на них делать акцент. Выбросить, прочь.       - М-м? Ты что-то говорил?.. Прости, я прослушал. – Ферраро слегка виновато улыбается и Вишневский готов поспорить на что угодно, что при всем желании не смог бы его судить за что угодно в этот момент, даже будь на это весомая причина.       - Нет-нет, ничего такого, кроме того, что раз ты, видимо, не собираешься с криками о помощи вываливаться из моей машины прямо на проезжую часть и пытаться на сверхзвуковой скорости добраться обратно до дома, то, полагаю, самое время найти ночлег на сегодня.       Конечно, сам бы он пробыл бы за рулем до последнего, уснул бы, при полном изнеможении, скорее, как и в большую часть дней, за ним же. Но с нынешним пассажиром…нет, он мог бы вытерпеть любой дискомфорт. Позволить быть в неудобстве другому – ни за что.       - А разве это необходимо? Я думал и так, на сиденьях, нормально. – тянет задумчиво, но с явными нотками сонливости парень и мужчина только и может, что заливисто рассмеяться в ответ, качнув головой.       - Это…возможно. Но я тебе не советую – даже у тебя, юнца, все кости будут болеть, как и мышцы. Да и не выспишься нормально. Нет уж. Считай себя гостем моей машины, а значит и обеспечить тебя сносным сном – моя обязанность как хозяина.       Флориэно смешливо сфыркивает, но усталость от новых впечатлений и, возможно, не только от них, явно берет свое, пока он неловко приваливается виском к прохладному стеклу окна автомобиля, отчетливо сонно смаргивая, пока наблюдает за мелькающей дорогой.       Роберт нет-нет да поглядывает на него, одновременно и с беспокойством, и с любопытством. Беспокойство за то, не станет ли тому дурно, не укачает ли с возможной непривычки или не поплохей тому еще отчего. С любопытством, потому что он все никак не мог понять, как даже сбежав из дома, можно вот так спокойно сесть в машину к первому встречному, так расслабленно вести с ним беседу и…       И в принципе Ферраро казался ему интересной личностью. Взрослым не по годам. И даже, что действительно смешно, будто гораздо рассудительней, чем он сам, действительно «взрослый», был. Еще и эта изящность на пару с явным свободолюбием в каждом движении…       Нет, это уже что-то лишнее. Сейчас нужно доехать до ближайшего отеля, который, если ему не изменила память за пару последних часов, прошедших с момента сверки с картой, был совсем недалеко.       - …мне, кстати, все не дает покоя один момент… - все же решает нарушать тишину Вишневский спустя несколько минут, отчего начавший было пытаться задремать юноша, легко вздрагивает, давя новый зевок. - А тебя правда никак не беспокоит то, что ты едешь в машине с первым встречным, которого ты до этого дня никогда и не знал? А если бы я был незнакомцем с ну… дурными мыслями?       Это все никак не давало ему покоя, странное беспокойство за то, что вряд ли теперь уже могло произойти, но…       - И что же за дурные мысли, мистер?..       Мужчина успевает заметить хитро-смешливый взгляд в зеркале, направленный явно на него и ощущает себя последним дураком.       - Н-ну, я имею в виду… вдруг бы я хотел тебя ограбить? Или оказался бы каким-нибудь психопатом, который бы решил требовать за тебя выкуп?.. Нет, ты не думай, у меня и в мыслях такого не было, просто… Прости, глупый вопрос…       У него отчетливо горят кончики ушей, он чувствует это, и, на счастье, его перебивает смешок Флориэно, спокойный, искренний, что от него становится легче.       - Ох, мистер Вишневский, а ты очень наивный, да?       Только и может, что бросить в ответ полный непонимания и удивления взгляд. А что в его… нет, почему наивный?       Чужая обескураженность и выражение лица явно вновь веселит парня, но он лишь улыбается, пожимая плечами.       - Но, о, не беспокойтесь, с такими отцами, как у меня, я бы с легкостью выиграл себе время, чтобы сбежать в случае какой-либо угрозы.       Интонации, полные уверенности, ставят мужчину в тупик, он только и может непонимающе хлопать глазами, прежде чем все же выдавить свой, кажущийся ему теперь нелепым, вопрос:       - В плане?       Это приводит к очередному короткому хохотку со стороны Ферраро, у которого во взгляде мелькают задористые искринки.       - …я понимаю, что могу не выглядеть таковым, но и пару пальцев, руку я сломать могу. – без бахвальства в голосе, Роберт даже и на секунду не задумывается, что это может быть ложью. Нет, эта интонация, определенно… Правда. - Это помимо того, что я временно… позаимствовал, скажем так, у отца из сейфа пистолет. Мирно покоится у меня в рюкзаке, на случай особо… буйной ситуации.       Последнее заставляет вырваться из груди мужчины нервному смешку. О, этот юнец и вправду странный. Нет, необычный… не может подобрать слов, но определенно точно не чрезмерно наивный обиженный на весь мир мальчишка, который сбежал прочь только из сиюминутной прихоти.       И стоило бы ему самому теперь испугаться, но…отчего-то он только и может, что с облегчением улыбнуться тому, что другому человеку не грозила бы опасность, не встреться они по пути.       Забавно.       - …значит, можно сказать, нам обоим повезло?..       Вишневский не замечает на этот раз чужой пристальный изучающий со всей серьезностью взгляд, замечает лишь короткую улыбку, которая трогает губы Флориэно перед тем, как он снова отворачивается к окну со своей стороны.       - Похоже на то.       «Ты странный»       Одно на двоих.