Смерти мира

Забирая в плетку-стебелек белую ненужную грудь, полопавшуюся с голодухи от первого же ветра… Выкурив папиросу за день, понять, как жить дальше. И куда. Впереди одни лишь страданья. Или ты, или тебя. Не всем суждена белая простыня. Не всем суждено родиться заново. И помнить, помнить, помнить… И вместе с тем — странная мысль… Кто из нас тонет, а кто тонет? Не тонет никто, так ли? Ты? ТЫ? ХОТЯ МОЖЕТ БЫТЬ! Ты! МЫ! Мир с умыслом велик. Творится зло, чтоб восславить добро. Ты должен это усвоить… Тело — колода для колки дров. Что с того, что они разные на ощупь и цвет? Чем нам придется жить потом? Не дерево это, и не бумага, а только тень… Тень? Теплая, скользкая. Хорошо. Много тени. Дрова. Опять дрова. Увязаем и с ними, будем рубить. Резать друг друга. Дойдем до последнего — гореть в огне и вариться в кипящей смоле. Сжигать детей на кострах. Не будем отворачиваться, когда сосед идет к гробу — пусть все видят. Станем хохочущей ведьмой с кубком яда в руке. Прыгать на гнилой колодезной цепи и качать люльку над бездной. Что с того, что она качается. Что с того, что ведет она к Вечности? Скрепим сердца, встанем вокруг и станем умирать. Сохнуть на ветру. Есть траву и грибы. Тянуться к костру, чтоб сгореть дотла, и рушиться на тлеющие угли, чтобы зажглась заря… И вот такой будет наша Новая Жизнь. Хорошо. Вот и Зима… Это ведь Зима. Прочти ее.

XXXIII

Я знаю, что не спят они и с вечера молчат, что на небе ненастоящие звезды, и висит на церковной стене уродливая тень. А по земле ползает большая змея, и у нее раздвоенный язык и злобный взгляд, она ухмыляется и мутузит прохожих хвостом, отводит пустой глаз, распахивает мутную пасть и неслышной поступью беззвучно крадется в ночи. Я знаю все про вас, всю вашу логику и мимику, я иду по следу, мои ноги полны льда, я уже давно иду по этому следу. И под моими ногами глухо звякает кусок серебра, который тебе, мужчина, я ни за что не отдам, что бы ты ни говорил… А ты уже хочешь сказать что-то, если вдруг обратишься ко мне с призывом, словно поп с амвона, так ответь хотя бы себе самому: «Кого здесь преследует обезьяна? О чем кричит обезьяна, и от кого она хочет спастись? Может, не стоит делать того, что может сделать с людьми обезьяна, в которой спит Христос с огненной кожей, и живой огонь скользит из его глаз?» Вот о чем бы я спросил, если бы смог проснуться, взмахнуть рукой и хлопнуть дверью. И увидеть, что нет больше киллеров с мокрыми глазами, и нет больше лжи на земле…