Нечто общее

      — Юн? Ты что, пьяна?       Юнчин вваливается в его номер без разрешения, не более чем из привычки предварительно небрежно постучав длинными ногтями по двери. Они оба знают: на самом деле, ей и не нужно никакого разрешения, чтобы войти — ключ-карта у них одна на двоих.       Чиун еще даже не готовился ко сну. Он сидит на диване в костюме Трюкача, так и не переодевшись после концерта. Упивается успехом. Как только Чиун привстает со своего места, чтобы узнать намерения полуночной гостьи, она подходит вплотную и осаждает его движением руки. Садится к нему на колени и сворачивается клубком у него на груди, словно ребенок, которому как никогда необходима забота.       И Трюкач дает ее. Плавно утягивает в свои объятия, обращаясь с ней, будто с хрустальной вазой — одно неверное движение может все испортить.       — Юн? — он повторяет, не дождавшись ответа.       Юнчин сводит брови вместе — выпитый алкоголь дает в голову — и жмурится, утыкаясь носом Чиуну где-то в районе ключиц. «Юн». Просто и лаконично. Ей нравится, как ее имя звучит у Хака на языке; когда восходящий айдол с голосом на миллион долларов называет ее так, она чувствует себя без малого богиней. Она впервые за вечер расслабляется и прикрывает глаза; Трюкач замечает в уголках ее глаз и на длинных ресницах небольшие слезинки, которые, впрочем, не смогли испортить макияж.       — Вроде того, — едва отзывается Юнчин, ее голос звучит необычайно сипло. От сильной и самодостаточной женщины этой ночью осталась только красивая обертка.       Чиун редко видел, как продюсер дает слабину: обычно она держала его и всю команду в ежовых рукавицах, не давая возможности и шагу сделать без ее ведома. И тем не менее… Он чувствует себя особенным всякий раз, когда эта женщина раскрывается перед ним. Юнчин позволяет ему провести ладонью по ее спине. Зарыться тонкими пальцами в светло-сиреневые волосы. Запах ее духов перебивает приторный запах выпитого накануне ликера.       В ответ продюсер оставляет красный след от своей помады в основании шеи Чиуна. Хватает рукой воротник ярко-желтого блейзера и оттягивает вбок, чтобы оголить плечо. Едва касается открывшегося участка тела, вызывая у Чиуна толпу мурашек, которую он не в состоянии контролировать. Трюкач в свою очередь опускает на Юнчин взгляд, прижимается губами к ее макушке, плавно проводит ладонью по лицу, пока та поджимает губы, едва сдерживая эмоции. То, что происходит между ними сейчас, вряд ли можно назвать «деловой встречей».       — Совсем на тебя не похоже, — Хак пытается отшутиться, и это срабатывает. Юнчин на мгновение кротко улыбается и издает похожий на смешок звук.       — Ты еще многого обо мне не знаешь.       Чиуну становится жарко от этой близости, и он осторожно стаскивает с женщины белый полушубок. Когда тот спадает вниз на пол, Юнчин даже не обращает на него внимания.       — Есть что-то, что ты хочешь рассказать?       Продюсер отводит взгляд. А стоит ли? И тихо выдыхает, чувствуя на себе ладони Чиуна, коря себя за свои мысли. Почему она чувствует себя рядом с этим эгоистичным, зазнавшимся мальчишкой в безопасности?       — И да, и нет.       Женщина пытается уклониться от ответа, но пальцы Чиуна, мягко сжавшие ее подбородок, не оставляют ей шанса.       — В конце концов, это ты пришла в мой номер посреди ночи, а не наоборот, — другая кисть Трюкача опускается на талию Юнчин. — И я хочу знать, почему именно.       — Хорошо… — она тянет нехотя. — Сегодня годовщина.       — Годовщина чего?       — Смерти моей сестры.       Чиун изменяется в лице. Проникается сочувствием. Искренним или демонстративным Юнчин, по большей мере, все равно. Особенно пока он держит ее в объятиях.       — Ты никогда не рассказывала о сестре, — айдол произносит задумчиво. И на удивление искренне добавляет: — Приношу свои соболезнования.       — Это… Не вся история.       Хак буквально чувствует на себе, как ком в горле душит продюсера, пока она говорит.       — Я стараюсь забыть об этом, как о страшном сне, но не могу. Все равно напиваюсь каждый чертов год.       Трюкач понимает, что она не готова идти дальше. Поэтому, крепко придерживая Юнчин, чтобы та не переклонилась назад, пока он протягивает руку к столу впереди себя, подхватывает тонкий бокал с остатками красного вина. Со слов дворецкого, это был лучший алкоголь, который подавали в Пусане. Идеальное завершение вечера для последнего концерта в турне, чтобы закрепить успех. Чиун протянул его продюсеру. Может быть это ее разговорит?       Она делает глоток, оставляя помаду на стекле бокала, и решается рассказать.       Юнчин снова семнадцать лет, она учится в школе и вкалывает на двух работах, содержа младшую сестру и себя, пока родители пытаются разгрести все долги. Приближаются холода, а денег не хватает даже на еду. Из-за больших нагрузок организм Юн не выдерживает: она частенько засыпает то на уроках, то по пути домой. В тот вечер она заснула так крепко, что пропустила около сотни звонков на телефон.       А проснувшись под вечер и не обнаружив сестру дома, Юнчин узнала, что та попала на операционный стол после аварии.       Через час она стоит вместе с родителями в больнице. На ее плечах белый халат, от которого ей хочется избавиться, словно от груза, а врач добивает неутешительными новостями. В том дорожно-транспортном происшествии девочка пострадала сильнее всего и, учитывая ее состояние, он не может дать никаких положительных прогнозов. Юнчин хочет остаться в больнице рядом с ней, но мать уговаривает ее вернуться домой.       Чуть позже она узнает всю историю. Ее младшая сестра, пытаясь добыть хоть немного денег и помочь Юн, познакомилась в школе с каким-то мутным парнем-старшеклассником, тот предложил ей проехаться. Поначалу все было хорошо. А потом из-за угла на них вылетел на скорости не справившийся с управлением автомобиль. Парень, который подвозил девчонку, отделался парой ушибов, легким испугом и разбитой в хлам тачкой, сестра же после реанимации впала в кому.       Под противный писк кардиомонитора Юнчин и ее родители выслушивали итоговый прогноз. Ее сестра будет подключена к аппарату искусственного дыхания, пока это будет оплачиваться. Но даже если ей посчастливиться выйти из комы, она не сможет ходить.       Эти слова полоснули Юнчин по лицу больнее лезвия. Она не сможет потянуть третью работу, родители барахтались в долгах. Где они найдут столько денег, особенно сейчас?       — Родители оплатили месяц ее «жизни» в слепой надежде, что она очнется. И я тоже верила в это поначалу, — с горечью усмехнулась Юнчин. — В один из дней, когда я навещала сестру в больнице, врач сказал мне, что ее шансы выкарабкаться ничтожно малы, — она на мгновение замолчала. — Он не хотел говорить такое при родителях. Это добило бы их. Хотя на самом деле, даже если она бы очнулась… мы бы не смогли вытянуть ее… в таком состоянии.       Пальцы продюсера обхватили бокал под ножкой, гоняя остатки вина по его стенкам. Юнчин смотрела куда-то сквозь Чиуна, думая о том, как будет лучше все это сказать.       — И что было потом?       — Я пыталась заработать денег на следующий месяц, но большая часть уходила на оплату аренды и еду. А в конце месяца… я купила билет на поезд в другой город.       — Для чего?       — Для алиби.       Из-за желтого цвета линз Юнчин не видела зрачков Трюкача, но она точно понимала, тот был удивлен. И невероятно заинтригован.       — В городской библиотеке я нашла несколько медицинских книжек, прочитала про устройство аппарата искусственного дыхания, чтобы знать, что нужно сделать. Потом подкупила одну из медсестер, чтобы та одолжила мне форму. Забрала у матери пару туфлей с самыми высокими каблуками, натянула дурацкий белый колпак посильнее, чтобы скрыть лицо, и пошла к ней.       — И ты?..       — Не перебивай, — строго произнесла Юнчин таким тоном, какой применяла к Чиуну на репетициях, показывая указательный палец перед его лицом. Однако вся ее напускная требовательность вмиг исчезла, как только Чиун прижал внутреннюю часть ее ладони к своим губам в качестве ласки. Говорить стало намного легче.       В палате сестры стоял жуткий больничный запах антисептиков, от которого Юн выворачивает наизнанку до сих пор, на тумбочке стояли принесенные родителями цветы.       — Времени было немного, действовать нужно было быстро. До самой последней секунды у меня дрожали руки — я не была готова. Совсем.       Чтобы было не так страшно, она сильно зажмурилась — под веками появились цветные круги. Шепотом сказала последние слова на прощание.       — Я отключила ее и ушла. Врачи списали этот случай на неисправность оборудования. Не удивительно — больница была бедной, там каждый день что-либо выходило из строя.       Одним глотком Юнчин допила вино.       — Ее смерть была лишь вопросом времени. И огромного количества денег. Я понимала, что так будет лучше для всех. Я избавлю родителей от нужды принять тяжелое решение, когда закончатся средства. Избавлю сестру от мучений. Буду нести эту ношу сама. Только… когда мать и отец плакали на похоронах, я думала… Не сделала ли я это ради себя?       По щекам продюсера хлынули слезы. Чиун тут же стер их ладонью.       — Я прекрасно понимала, что мне придется бросить школу, чтобы найти работу на полную ставку. Остаться без образования в моей ситуации было равно подписанию себе смертного приговора. Иллюзорная надежда на лучшее того не стоила…       Все это время, пока Юнчин смотрела куда-то в стену, Чиун наблюдал за сменяющимися эмоциями на лице продюсера.       И думал о том, как слезы прекрасно дополняют ее образ.       — И теперь каждый год меня преследуют кошмары, в которых я продолжаю себя спрашивать… Неужели я стала монстром, раз оказалась способна на такое?       Теперь Юнчин подняла взгляд на Трюкача, будто бы ожидая ответа. Теперь, когда женщина дала своему протеже право говорить, он молчал. Переваривал полученную информацию. В глубине души продюсер была уверена, что Чиун не станет ее осуждать — именно поэтому она пришла к нему, а не к кому-то еще. В его глазах промелькнуло плохо скрываемое уважение. На мгновение женщину это удивило.       — Помнишь, что ты сказала мне после пожара на студии? «Случившегося не исправить. Не позволяй прошлому формировать твое будущее».       Последнюю фразу они произнесли в унисон.       — Ты сделала то, что должна была, — коротко заключил Чиун, его ладонь нетерпеливо пробралась Юнчин под фиолетовую блузку, приподняв ее на боку. — А по поводу кошмаров… У меня есть один способ на примете помочь тебе от них избавиться, — и невзначай добавил, мурлыча, — если позволишь.       Тихий голос Трюкача пробирает ее до дрожи, пока руки Юн обвиваются вокруг его шеи. Они оба знают: на самом деле, ему и не нужно никакого разрешения. Хак льнет ближе, прикрывает глаза. Утыкается носом в щеку продюсера, пока его губы не находят ее собственные. Теперь, со смазанной по нижней части лица помадой, вид его продюсера становится неряшливым, в глазах мелькает игривый огонек. Он что, сказал «его»? Чиуну нравится мысль об обладании Юнчин, он упивается ей не хуже, чем аплодисментами фанатов после трека. Трюкач снова называет ее по имени после поцелуя, и довольствуется тем, как она содрогается в его руках.       Наутро после совместно проведенной ночи, пока Юнчин прячется от солнечного света на шелковых простынях, Чиун задумчиво крутит в пальцах метательный нож, размышляя о том, что теперь они с его продюсером разделяют нечто общее. Он делает замах — яркий нож попадает в «десятку» на мишени дартса.       Чужие жизни для них не более чем фигуры на шахматной доске. Сыгранные партии оставляют последствия в их маленькой игре.       «Не такие уж мы и разные, Ли Юнчин. Рано или поздно ты это поймешь».       Чиун ухмыляется, не замечая, как паучьи лапы Сущности тянутся к нему.