You can be a hero

      Сегодня вторник, а Энджи уже хочет умереть. Воскресенье было прекрасным — Фуюми каким-то образом удалось загнать Нацуо в угол, чтобы тот не сказал отцу пойти нахуй в лицо за завтраком, и даже Шото однажды кивнул ему в знак приветствия. Тренировки тоже были неплохими — ребенок по-прежнему не использовал свой огонь столько, сколько мог, но он больше сосредотачивался на рукопашных схватках, а не в 18-й раз переохлаждался. Хороший день, учитывая все обстоятельства.       Понедельник — это было дерьмовое шоу — не новое дерьмо, но тем не менее дерьмовое шоу. Были наняты новички, младшие помощники со старшими, и это было похоже на стаю высоких новорожденных жирафов, пытающихся ходить по льду. Трое из них подожгли свои собственные костюмы — свои гребаные костюмы, которые должны быть огнестойкими, а ещё двое сбили друг друга с ног. У этих двоих даже не было спарринга — они несли файлы для одного из секретарей. Потребовались его упражнения на глубокое дыхание и некоторые лекарства от мигрени, чтобы Энджи не потерял рассудок и не оставил новые следы поджога на потолке.       Сегодня, во вторник, который мог бы быть прекрасным, добропорядочным, Энджи предотвратил одно ограбление — какой-то засранец попытался украсть сумочку пожилой женщины, но был быстро сбит этим кошельком, и Энджи пришлось помешать ей на самом деле убить этого человека; одна попытка ограбления — новый помощник какого-то захолустного агентства попытался остановить это, но не смог, в итоге сбил себя и одного из грабителей, а Энджи пришлось остановить остальных; и одна попытка поджога. Пара студентов колледжа пыталась поджечь машину неверного парня. Учитывая, насколько дерьмовой была машина с самого начала, Энджи захотелось оставить их в покое, но их попытки поджечь её были настолько ужасны, что ему пришлось вмешаться, прежде чем они бы поранились. Кто пытается поджечь машину с помощью лака для волос и спички? Даже не зажигалки — спички. Судя по всему, система государственного образования так же ужасна, как и героическая.       В четыре часа дня Энджи хочет умереть. Если он увидит ещё одного ребенка с ясными глазами, ищущего автограф, нового помощника или многообещающего героя, который плохо справляется с работой, он потеряет рассудок. Его дыхательные упражнения больше не выдержат этой чуши.       Его внимание привлекает крик. Он кидает взгляд вдоль улицы, просматривая каждого прохожего, машину и витрину, но ничего не выделяется. Он двигается быстро, когда следует ещё один крик, и оказывается у входа в переулок. Группа школьников — все приблизительно среднего подросткового возраста — толкают друг друга, крича. Серьёзно? Это... Он снова смотрит на часы, сейчас четыре часа дня. Почему они не в каких-то клубах или где-то ещё... Или дома. Что делать детям в переулке? Разве грамотность больше не является востребованным навыком? Он закатывает глаза и смотрит в сторону, готовый отправиться в путь, когда крик становится громче. Энджи почти готов закричать на них, чтобы они замолчали, когда стекло начинает ломаться. Он думает о том, что затем выпьет кофе и помолится о смерти после этого, прежде чем он вздыхает и заставляет себя спуститься к переулку.       Дети не замечают его, слишком занятые криками, издевками и толчением вокруг — ребенок. Маленький, тощий, покрытый грязью и битым стеклом, и пламя Энджи вспыхивает от гнева, прежде чем он успевает их остановить. Дети замечают и замолкают, как один, с широко раскрытыми глазами и бледными лицами, когда они видят героя номер 2, выглядящего усталым, рассерженным и готовым поджечь какое-нибудь дерьмо.       Он оглядывает их, обращает внимание на их школьную форму — какую-то государственную, которую он не знает, но будет настаивать, чтобы его помощники узнали это, и говорит тихим, но тяжелым голосом, не оставляя места для ответа:       — Все, кто останутся в этом переулке в следующие пять секунд окажутся в чёрном списке каждой школы героев в ближайших трёх странах.       Безумный рывок к выходу из переулка был бы забавным, если бы Энджи уже не разозлился на бумажки, которые ему придется заполнять, когда его помощники выяснят, из какой дерьмовой школы эти дети. Он стоит на месте, позволяя им носиться вокруг него и выбегать из переулка, но протягивает руку, чтобы остановить мальчика, пытающегося подняться с земли.       Ребёнок смотрит на него большими зелёными глазами, слезящимися и покрасневшими. Энджи быстро оглядывает его. Одна и та же школьная форма — они все должны знать друг друга, так что это что-то личное, что привело к избиению в этом переулке. Форма грязная и изорванная, совсем не такая, как у других детей. Она старая и изношенная, с добавленными заплатами, зашитыми неровной рукой, как будто ребенок сам всё делал. Наверное, так и есть. Красные туфли — на самом деле ярко-красные и странной формы — причуда мутации? Это объяснило бы издевательства.       Парень поднимается на ноги, вытирая грязь и кровь о штаны. Дерьмо. Энджи протягивает руку, чтобы осмотреть рану, и ребенок вздрагивает. Его зеленые глаза широко раскрываются, а его покрасневшее лицо бледнеет так быстро, что Энджи задается вопросом, не отключится ли ребенок, прежде чем ребенок выпаливает:       — Вы Старатель!       Энджи поднимает бровь и ничего не говорит. Он сомневается, что есть ещё кто-нибудь его роста и телосложения в этом костюме и в настоящем огне. Если да, то его адвокаты собираются подать на него в суд за кражу его авторских прав.       Он просит ребенка показать руки, когда глаза того вспыхивают от страха, когда он оглядывается вокруг себя. Его взгляд останавливается на мусорном баке и расслабляется, наполняясь одновременно облегчением и... Разочарование — не подходящее слово. Может быть, обида. Как будто он ожидал этого и худшего и, к сожалению, ошибся в своем предположении. Он оглядывается на Энджи, убеждаясь, что тот не двинулся с места — и Энджи действительно должен двигаться дальше. Он должен попытаться привлечь больше внимания к себе сегодня, прежде чем возьмет на следующую неделю выходной, чтобы обучить новых стажёров, и да, разговаривать с детьми важно, но так же он платит свои взносы, чтобы убедиться, что новички не собираются чихать и поджигать здание — но он стоит на месте, позволяя ребенку делать то, что, чёрт возьми, он делает.       «Это можно считать перерывом», — думает он. Фуюми посоветовала ему взять ещё выходных. Она почувствует облегчение, когда он скажет ей, что перестал преследовать преступников, чтобы позволить ребенку со слезами на глазах обыскивать мусорный контейнер по какой-то причине, связанной с ним. Старателем. Героем номер 2. Который сейчас стоит в переулке и смотрит, как крошечный ребёнок пытается заглянуть в мусорный бак и терпит неудачу. Мусорный контейнер выше него — сколько лет этому мальчику, восемь? Христос.       Он сдерживает вздох — его рекламные агенты сообщили ему, что выдыхание пламени имеет тенденцию вызывать у людей больше страха, чем привязанности к нему, и это то, чего он, очевидно, не хочет, даже если это означает, что меньше людей будут беспокоить его, пока он занимается реальной работой. Он подходит, стараясь немного пошуметь, чтобы ребенок снова не выпрыгнул из кожи.       Мальчик смотрит на него широко раскрытыми глазами — насколько большими могут быть глаза ребёнка? Они приближены к кукольным пропорциям. Он вспоминает, как слышал, что некоторые сопляки из UA использовали термин «отдыхающее детское личико»* для описания чьего-то брата или сестры, когда он в последний раз читал там лекцию. Должно быть, они имели в виду именно это. Вместо того, чтобы стать старше, этот ребенок просто стал немного выше и худее, а не остался пухленьким. Он игнорирует всё ещё слезливый взгляд ребёнка и смотрит в мусорный контейнер рядом с ним.       Мусор, старая еда, разбитые бутылки и...       Что ж, это уместно, не правда ли? Он улыбается, затем убирает улыбку, глядя на рюкзак, посвященный Всемогущему, лежащий в мусоре. С одной стороны, нет места лучше для товара этого блондинистого дурака, чем мусорка. С другой стороны, этот маленький зеленоволосый мальчик тихонько вытирает слёзы и кровь со своего лица, а Энджи не хочет иметь дело с ещё большим количеством слёз. Он лезет внутрь, избегая мусора, и поднимает рюкзак. Он протягивает его мальчику, который снова смотрит на него своими огромными глазами, теперь менее слезящимися и более боготворящими. Ах, хорошо. Фанбой. Ему действительно следовало избегать этого переулка.       Мальчик протягивает руку, и он замечает несколько окровавленных, разорванных суставов. Малыш, должно быть, пытался сопротивляться или бежать. Наверное, бежать — он сомневается, что этот ребенок умеет наносить удары. Он снова осматривает ребенка, проверяя, нет ли других травм.       Малыш худощавый — ни мускулов, ничего. Он выглядит так, будто сильный ветер может сбить его на полпути и перекинуть через Тихий океан. Но его руки покрыты шрамами под кровью — таких, которые не увидишь у ботаника, который прячется в доме своей мамы после школы. Эти шрамы из тех, которые вы получаете, когда вас неоднократно врезают в гравий и вы с трудом поднимаетесь на ноги, чтобы продолжить бег. На самом деле в кустах, из которых состоят его волосы, есть гравий — мелкие камешки и кусочки стекла, рассыпанные среди зелёных кудрей.       Его лицо... Ну, если честно, он похож на малыша. Огромные зелёные слезящиеся глаза, лицо в веснушках и... И шрамы тоже. Их трудно увидеть под всеми веснушками и каким-то макияжем, но Энджи знает своё дерьмо. Да, номер 2 не номер 1, но добраться до его места чертовски сложно, и он это знает. Он много работал для этого, много работал, чтобы быть сильным и стратегическим — а стратегия требует навыков наблюдения. Несколько слабых шрамов выглядывают из-под слоя макияжа, и он действительно может видеть несколько более темных на плечах ребенка, где его школьная форма перекосилась из-за всего этого дерьма с этими хулиганами.       Они... Какие именно? Он оглядывает ребенка, обращая внимание на шрамы, грязь... И записную книжку, которую он держит в руке, только что вытащенную из изношенного рюкзака. Анализ героев на будущее #12. Обнадеживающее название — а число двенадцать интересное, демонстрирует некоторую приверженность, которой нет у многих подающих надежды сопляков-героев, но Энджи смотрит мимо этого и замечает пятна на книге — от воды, грязи, может быть, даже крови — и следы ожога. Либо кто-то поджёг книгу, как эти два студента колледжа из своего самодельного огнемета, либо кто-то применил огненную причуду.       Он снова оглядывает лицо мальчика — останавливается на его плече. Ещё одни отметины. Может, даже шрамы от ожогов. Но... Шрамы не только от огня — Энджи видел следы ожогов на То... На достаточном количестве людей в спасательных ситуациях, чтобы знать, как выглядят обычные следы ожогов. Они выглядят как результат, словно кто-то ударил огнём малыша. Вы не получите таких отметок случайно — не так много, какие-то новые, а какие-то старые.       Малыш меняет позу, ёрзает с книгой в руках. Ах да, фанбой. Надеюсь, у него есть ручка или что-то в этом роде — Энджи явно не носит её с собой, как другие герои. Он не видит смысла раздавать автографы, когда есть работа. Ребенок делает несколько глубоких вдохов, настраивая себя на это — и небольшая часть Энджи задается вопросом, может ли он послушать своего рекламного агента о создании образа, который не пугает детей, но для этого потребуется, чтобы он захотел взаимодействовать с детьми, которые не являются его, и это звучит ужасно.       Он медленно протягивает руку, позволяя ребенку заранее хорошенько разглядеть себя, и глаза ребенка каким-то образом становятся еще шире. Господи, его лицо на девяносто процентов занимают глаза. Малыш суёт блокнот ему в руки, открывает страницу с названием... Старатель. Ха. Он смотрит на неё, и ему приходится заставить себя не реагировать. Откуда, чёрт возьми, этот ребёнок знает его знак зодиака или тот факт, что у него уже есть пять новых бесполезных младших помощников, склонных поджигать себя? Что?       Он быстро просматривает оставшуюся часть записи о себе, берёт у мальчика ручку и подписывает над своим именем: — Это хорошая аналитическая работа. Кто-то научил тебя этому?       Глаза, которые занимают всю площадь его лица, становятся невообразимо больше, и ребёнок дрожащим голосом говорит:       — Нет, это... Это хобби. Моё. Хобби.       — Хм, — он снова осматривает его, замечает номер двенадцать на обложке, затем передает его и ручку ребенку. — Это хорошая работа. Лучше, чем то, что делали мои помощники.       Прискорбная правда. То, сколько раз ему приходилось говорить взрослому человеку, чтобы тот использовал свои глаза — или другие органы чувств — на работе, заставляет его хотеть уйти на пенсию и стать овцеводом или сделать то, что говорит его прекрасный сын Нацуо: «Отъебись и сдохни уже, старик». Вдохни поглубже и успокойся.       Если глаза мальчика расширятся ещё больше, Энджи подумает, что его глазные яблоки на самом деле выпадут из его лица. Он кивает парню и говорит: — Осмотри себя. С твоими хулиганами разберутся.       Он разворачивается, готовый оставить этот забытый день позади, когда ребёнок внезапно кричит: — Подождите! Что? Но они... Они... Они не сделали ничего плохого?       ...Чего? Энджи снова смотрит на ребенка, нахмурив брови. Он многозначительно смотрит на блестящие волосы ребенка, на подпаленные отметины на его одежде, на кровь на его руках и говорит: — Избивать детей — неправильно.       — Но... — лицо ребенка скривляется в замешательстве, и он говорит, спотыкаясь на своих словах: — Но я просто... Я просто всё время мешаю и... И я... И... Я раздражающий. Я бесполезный.       То, как он говорит эту последнюю часть, звучит особенно тяжело, и Энджи игнорирует завихрение в собственном животе, выдавливая: — Тебе не должно быть больно ни по какой причине. Это неважно.       Малыш больше не смотрит на него, глаза уперлись в землю. Энджи молча стоит в переулке. Он наблюдает за ребенком, заставляя свои мысли не падать в тот измученный путь в его голове, который заставляет его злиться на мир и на себя.       Ещё один удар, и он снова поворачивается. Он добирается до входа в переулок, и прежде чем его ноги ступают на гравий, ребенок кричит: — Подождите!       Он снова поворачивается, надеясь на любую силу, которая его слышит, что этот разговор идет не так, как он боялся, и он находит ребенка в нескольких футах от себя, смотрящего на него, как будто у него есть все ответы мира.       Мальчик стискивает челюсть, расправляет плечи и пристально смотрит на Энджи. Он на мгновение отстраняется, удивленный сталью в глазах этого ребенка, когда всего несколько минут назад из этого маленького мальчика вышибали дерьмо. Мальчик смотрит на него снизу вверх, как будто ему есть что доказать миру, который уже ненавидит его, и он отчаянно пытается заставить его думать о себе что-то другое, и спрашивает: — Может ли беспричудный человек быть героем? Энджи замирает. Беспричудный. Что ж, это объясняет издевательства. И эти уродливые красные туфли.       Если бы кто-нибудь ещё спросил его в любое другое время дня, Энджи немедленно ответил бы «нет». Он видел, как на этой работе умирают опытные профессионалы, профессионалы с причудами, заставляющими задуматься, в чем разница между человеком и чем-то ещё. Беспричудный человек не имеет этого преимущества. Конечно, у них также отсутствует недостаток — они не могут перегреться из-за причуды огня, если у вас её нет, но это преимущество — это грань между жизнью и смертью в этом мире.       Когда он смотрит на решимость и боль в глазах этого ребенка — то, как ребенок стискивает зубы, чтобы не заплакать, как будто он уже знает, что собирается сказать Энджи — как Энджи собирается разрушить его мечты ради собственного блага — он останавливается на мгновение. Они не одинаковые. Энджи это знает. Глядя на ребенка, это очевидно — эти слезящиеся зелёные глаза совсем не похожи на холодную голубизну его сына, его непослушные зелёные волосы не похожи на красные — переходящие в белый цвет — колючки его сына. И всё же... Тойя всегда был худым ребенком, состоящим из коленей и локтей. Он искренне хотел стать героем — мучительно привязанный к идее заставить Энджи гордиться — так сильно, что сгорел...       Это не его сын. Энджи это знает. Этот крошечный ребенок, который, кажется, состоит наполовину из слёз и наполовину из концентрированного зеленого цвета, не Тойя. Когда Энджи видел его в последний раз, Тойя был не чем иным, как яростью и болью, и у этого ребенка была боль, но ярость медленно нарастает, и её трудно остановить, и...       Энджи опускается на колени, благодарный за то, что наколенники в его костюме защищают его от гравия и стекла на улице. Он медленно протягивает руку и кладет её на плечи ребенка — слишком худого — и смотрит в широкие зелёные глаза, отражающие его собственное усталое лицо. Боже, он хочет кофе или менее дерьмовых помощников.       — Быть ​​героем сложно, малыш. Несмотря на то, что средства массовой информации заставляют нас выглядеть хорошо, несмотря на то, сколько у нас фанатов, в конце концов, эти благодарности ничего не значат, когда вы видите, что кто-то умирает — кто-то, кому вы должны были помочь, но не смогли, — он делает паузу, заставляет голос звучать ровно и говорит:       — И тебе все равно нужно встать на следующий день и выйти, ведя себя так, будто в тебе ничего не изменилось. Ты можешь это сделать, малыш? Сможешь ли ты вставать, когда мир сбивает тебя с ног и люди умирают?       Ребёнок долго смотрит на него, в его глазах растет что-то вроде надежды, и говорит ровным голосом, несмотря на дрожь в его руках: — Да. Я смогу. — Тогда да, — Энджи откидывается назад. — Ты можешь быть героем.