Что может быть важнее

Был уже поздний вечер - один из тех вечеров, когда упругие капли осеннего дождя монотонно выстукивают мелодию скорого увядания на стеклах окон дремлющих домов. Редкие уличные фонари, словно клетки на шахматной доске, рисуют узоры тусклых рыжих всполохов сквозь пелену льющейся с неба воды. Лейтенант-дважды ефрейтор Гаррье Дюбуа задумчиво всматривается в темноту, заворожённый этой картиной. Сидя у окна маленькой уютной кухоньки, мужчина медленно выдыхает сигаретный дым, лишь изредка поднимая взгляд, чтобы посмотреть, не получилось ли пустить колечко. Ожидание томительно. Попытки погрузиться в момент остаются безуспешными, потому как снова и снова из недр разума поднимается одна и та же мысль "Он не придет. Он не придет. Он не придет..." - заставляя пальцы дрожать, а глаза предательски слезиться. Лишь крохотный огонек надежды на тонком аркане ведет рассудок офицера к другой, более приятной мысли - "он задерживается". Пепел сигареты слетает, как первые хлопья снега - беспорядочно и резко. Ещё одна картина для фокуса, раз больше не на что отвлечься. Однако этого хватает ненадолго - когда последняя затяжка съедает табак, оставив лишь порыжевший от смол фильтр, Гаррье с какой-то досадой вминает бычок в пепельницу. "Не придет" - шепчет голос в его голове, тем самым заговорщическим тоном, каким шестерки местного дона подбивают своих соратников развязать очередную междоусобную войну. Мужчина лишь тяжело вздыхает, поддавшись этой мысли, и, за неимением других опций, все же решает отправиться ко сну. Холодная вода серебристыми плетьми проходится по телу Гаррье, отвлекая от зудящей в груди досады. Он понимает, что не стоило ожидать иного, коль скоро его возлюбленный запланировал провести некоторое время на расстоянии. Тем не менее, детектив надеялся, что тоска, которая накрыла его самого уже на третий день разлуки, будет так же мучительна и для предмета его обожания. Принятие душа несколько облегчает тягостные переживания, и они откатываются ещё дальше, как волны во время отлива, когда мужчина закутывается в черный махровый халат - подарок, с любовью подобранный повелителем его сердца. Согревающий и тело и душу. Тепла касаний мягкой ткани хватает лишь до момента, пока Гаррье не ныряет в объятия холодной постели. Сегодня здесь будет так же пусто, как и в предыдущие дни. Словно это не кровать вовсе, а заброшенный архипелаг, на который мужчину выбросило по воле случая и ничего уже нельзя изменить - только принять неизбежность прозябания на ложе одиночества. Гаррье лежит, не в силах сомкнуть глаз - чернота вокруг становится гуще, как внутри так и снаружи, подсовывая все новые и новые мысли, одна болезненный другой. "А что если он вообще не вернётся?", "Вдруг передумал?", "Что, если я сделал что-то не так?" Безжалостный легион слов вонзает свои копья в само существо офицера. Но тут они осыпаются, словно иглы морского ежа, политые кислотой, когда до слуха доносится звук, заставляющий расцвести крохотный бутон надежды - звон ключей и скрип входной двери. Сердце начинает биться чаще, с силой качая кровь, наливая все мышцы жаром. Он все-таки пришел... Гаррье вслушивается в звуки - вот расстегивается молния куртки, стягиваются с усталых ног сапоги, разматывается шарф. А после - тишина, будто, сняв с себя верхнюю одежду, долгожданный гость растворился во мраке, как предсонное видение. Лишь щелчок двери в ванную вновь делает пришедшего реальным. Он не хочет будить Гаррье. Знает, что раз свет в квартире приглушен - значит, ее хозяин уже в объятиях сна. И скоро к этим объятиям присоединяться и его собственные. Детектив с трудом подавляет желание спуститься туда, к нему, прямо сейчас, обвиться руками вокруг узких и острых плеч и с жаром шептать слова, которые так хочет исторгнуть из себя скучающее сердце - но лежит смирно, ждёт, пока его муза наконец-то прервет цикл томления, прильнув к его широкой груди. Ким Кицураги мягко ступает по лестнице, будто ее не касается, и, поднявшись, даже в такой темноте встречается взглядом с Гаррье. Улыбка лейтенанта Дюбуа сияет во мраке ночи, будто у нее есть свой собственный свет, рождённый глубокой привязанностью к мужчине, что застыл на полпути к кровати и внимательно глядит в ответ. "Я скучал, любовь моя"- тихий басистый шепот, почти что бархатный, вплетается в тишину и, достигнув слуха Кима, заставляет уголки его губ приподняться в мягкой улыбке. Он подходит к кровати, и его изящное тело скользит по простыне, заключая лежащего на ней мужчину в объятия. Немногословный и таинственный, Ким льнет к своему партнеру с той нежностью, которой одаривают новорождённых - таких маленьких и хрупких. Он видит его душу, скрытую за массивным мужественным телом - трепетную и ранимую, бесконечно любящую и открытую, чувствительную и необъятную. И любит его именно за это, без слов говоря, как ему не хватало возможности снова ее коснуться, снова греться у огня бесконечной любви и преданности. Широкая ладонь мягко ложится на спину лейтенанта Кицураги, бережно прижимая мужчину к обладателю этой сильной и заботливой руки. Если бы у Гаррье и были слова, способные описать радость от момента воссоединения, он бы не стал их произносить, боясь, что текущее может оказаться лишь сном и звук разобьёт его завесу на тысячи осколков, оставив лишь гулкую пустоту. Но даже если это сон - столь сладкий и желанный - ему хочется побыть в нем как можно дольше. Детектив Дюбуа наклоняется к Киму, чтобы зарыться носом в короткие влажные волосы, пахнущие луговыми травами и немного - ореховым табаком. Маленькая уникальная нотка, которую он узнает из тысячи, и даже если они потеряются в этом недружелюбном мире, Гаррье найдет его по этому запаху, смешанному с хвоей и машинным маслом. Симфония ароматов, известная лишь ему одному, допущенному так близко к неприступному храму тела лейтенанта, чье самообладание и холодность так отталкивает многих - но для Гаррье, видевшего, что прячется под этой напускной наледью, ставшая одной из черт, что рисует образ божества, коему этот храм воздвигнут. И сейчас оно, во плоти, холодными пальцами скользит под ткань халата офицера, едва касаясь кожи. "Я так скучал по твоим рукам, по звуку голоса и запаху твоих волос, любимый" - произносит Гаррье почти у самого уха лейтенанта. Теплое дыхание щекочет стыдливо краснеющую кожу, тонкие пальцы зарываются в волосы на груди офицера Дюбуа, и улыбка Кима становится шире, образуя столь милые сердцу морщинки вокруг глаз. Лейтенант Кицураги поднимется повыше - посмотреть в глаза человеку, столь щедро осыпающего его романтичной чушью, чтобы в них увидеть бездонный океан нежности. И утонуть в нем. Это единственное, в чем Ким позволяет себе раствориться, хоть ненадолго сбрасывая оковы собственных убеждений и самоконтроля. В его жизни никогда не было столько теплоты и душевности, сколько привносит в нее детектив Дюбуа, будто своим существованием отвергая реальность, что так часто бросала лейтенанта Кицураги разбиваться о камни ее негласных и суровых законов. Жест, меж тем, не остаётся незамеченным, и Гаррье оказывается очень близко к лицу Кима - настолько близко, что даже в очках Гаррье для него превращается в размытое пятно, обдающее его теплым дыханием. Столь интимная дистанция просится сократить ее, и вот уже их губы изучают друг друга в нежном поцелуе - едва касаясь, лишь чтобы ощутить присутствие и мягкость этих прикосновений. Руки детектива Дюбуа находят ладони его возлюбленного, чтобы сплестись с ним пальцами - они кажутся такими маленькими и тонкими, но Гаррье знает, какая сила в них заключена. Это, тем не менее, никогда не мешало желанию защитить столь изящно сложенную красоту, хоть Ким в привычной ему манере из раза в раз повторяет одно и то же - я не хрустальный, не нужно меня так оберегать. Но когда тебе вверяют такую ценность, уникальное и неповторимое создание, желание сохранить его любой ценой неизбежно. И то, с какой заботой Гаррье относится к своему партнеру, только лишний раз подтверждает этот факт. Их ласка становится более страстной, поцелуи глубже, дыхание чаще. Руки лейтенанта Кицураги освобождаются из сплетения, чтобы распахнуть халат его любимого, обнажая рельефную грудь. Ему нравится касаться твердых мышц Гаррье, чувствовать их силу, а ещё больше - мелкую дрожь, когда Ким играет с языком своего партнёра - более умелый в искусстве плотских утех, чем Гаррье, он не перестаёт удивлять мужчину своими техниками - демонстрируя каждый раз что-то новое, по капле раскрывая свои секреты. С огромным трудом лейтенант Дюбуа все же решает прервать поцелуй, вопреки желанию, чтобы он длился вечно, как и присутствие этого человека в его жизни - светила, пред коим меркнет любая из известных звёзд. "Звезда моя, позволь мне на тебя полюбоваться" - говорит он с нескрываемым желанием во взоре. Ким понимает любимого с полуслова, изящным движением сбросив халат с плеч и гордо выпрямившись, восседая на бедрах Гаррье. Да, это тот ракурс, в котором ослепительная красота тела лейтенанта раскрывается подобно букету выдержанного вина - слегка грубоватые изгибы тела, свойственные худощавым мужчинам его возраста в глазах Гаррье исполнены величественного изящества. Бледная гладкая кожа, почти лишённая волосяного покрова, холодная словно мрамор, манящая к ней прикоснуться. Плоский подтянутый живот, к которому призывно спускаются руки его хозяина, заставляя Гаррье сглотнуть слюну, скопившуюся в приступе внезапного голода, который уже не утолишь лишь созерцанием этой, несомненно, возбуждающей картины. Он хочет касаний, долгих и медленных, будто спешка сломает правила этой игры и в ней не окажется победителей. Лейтенант Кицураги сбрасывает халат полностью и вознамерился было избавить от лишнего предмета одежды и своего партнёра, но тот мягко останавливает его, молча говоря - я сам. Киму приходится покинуть свою позицию, но лишь на миг, чтобы возвратиться и быть заключённым и перевёрнутым в крепких объятиях Гаррье. Лейтенант Кицураги не сопротивляется - он знает, что мужчина собирается восхвалять его тело негласно - осыпая поцелуями все, до чего сможет дотянутся. Такие прелюдии, появившиеся в его жизни только благодаря лейтенанту Дюбуа, всегда вызывают в мужчине смешанные, но приятные чувства. С одной стороны, возбуждение в котором он находится, требует сбросить напряжение тотчас же, как он привык в практике наработанной годами - а с другой, с приходом в его жизнь человека, который искренне полюбил его со всем ворохом шероховатостей характера, тяжёлым прошлым и невероятной, почти животной простой, ему хочется проявлений внимания этого чувственного мужчины больше, чем он когда-либо мог себе позволить. Пусть исследует его тело каждый раз так, будто видит впервые, пусть обжигает поцелуями и вызывает трепет лёгкими касаниями. Пусть делает то, что может делать только он - переводить язык любви в язык тела. И до чего же литературный и витиеватый этот язык! Никто никогда ещё не касался его стоп так, будто он особа царских кровей, поднимаясь выше, к угловатым коленям, что получают такое же внимание теплых чуть влажных губ - как и все, чего они касаются, неторопливо следуя вверх, по бедру и его внутренней стороне, животу и выше, пока поцелуи не добираются до груди и подставленной под касания шеи. Он знает, что Ким любит ласку в этой области больше, чем во всех остальных - есть что-то сакральное в том, чтобы обнажить этот участок - место, где маршрут дыхания наиболее уязвим, как и сама жизнь. Лейтенант Кицураги глубоко дышит, пытается выровнять дыхание, что грозится сорваться на несдержанные вздохи, лишь усиливая возбуждение. Этого нельзя допустить, иначе постановка может быть сорвана раньше, чем требуется, грубым мазком кисти преждевременной эйфории. И вот он сам уже зарывается в пальцами в густую шевелюру Гаррье, другой рукой поглаживая его плечи, когда тот от поцелуев переходит к пощипываниям кожи на шее - слишком лёгким для полноценного укуса, которые Ким так любит, но достаточным, чтобы вырвать из лёгких одобрительный вздох. "Поцелуй меня" - тихо шепчет лейтенант Кицураги, когда его возлюбленный возвращается к процессии поцелуев везде, кроме лица. Гаррье ждал этого призыва - наконец-то припасть к жаждущим губам после шествия по залам этого разгоряченного собора - значит получить сладострастный молебен резких вдохов и тихого приглушённого стона, что так приятно будет резонировать во рту. Так и случается, когда, обвившись вокруг друг друга, влюбленные погружаются в пламенный вихрь страждущих губ и языков - и рук беспорядочно, блуждающих по телам друг друга. Краткий перерыв, чтобы перевести дыхание и обменяться искристыми взглядами, затянутым пеленой возбуждения. Последний штрих пред главным действом - небрежно сброшенные нижнее белье - лишь расширяет бездну страсти, в которую они вот-вот окунутся с головой, полностью обнаженные друг перед другом, каждой клеткой чувствуя нарастающий жар, который рискует спалить их обоих дотла, если не дать ему выход. Лейтенанту Кицураги приходится нелегко - переносить очередную волну поцелуев и касаний сильных рук Гаррье, которые несколько растеряли нарочитую небрежность и лёгкость, теперь граничащие с желанием поглотить каждый сантиметр напряжённого тела мужчины. Но больше всего он ждал, пока этот жаркий рот и сильный язык наконец окажутся на возбужденной плоти лейтенанта, позволив стону, что так ждал удобного момента, вырваться наружу. Рука Кима устраивается а самую естественную позицию - на затылок мужчины, чуть сминая его волосы - жест, доставшийся от привычки быть грубым со своими партнёрами, но сейчас не самый уместный, от того и сдерживаемый. Череда коротких выдохов рождается сама собой, когда язык Гаррье совершает спиралеобразные движения, сводя Кима с ума, заставляя его тело дрожать, а пальцы - судорожно хвататься за простыню. "Гаррье..."- чуть хриплый шепот, что лучше любого стона или вскрика для жадного до слов детектива Дюбуа, чье имя в устах его возлюбленного - будто секретная мелодия, которая открывает замок к сердцу и желаниям мужчины в самые глубины потаенного царства его души. Реакция не заставляет себя долго ждать - губы плотно смыкаются, язык будто прилипает к стволу, и ласка становится жарче и быстрее. Ким прикрывает рот тыльной стороной ладони, сдерживая совсем нескромный стон - ещё не время для таких вокальных пируэтов, он хочет оставить это для их общей песни, дабы вторить друг другу, слившись воедино. Напряжение нестерпимо, лейтенант Кицураги оттягивает волосы своего партнёра - негласный сигнал к прекращению сладкой пытки. Гаррье послушно отстраняется, тут же проведя носом до подбородка своего партнёра и застыв в ожидании команды или исступленного поцелуя. Но не следует ни то ни другого, лишь изящные ладони, гладящие плечи детектива, да тяжёлое дыхание, милостиво не обращённое к шее или уху мужчины - иначе оно бы растопило последние остатки рассудка Гаррье, заставив безголово нырнуть в похоть, вместо вдумчивого любовного вальса. Лейтенант Кицураги был бы рад и этому, как это уже часто бывало, но утончённая натура его возлюбленного требует не столько плоского удовольствия, сколько возможности раскрыться и познавать друг друга раз за разом, неторопливо, но с жаром. Ким молчит, ждёт, пока Гаррье заговорит первым. Слова даются лейтенанту нелегко - отчасти из-за привычки их постоянно взвешивать, отчасти из-за отсутствия необходимости говорить их кому бы то ни было - и лишь детектив Дюбуа разбудил в нем дремлющую в глубинах сознания способность к особому типу речи, коий может быть обращен лишь к тому, кому ты вверяешь всего себя без остатка. "Как ты хочешь мной овладеть?"- приятная ласкающая слух хрипотца коротким всполохом молнии пронзает тело Кима - как он ждал этого момента, как неистово заколотилось сердце в предвкушении блаженного мига соития! "Оседлай меня. Я буду твоим возницей,"- Гаррье смотрит в ответ глазами, полными благодарности. Его партнёр не отличается изящностью своих слов, и тот факт, что сейчас он воспользовался художественным сравнением, только лишний раз доказывает глубину чувств этого мужчины. Он сделает все ради него. Пойдет на любые жертвы, лишь бы Гаррье почувствовал хоть малую толику того, чем он сам так щедро одаривает своего любовника. А затем лукавая улыбка наползла на уже раскрасневшееся лицо лейтенанта Дюбуа, приподнимая пышную растительность на лице, чем придает мужчине сходство с диким котом, внезапно получившим порцию парного молока. Гаррье поворачивается к Киму спиной и копошится в сваленной в общую кучу одежде, выуживая из нее пояс своего халата. Он выпрямляется, сидя на бедрах своего возлюбленного и, протянув ему пояс, небрежно, с почти детской непосредственностью бросает через плечо: "Тогда тебе понадобятся вожжи"- пораженный фантазией своего партнёра и тем фактом, что тот вновь вверяет свое дыхание в эти жилистые руки, Ким накидывает тонкую полоску мягкой ткани на шею Гаррье, слегка потянув на себя, чтобы увидеть как тело партнёра выгибается - да, так он получит доступ к ракурсам столь редко видимым и распутным, что естество лейтенанта отзывается короткой дрожью на эту горячую мысль. Будучи крупным мужчиной в цепях рельефа могучих мышц, офицер Дюбуа не способен на ту грацию, что доступна его более гибко сложенному партнеру. И от этого в те редкие моменты, когда Гаррье становится мягким и податливым будто расплавленный воск, сбросив оковы стеснения и кажется даже ограничения самого тела, вздымаясь приливной волной разбивающейся брызгами глубоких стонов о берег тела своего любовника - именно в эти моменты глаза лейтенанта Кицураги, умащенные бальзамом любви и желания, созерцают истинную красоту Гаррье. И сейчас один из таких моментов, когда ложе широкой спины выгнуто, словно коромысло, от упругого давления жезла страсти его партнёра, вторгающегося в жаждущие чресла. Стон сам слетает с губ лейтенанта Кицураги, руки машинально натягивают полоску ткани - прогнись ещё чуть-чуть, Гаррье, впусти меня глубже - роятся мысли в голове Кима, словно сотни маленьких белых мотыльков, желающих выбраться наружу из тесной банки. Но крышка плотно заперта, остаётся лишь невербальное общение, та мистическая сила, что побуждает двух любящих друг друга людей внимательно слушать и слышать каждый шорох и вздох, ощущать мельчайшее подрагивание тел, лёгкие судороги рук или ног. Медленно, мучительно медленно Гаррье опускается, позволяя естеству возлюбленного скользнуть глубже под весом массивного тела. Длинный сдавленный выдох, сильные ладони упираются в бедра Кима, натяжение ткани ослабевает, позволяя Гаррье совершить столь желанный вдох и замереть для минуты приятной слабости. Чувство полноты из точки слияния густой смолой стекает в самое сердце, раскрываясь бутоном цветка вожделения, рисуя за глазами узоры пляшущих под ритм пульсации крови в висках разноцветных искр. Момент длится слишком долго, нетерпение Кима заставляет его вновь использовать свое положение, слегка дёрнув за импровизированные вожжи - не для очередного прогиба или игривого подстегивания, а чтобы возлюбленный обратил свой взор на его лицо, шепчущее одними губами :" Смелее, прекрасное создание" - детектив Дюбуа - человек не из робкого десятка, но меж тем в состоянии такой открытости и уязвимости напускной жеманность лишь раздразнивает аппетит его партнёра, добавляя пикантную нотку - пыль коричной пудры на упругой пене свежеприготовленного капучино. И вот полумрак уже полнится застывшими в нем воздыханиями, они, как прозрачные пузырьки воздуха в глубине морского грота, поднимаются вверх, бесшумно лопаясь короткими гласными, когда Гаррье так плавно движется - сдавливает и отпускает, сдавливает и отпускает, дразнит своего любовника, бесстыдно оттягивая ягодицы, дабы обеспечить лучший вид на это распутное действо, откинув голову назад, чтобы вуаль длинных слегка седоватых волос спала с пылающего любострастием лица. Если бы он только видел это лицо воочию, если бы знал, как плотно сомкнуты пунцовые губы, как подрагивают веки полуприкрытых глаз, как резко сухое дыхание покидает дрожащие ноздри... Киму не нужно это видеть, чтобы знать, что его любимый и сам уже с трудом себя сдерживает от активного действа, распираемый нестерпимым зноем, чтобы чувствовать напряжение его мышц, так плотно сомкнутых и оттого лишь неотвратимо срывающих замки сдержанности один за другим, с каждым новым погружением - пока последний из них не отлетает, призывным эхом крикнув прямо в центр удовольствия: "ВОЗЬМИ ЕГО". Лейтенант Кицураги подчиняется призыву, отбрасывая поводья в сторону, ладони ложатся на бока Гаррье, мягко, но настойчиво задавая нужный ритм, пока он сам, тяжело дыша наконец не произносит: "Позволь мне самому задать темп" - лишь формальное уведомление, Ким знает, что в текущих момент его возлюбленный сделает что угодно, позволит ему все что угодно, лишь бы их игра продолжалась. "Да, любимый. Делай как тебе нравится. Будь со мной каким хочешь "- лейтенант Кицураги даже не осознал, в какой момент нежность и нужда в этом грубом и вибрирующем голосе стала действовать на него не хуже привычных грязных разговоров, а порой ему кажется, что даже сильнее, переполняя чашу страсти, так что сладкий нектар наслаждения рискует лишить мужчину возможности дышать или думать. Он хочет быть страстным, и нежным, и грубым, и таким же податливым как его партнер - но в то же время крепким и сильным. Он хочет быть для него всем, единственной точкой целого мира, в которой сконцентрировано все, что он может из себя исторгнуть - все свое желание, любовь и преданность, единственным звуком, звуком его короткого хлесткого имени, янтарной плетью рассекающего вечернюю тишину. "Ким...Ким..."- исступленно шепчет Гаррье, пронизываемый резкими и быстрыми толчками бедер своего возлюбленного. "Мой ...славный, горячий ...мальчик. Мне так … Хорошо с тобой" -даже в такой момент между стонами мужчине хватает самообладания, чтобы выдать ласку ещё и для слуха своего любимого. Гаррье это ценит, присоединяясь к пламенному танцу, больше не в силах сдерживать короткий крик, когда их тела входят в резонанс:"Да...боже...ДА" - этот крик резко срывает с петель дверь , в которую с шумом врывается уже другой, почти мелодичный вскрик :"Гаррье..."- знамению мига краткой, но пронзительной эйфории, в которой руки лейтенанта Кицураги смыкаются на бедрах его партнёра как два холодных капкана, и тонкое взопрелое тело с силой вжимается в своего возлюбленного, струной сольной скрипки под смычком умелого мастера, но тотчас же обмякнув, чтобы вернуть контроль рукам и позволить его партнеру присоединиться к той сладкой неге, что уже расползлась по телу рябью на глади стоячего пруда. Гаррье не требуется длительных ласк, он намеренно сдерживался, ожидая этой славной руки, желая касаний Кима, будто только так он может почувствовать его заботу, будто лишь она одна может даровать ему освобождение от пут неистового желания нырнуть в волну пьянящего экстаза - лучше, чем любое вино, чем все известные виды наркотиков, приватное удовольствие лишь для них одних. Когда дрожь разбивает тело Гаррье вместе с ещё одним коротким выкриком, он наконец позволяет себе развернуться, чтобы стать живым покрывалом, горячим слово раскаленные угли, влажным от пота и ..Слёз, обильно стекающих по щекам. Губы лейтенанта Кицураги тут же стирают эти слезы, пальцы легонько поглаживают волосы офицера. Он почти привык, что Гаррье плачет каждый раз, когда они позволяют себе столь чувственные удовольствия, но тем не менее, каждый такой раз колышет что-то очень тревожное. Он не хочет, чтобы его возлюбленный плакал. Его лицо не должна омрачить ни одна слезинка, он защитит его, укроет от собственных мыслей, позволит пережить бурю чувств под крылом своей трезвой холодности, он... "Я тебя люблю "- будто со дна колодца раздается голос лейтенанта Кицураги. Три самых редких, самых ценных и желанных для Гаррье слова, дражайшие алмазы, предложенные ему в дар - и вот сердце мужчины трепещет, как крылья бабочки, чтобы вторить партнеру с такой теплотой, граничащей с уютом отчего дома в зимнюю пору, когда, собравшись у камина за кружкой ароматного чая, ведутся неспешные беседы, лучатся улыбки и кажется, что здесь самое безопасное и спокойное место на свете, слова, несущие такую же атмосферу и даже больше :"Я тоже люблю тебя, мой свет" Они так и лежат. Изможденные, усталые, но счастливые. Два любящих сердца, две гарцующих друг вокруг друга души. Может ли быть что-то важнее, чем это?....