Вкус дома

***

Прошли дни. Дни, которых не сосчитать. Или прошло несколько часов? В любом случае это не имеет значения. Они ломали его, то немногое, что можно ещё было сломать. Им требовалась информация, а у него её не было. Они хотели знать о Мориарти, о крахе его сети, но правда − это не то, что они хотят услышать. Хлыст ударяет его по спине, заставляя Шерлока вздрогнуть. Его кожа покрывается полосами, и он удивляется силе имён. Если они узнают, кто он на самом деле, будет ли это иметь значение? С его именем, очищенным в Лондоне, по всему миру на западе, оно всё ещё сохраняет значение? Значение. Сентиментальность? Тарабарщина. Они сдирают кожу с его спины. Шерлок закрывает глаза и отступает, глубоко, глубоко, ещё глубже в недосягаемые глубины. Кровь, бегущая по его плоти − это отдалённая щекотка. Боль похожа на далёкий шепот, пугающий только резкими, спорадическими всплесками. Он от неё отмахивается. В своих Чертогах разума Шерлок идёт по тёмным коридорам. Его пальцы скользят по стенам, по дереву и штукатурке, по отмеченным остаткам мест, давно оставленных в руинах. Он не смотрит на заброшенные коридоры, где обитают вещи, которые легче забыть и о которых слишком болезненно вспоминать. Его глаза прикованы к полу, когда он проходит мимо знака, утверждающего «Здесь монстры!» Череп и скрещенные кости под ним напоминают ему пиратские шляпы и высокую траву над его головой. Шерлок идёт дальше. Ноги несут его сквозь пыль, по шуршащему ковру. В конце коридора есть дверь, одна из них с полицейской лентой, c прикрепленной к ней большой жёлтой «X». «Х отмечает это место», − думает он и ухмыляется, чувствуя, как его тело содрогается от боли. Пираты, опять же. Конечно. Вернувшись в глубины своих Чертогов разума, Шерлок дотрагивается кончиком пальца до ленты. Она гладкая и скользкая под его пальцем, и он помнит, как пометил дверь знаком «Вход воспрещён». Это было в самом начале, когда вещей внутри было слишком много; они могли побудить его вернуться, чтобы закончить всё, прежде чем что-то действительно началось. Но вот он уже в самом конце. Мориарти пал, теперь во всех отношениях, включая имя, и Шерлок готов. Он готов всё закончить. Он готов вернуться домой. Снаружи ухмыляющийся мужчина прижимает зажжённую сигарету к спине Шерлока, прямо над позвоночником. Она жжёт и опаляет, запах сгоревшей плоти пропитывает воздух его нереального окружения. Шерлок стряхивает с себя реальность, как капли воды. Он срывает полицейскую ленту с двери и толкает её внутрь, жёсткие ржавые петли протестующе скрипят. Этот звук − предупреждение, которое Шерлок игнорирует, входя в комнату. Цветочный аромат бергамота задерживается здесь, преобладая, несмотря на дымку пылинок, дрейфующих в воздухе. Под ним − едва уловимый запах шерсти, мятной зубной пасты и оружейного масла. Свет каскадами льётся из окон в крыше, за которыми сияет вечное голубое небо. Освещение колеблется и тускнеет, когда Шерлок низко и глубоко стонет от вспышки боли, которая умудряется сюда прорваться. Он укрепляет свой ум и погружается в образы, смешанные ароматы становятся сильнее, чем глубже он погружается. − Шерлок? − его зовёт голос, мягкий, запоминающийся. Из темноты появляется знакомая фигура. Человек, чья внешность кажется скучной, но Шерлок знает, что вязаный джемпер обманчив. Под ним − человек, сотканный из диких ухмылок и совершенной точности, смертоносный, опасный. Шерлок смотрит на него, и он вспоминает, каково это − любить, каково это на вкус, когда его сердце колотится, а губы пересыхают от чего-то другого, кроме обезвоживания. Прошло почти два года с тех пор, как он в последний раз посещал эту комнату. Два года отказа позволять себе вспоминать, предаваться воспоминаниям, прикасаться и пробовать на вкус совершенство для мозга. Он несётся вперёд на спотыкающихся ногах. Боль возвращается, прорывается сюда, и Шерлок, сломленный и отчаявшийся, падает в распростёртые объятия Джона. − Джон, − вздыхает он. Его голос срывается от желания и горя, от жалкой боли за то, чтобы это было по-настоящему. − Я скучал по тебе, − приглушённо говорит Джон, уткнувшись в его волосы. − Я знаю, − с онемевших губ Шерлока срываются мучительные рыдания. − Я знаю, я знаю. Я пытался, Джон. Я пытался вернуться домой. − Они сломали его, и всё, что осталось − это Джон. Обхватив руками плечи Шерлока, он скользит ими по его спине, уткнувшись носом в отросшие кудри. − Тише, Шерлок. − Джон − это тёплая, осязаемая сенсорная фикция. − У меня есть ты. Хлыст свистит, обдирая кожу и посылая дрожащую боль сквозь фантазию, и Шерлок цепляется. Он цепляется за Джона и безопасность собственного разума. Как-то, каким-то образом это работает. Губы Джона скользят по его виску, и Шерлок напоминает себе о своей цели. Нет жертвы без страдания, и это его крест. Быть так близко, почти закончить и быть пойманным в конце жалит сильнее, чем лезвие, полосующее кожу. Горькая ирония, острый вкус на языке, затяжной привкус во рту, который хочется сплюнуть. Шерлок погружается глубже, уходя от реальности и всё глубже утопая в объятиях Джона. Пальцы Джона путаются в его кудрях. В этом эхе нет ничего, кроме обнадёживающих желаний, и Шерлок цепляется за шепотки вымысла всеми фибрами своего ментального существа. Он близко, очень, до боли близко. Он просто должен продержаться ещё немного.