Фигурки мелом на доске

Скарамуш свесил ноги с операционного стола и принялся самозабвенно ими болтать, отбивая хаотичный ритм по ящику с инструментами под ним. Тот отзывался под легкими ударами жалобным перезвоном металлических внутренностей. Доктор, сидящий спиной к барабанщику-самоучке, спустя полминуты такого резвого марша без намека на музыкальность шикнул на того через плечо. — Я тебя сейчас столько же раз пну, ну-ка угомонился, — он недовольно подпер ладонью особо страдающее из-за своей направленности к источнику шума ухо. Пробежался глазами по паре чернильных абзацев и тихо взвыл, осознав, что сбился в записи сегодняшних анализов, — Вот же ж заноза в… — Ты про себя? — греметь костями по железу Скара перестал — самому надоело; он вальяжно растянулся на столе, закидывая мечтательно руки за голову. — Ты мне еще повякай под руку, — мужчина, не поворачиваясь на ходячую причину головной боли, угрожающе выдвинул из стола отсек с разнокалиберными поблескивающими скальпелями. С ворованной детворой безукоризненно прокатывает, всегда как воды в рот наберут после демонстрации роскошной коллекции хирургических лезвий. А с этим маленьким чудовищем такие примитивные «страшилки» — выстрел наугад. Хоть бы хны сученышу. Ведь заучил уже, падла, что шаг влево, шаг вправо — и врачу Педролино бошку открутит за нарушение рамок трудовых обязанностей по отношению к коллегам, тьфу, даже выговаривать сложно этот лишенный смысла бред. И слыша, как юноша на угрозу только ухмыляется, вероятно, ликуя над очередной успешной осадой чужого спокойствия, Дотторе устало проводит ладонью в перчатке по густым волосам. Нет, не выстрел наугад. Осечка, выпущенная на сто восемьдесят градусов отвернувшись от цели. — Господин Трети-и-ий, можно мне карамельку за храбрость? — нараспев тянет «пациент» чуть погодя, решив не создавать слишком долгой паузы во время трапезы по жеванию нервов старшего. Ведь каким удовольствием не казались бы основные блюда, лакомым кусочком всегда будет долгожданный десерт. И карамель тут не причем. В случае Скарамуша истинная сладость — это тот взгляд, каким смеривает его Доктор, поворачиваясь наконец от письменного стола, потирая сквозь маску переносицу. Не мигая, смотрит на юношу исподлобья, немо вопрошая себя, как его угораздило вообще впустить это к себе на «прием». Алый взор красноречивей любых самых искусных трехэтажных ругательств. Даже с учетом, что владел ими Доктор в совершенстве, пусть мало кто о скрытом таланте догадывался. Тот наедине рассщедрялся и передавал безвозмездно это богатство представителю младшего поколения, Скарамушу. Из-за которого, собственно, он и выходил из себя. — Как мышь на крупу, — комментирует почти дергающийся глаз собеседника темноволосый, расплываясь в лицемерно ангельской улыбочке. Дотторе закатывает на это глаза, поднимается со вздохом, махнув рукой на того, признавая полное поражение. Всё, баста, малец. Скарамуш довольно хихикает, но смешок тут же сменяется возмущенным мычанием, так как Шестой получает от проходящего якобы мимо мужчины смачный подзатыльник и хватается за пострадавший лоб. Дотторе ловко успевает еще и ущипнуть, оттягивая, его за щеку как котенка. — Фперештань!.. — требует он набычившись, перехватывает его руки с целью отодрать от своего лица. Но оказывается невозможным выговаривать слова внятно и устрашающе серьезно, пока твои щеки с упоением тискают. — Я люблю старого доброго дядю Дотторе, он проверяет состояние моей нервной ткани, я — глупый маленький Скарамуш, бу-бу-бу… — Дотторе, подражая его произношению нарочито обиженным голосом, надавливает пальцами по приплюснутым трубочкой губам юноши так, чтобы они шевелились под его слова. Скарамуш наливается вишнёвым оттенком от ярости и унизительности такого положения. — Отыгрался? — всклокоченный от небольшой борьбы за свою свободу, он таки вырывается. И хватает отходящего от него мужчина за край пальто, — Стоять! Гони конфеты! — Ага, щас. Конфеты даются только деткам, причем послушным, — цедит сквозь улыбку Дотторе, качая головой. Гм, ну как минимум Тарталья не соврал о том, что тот давеча угощал его после миссии. Только получается, что рыжего тот потчевал, закрыв глаза на обозначенный собой принцип, ведь едва ли тот тянул даже издалека на пригожего ребеночка, — А ты ж вон какой пельмень. Еще и озверевший в край. Просто чудесно. Вот так, значит, Доктор, вы распределились? — Да ты сам, поди, в одну харю их хочешь слопать… — Скарамуш кривится, отворачиваясь, — Больно надо. Подавитесь с Ржавым. Доктор хмыкает, смотрит некоторое время на ощетинившегося пациента с неопределенной ухмылкой, делая свои выводы из сказанного. Сморгнув, отходит и исчезает за стеллажом книг, пропадая там на короткий срок. Возвращается уже с пестрым кульком, на ходу запуская туда пятерню и захватывая щедро дюжины полторы похрустывающими обертками конфет, и вываливает ее на колени к юноше, восторженно разводящего руки. Снова смотрит, не мигая, как пациент уже позабыл прежние обиды и теперь посмеивается победительски, ловит соскальзывающие цветные глянцевые блестяшки, неуклюже прижимая к себе уже пойманные. Доктор прикусывает губу, и, ничего не говоря, всучивает ему в руки плотный куль с остальными конфетами. — На, не мучайся, руки у тебя дырявые, я уже давно понял. Не донесешь, растеряешь ведь половину. И благородно отходит, всем своим видом показывая, чтобы тот даже не смел как-то обольщаться за этот дар. Более того — ни в коем случае ни дар вовсе. — О, — юноша жадно перебирает карамельки как драгоценные камушки, и растягивает губы в улыбке, — Так они еще и разных вкусов, что ли?… — Понятия не имею, я ненавижу сладкое, — честно бросает Дотторе, пожимая плечами и, отойдя к столу, принимается расфасовывать исписанные бумаги. Сегодня он задумал поставить галочку в воображаемом списке дел рядом с пунктом «прибраться в лаборатории». Вот, например, срок годности этих записей давным давно истек, можно выбрасывать смело, а эти… Мужчина, постукивая тонкой стопкой листков, дабы выровнять их положение, чуть не роняет ее от неожиданности. В его спину совершенно внезапно с разгона влетают, обвивая руками грудь. — Ну все, все, чего началось-то… — нервно заикается мужчина, заводя руку назад и стараясь дотянуться до его макушки, погладить, — Брысь отсюда, мелочь. Скарамуш, воспользовавшись заминкой мужчины, ловко ныряет под чужую сильную руку, не сдерживается и клюет того в уголок губ, не спрятанных под маской. Дотторе удрученно мычит, отворачиваясь и смаргивая смущенно. — Да чего тебе сегодня неймется… — Я тут подумал и великодушно решил составить тебе компанию, по крайней мере… — юноша, еле как сдерживаясь от смеха, ловит чужую руку, оттягивая рукав и всматриваясь в циферблат наручных часов, — До обеда точно. Счастлив? — Вот уж радость и честь какие с тобой нянчиться, — слышится недовольное ворчание, но рука все равно перетекает послушно на тонкую спину, поглаживая. Сказитель ластится щекой по чужой вздымающейся грудой клетке, но послушно отдаляется, когда его отводят от себя, — Сиди смирно и НИ-ЧЕ-ГО не трогай. — А на тебя это распространяется? — театрально накинув наивности своему личику пудов эдак на пять, кокетливо интересуется Шестой. — В первую очередь. — Конфетку будешь? — миролюбиво ехидничает Скара, умело пропуская требование мимо ушей, выуживает из-за пояса маленький розовый шарик и чуть ли в маску им не тыкает. — Если отстанешь, — со тяжелым вздохом отвечает Дотторе, закатывая глаза и ловит губами сладость. На всю лабораторию раздается нещадный жалобный хруст карамели под острыми акульими клыками мужчины. — Их нельзя жевать, зубы сломаешь, — мудро поясняет юноша, закидывая себе в рот сразу три. — Поучи ученого. — И как тебе? — Чуть не вырвало, — фыркает Дотторе, отдаляясь к шкафу и принимаясь с усердием переставлять, протирая, свои многочисленные склянки. Скара садится обратно на операционный стол за неимением иного варианта для расположения, подтягивает ноги в привычную позу лотоса и с нескрываемым интересом наблюдает за дезинфекцией медицинского оборудования. Доктор редко занимается рутиной по лаборатории, но когда начинает — то с таким завидным упоением, что охота включиться в процесс даже Скарамушу. А он, на минуточку, привык, что ежедневными уборками его собственных покоев занимаются исключительно служители дворца. Здесь шуточки их общего рыжего коллеги о том, как необходима порой мрачным холодным стенам подземелья женская рука, остаются шуточками. Ибо рука Доктора ответственно справляется с задачей содержать это место в порядке, при этом женской не являясь. После того, как все стеклянные сосуды оказываются натертыми до блеска, Дотторе позволяет себе даже какое-то подобие счастливой улыбки, оглядывая проделанную работу. Терпкую нежность вызывает похорошевшее от чистоты лицо его ненаглядной лаборатории. В его сердце катастрофически мало места, но это место точно урвало себе теплый уголок. И еще кое-кто. — А ты зубы точишь? — нетактично интересуется Скара, из-за чего мужчина чуть в ужасе не подпрыгивает, снося шкаф, так как, увлекшись рандеву с любимым местом, уже забыл о нахождении юноши за спиной, — Или они у тебя такие всегда были? А вот и он, гм, собственной персоной. — Родился такой, — отрезает тот, бережно закрывая стеклянные дверцы. Если, упаси Царица, когда-нибудь шкаф пострадает, и причиной тому даже на йоту послужит Скара, то пусть Царица уже в прямом смысле упасает его. Потому что Дотторе его выпотрошит и освежевает на месте. — Они тебе нравятся? — очередной вопрос, смысл которого не доходит до Третьего, едва вынырнувшего из собственных мыслей. — Кто опять? — Твои зубы. — Ч-чт… В смысле нравятся? — В прямом, — Скарамуш разводит руками, деланно ухмыляясь эдакой невиданной недалёкости горе-собеседника. Такой актеришка пропадает, хоть плачь, хоть смейся. Дотторе разительно медленно поворачивается на того, дабы одарить в сотый раз за вечер крайне обеспокоенным взглядом, трактующимся примерно как «да что я тебе сделал-то, чудовище маленькое?». Тем не менее, вопрос остается неозвученным, но из этого не следует, что непрочитанным по озадаченно-уставшим глазам. Сказитель же лишь шуршит фантиком и закидывает в рот новый леденец, на этот раз, судя по цвету, яблочный. — Вместо пустой болтовни и вредного сахара занял бы рот чем-то полезным, — под видом дипломатичного предложения ехидничает Доктор. Подходит к стулу и утягивает его за собой, располагаясь на нем верхом напротив юноши. — М, чем же, например? — театрально прикидывается дурачком тот, потирая с усердием затылок, — Ты предлагаешь мне спеть? Прочитать отрывок из стиха? — Пой, ласточка, пой, — декламирует поэтично мужчина, хмыкая и упираясь подбородком в сложенные на спинку стула руки, ленно прикрывает глаза, — А я послушаю. Уработался, видать. Уголки губ Скары, дрогнув, стремительно поползли наверх, обращаясь в непривычную мягкую улыбку. — …А давай лучше я тебя, — вырывается несвойственно лаского. — М? — Дотторе тут же реагирует и приоткрывает один глаз, Шестой стремительно и безвозвратно проглатывает идиотскую влюбленную лыбу и, скучающе отводит глаза, пожимая плечами. — Расскажи что-нибудь про себя, — уже не просит, а требует. В своей надменной и холодной манере, доведенной до абсолюта. — Что же, например? Юноша усмехается. — Я что, список по твоему составлял? Третий шутку или действительно не понимает, или умело прикидывается, что по логике воспринимается реалистичнее — тупым ученого никак не назовёшь, да и звучит парадоксально как-то. — Так начни сейчас. Сказитель язвительно цыкает, закатывая глаза, а плечи мужчины на стуле все таки подрагивают мелко в приступе накатившего смеха — он тоже шутит. Когда он в хорошем настроении, Дотторе всегда хохотливый, Скара знает, да. Всегда было любопытно, приобретенная ли это со временем черта или врожденная особенность, типа той же необычной формы зубов. Шестой все еще плавает в теме человеческих характеров. И это понятно, ведь ему, как созданному искусственно механизму, не свойственно меняться с течением времени. Его максимум — регулировать позиции людей в своем сознании, кропотливо настраивать круги доверия и подбирать нужные алгоритмы, дабы действие было взаимообратным. С Дотторе одновременно было просто и сложно дойти к результату, имеющемуся сейчас между ними. Мужчина казался уж слишком разнополярным и противоречивым самому себе на фоне простой и ровной органики куклы. Именно из-за этого в геометрической прогрессии возрастала в первое время угроза худшего исхода от их контакта. Но кукла Эи умеет думать и прокладывает причинно-следственную связь очень и очень недурно для создания, неспособного до конца разобрать суть человеческого. Именно поэтому его гораздо больше интересует, что было до него, так как всё, что уже есть можно зафиксировать и придать анализу, а там и выяснить, что будет. Бинго. Скара клянется, что перед глазами на мгновение щелкнула микроскопическая молния, не иначе, его осенило. — Почему тебя отчислили? — вырывается первое, что приходит на ум. Ну конечно. Спрашивать нужно про прошлое по давности опередившее Шестого. Тихий смех тут же обрывается, сменяясь тишиной. — Да, точно, хотел всегда понять, почему тебя отчислили из Сумеру! Дотторе, оторвав щеку от рук, теперь уже откровенно уставился на собеседника, и, видимо, пытается сообразить в действительности ли заданный ему вопрос носит свой конкретный и очевидный смысл. Судя по мимолетной тени, отпечатавшейся в вырезах глаз, ему предпочтительнее было обратное. После затянувшейся паузы, недоверчиво глядя на младшего исподлобья, тот проводит пятерней по волосам. — …А ты думаешь, меня отчислили? Скарамуш просто не сдерживается после такого и хрюкает. Исчерпывающие у него ответы сегодня, хоть вешайся. — Всего лишь полагаю, что уже лет так тридцать ты не студент, папаша. И тут алые глаза распахиваются в немом, но еще чуть-чуть и физически ощущаемом кожей возмущении. Ученый так резво отпрянул назад, что едва со стула не грохнулся, в последний момент успевая податься вперед, чтобы перевесить импульс. — Жирновато полагаешь! — мужчина, стараясь выровнять внутренний пыл, впивается в спинку с таким остервенением, что, если бы не его перчатки, видно было как побелели костяшки, — Двадцать всего лишь! Даже меньше! — Не критичная разница, — елейно тянет Скарамуш, с титаническим трудом сдерживаясь, чтобы откровенно не расхохотаться. Ох, как же он любил такое. Такого его. Приятно было невесомо задеть подушечками пальцев самую уязвимую часть людского бытия — его ограниченный век. И особо было приятно проворачивать такие садистские кульбиты с человеком, что этот свой ограниченный век положил, дабы в корне изменить такой расклад. — Не критичная?! — на последнем слоге голос Доктора даёт визгливого петуха, он возмущенно хватает ртом воздух подобно злобной пиранье на берегу, — Ты мне десяток лет сверх меры всучил, козёл! — Десять плюс, десять минус, — юноша продолжает блаженно издеваться, пусть и сохранять надменный нейтралитет с каждой секундой становится все труднее и труднее, угрожающе преобразовываясь в «невозможно», — Делов-то… — Я тебя покалечу, — абсолютно серьезно выдвигает санкции мужчина. Поднимается со стула грозно и явно собирается доказать, что пусть язык он свой гнусный хоть и истер до мозолей во лжи и обмане, но сейчас точно за свои слова в ответе. Скарамушу бы и время начать бояться, да как-то он затягивает с этим, предпочитая, наконец, громко расхохотаться. То, что Дотторе всечь может — Скаре, да и кому угодно, — не в новость. Но, в отличие от остальных еще, его это не страшит. Опытный он малый. Да и вообще в тайне гордится тем, что из перечня знакомых ему людей он лещей схлопотал больше всех. Правда перечень незавидный: он и Тарталья. Да и результаты их с небольшим отрывом идут, черт возьми. У Шестого — два, у Чайльда — один. Грело душу, или то, что питало тело куклу энергией, лишь понимание, что у рыжего, вообще-то, не считается, если посудить. Дотторе ему так, пустяковую затрещину по-отцовски оформил единожды. В лечебных изначально, как выяснилось потом, целях — у того защемило нерв в шее, а мужчина просто промахнулся немного, по ржавой башке попадая вместо нужного места. — …Не сегодня, — добавляет Дотторе нежданно, когда маленький скоморох уже был готов мысленно накинуть себе еще одно заработанное очко в игре, про существование которой ведает только он. Скарамуш просто не выдерживает того, что тут просто стоит рядом без дела, пусть и всего три с половиной секунды. Он перехватывает его за свисающий пояс белого пальто и тянет на себя, обвивая ногами. Дотторе против такого сопротивления не оказывает, мягко обвиснув на нем. Поглаживает по пояснице пальцам, прижимается к виску открытой частью губ. — Мне, вообще-то, правда, — грубо рыкает Скарамуш, но прерывается, чтобы не дать мужчине отстранится и посмотреть в его подрумянившееся лицо, вжимается сильнее носом ему в плечо, и на пол тона тише заканчивает начатое признание, — Всегда интересно было… Доктор с секунду соображает, к чему это относится, так как уже успел забыть про изначально поставленный вопрос, а после хихикает, несильно прикусывая тому ухо. — Врешь, зараза. — А какой смысл мне? — задает вполне разумный вопрос юноша, который ставит коллегу в тупик, ибо, действительно, на кой черт Сказителю врать про такое. Дотторе минутно соображает, неопределенно мычит, с сомнением всматриваясь в потолок. Фыркает, дергая запястьем, дабы вновь оголить наручные часы, а после чуть отдаляется, и, глядя глаза, коротко согласно кивает. — Пойдём. Скара, оправданно не догоняя, почему для начала рассказа о триумфальном пинке под зад его избранника от Академии нужно куда-то топать, со стола таки слезает. Припускает мелкой трусцой за отдаляющимся в уверенном темпе в сторону книжных стеллажей мужчиной, обычный шаг которого был непомерен в своей широте для компактного Скарамуша. За рядом из трех заставленных битком шкафов оказывается небольшой уютный уголок, на одной из смежных стен висит обычная потертая доска. На ней еще остались какие-то записи, в содержание которых младший, разумеется, и не думает углубиться. К тому же, когда Дотторе, секундно изучив их на наличие чего-то важного, стирает все сухой тряпкой, это становится уже попросту невозможно. Вообще на доску эту Сказитель должного внимания не обращает, мысленно сводя порыв Третьего к факту, что он сегодня весь день наводит чистоту в своих ненаглядных катакомбах. И чего бы ему, собственно, и ее по пути не протереть от лишнего? Вот что его правда интересует, правда ли, что Доктор читал все книги, собранные в эту роскошную коллекцию. Шестой уж думает спросить про это у него напрямую, в случае положительного ответа с издёвкой пожать плечами, мол, ясно теперь, в какой момент ты окончательно двинулся, дядя врач. Но юноша и рта ни дня вопроса, ни тем более для продуманной заранее едкости не успевает открыть. Доктор, закончив чистить зеленую плоскость, дежурно хлопает себя по карманам пальто, вынимая из левого белый мел размером чуть меньше фаланги его пальца. — Вот, держи мелок, — мужчина передает находку Скаре, предостерегающе добавляя, когда тот с непонимающим видом принимает сомнительный презент, — Осторожно, он крошится и марается. Скарамуш пялится на мел в своей ладони, с недоверием поднимает взгляд на Дотторе. Тот счастливо улыбается, глазищами алыми бесноватыми своими хлопает, вроде как какой-то реакции ожидая. Скарамуш криво улыбается в ответ. — Спасибо? Очень приятно? Давно хотел себе твой мел? Доктор на это негромко посмеивается, жмурясь, складывает руки за спиной, а после кивает требовательно на подготовленную к новым записям доску. — Нарисуй треугольник и квадратик рядышком. Тут уже оказывается Сказитель не в силах сдержать смешок от нелепицы происходящего. — Ты что, в школу со мной захотел поиграть? Совсем сдурел? Но Дотторе, по всей видимости, ни черта не шутит, потому что в этом случае его юмореска уж больно затягивается. Третий Предвестник шагает назад, отходя от доски, и вырисовывает кистями полукруг в воздухе в пригласительном жесте к действию. Скара хихикает повторно, вскидывая брови. Улыбка его медленно тает, стекая уголками губ вниз. Да ну нет. Нет, ну не может же он… — Ты это серьезно сейчас? Дотторе молча кивает. Шестой, прикусывая губу, громко выдыхает через нос, своим видом иллюстрируя, что он, как минимум, поражен сложившейся ситуацией. К доске, после паузы-сомнения, все же подходит и прикладывает к зеленой поверхности мел.