Простите, пока не придумала достойного...

_Октябрь, 1802 _ Ночь выдалась напряжённой. В доме семьи Кюхельбекер обычно к десяти все были в постели, но уже два часа, а сна ни в одном глазу у всей семьи. Карл Иванович, отец семейства, сидит за столом и отсчитывает носком туфли тиканье часов. Незнакомец, войдя в кабинет и заметив мужчину, склонившегося над бумагами, решил бы, что Карл Кюхельбекер полностью погружён в расчеты. На самом деле обрусевший немец лишь пытался сосредоточиться на письмишке от старосты, в которое был грубовато вписан счёт, где некоторые числа были округленными до безобразия и показатель «итогъ» вызывал у помещика горькую усмешку. Ум его был занят привычным делом, но душу тревожило нечто новое, противоречащее прежним убеждениям. В кабинет вошла супруга, Устинья Яковлевна: опрятная немка лет пятидесяти, сохранившая однако в лице то очарование, которое не пропадает с возрастом и всегда заметно детям. Карл резким движением, свойственным всём мужчинам в его роду, вскидывает голову, переводя взгляд с бумаг на ночную визитерку. Устинья подходит к самому столу, будто боится что муж не расслышит. - Что же? - голос отца семейства холоден и спокоен, но в нём проскальзывает та нотка, которую все в доме знают под названием: «Ну, что ещё у нас плохого?». - Он в бреду. Жар не отступает. Доктор дал ему... - женщина замолкает чтоб отдышаться - Микстуру. Она скоро подействует, тогда он уснёт... Тихий и ласковый голос супруги не может успокоить мужа. Помещик бьёт по столу ладонью и голосом, напоминающим клекот хищной птицы совмещённый с угрожающим ворчанием хищника, задаёт полный желчного сарказма вопрос: - Когда?! Когда тельце остынет? - мужчина потирает виски и уже ровным голосом приказывает - Передай доктору, что если через час мой сын не будет спать спокойно, то я шарлатана как пса за шкирку... Без гроша. - Что вы такое говорите, друг мой!? - Устинья перекрестилась - Признайте, в сем есть и ваша вина! Вы велели послать за доктором, когда Виленьке сделалось совсем плохо. А теперь гневаетесь на месье за то лишь что он только с дороги? Доктор согласился скакать к нам в ночь, тут будет верст... - Ооо, за два рубля и я бы согласился! - Тебе жалко для сына денег?! - На эти деньги твой сын мог бы сытно поесть 10 раз и ещё бы осталось! Ей Богу, даже с тобой было меньше мороки когда ты произвела на свет это маленькое чудовище... - Без вашего, месье, участия не произвела бы! - когда женщина сердилась, она всегда звала мужа «месье». Тут Устинья отважилась сказать то главное зачем пришла - Карлуш, он хочет тебя видеть. Он зовёт тебя... - Я уже сказал что не приду... - Но... - Если я сейчас прибегу по первому его зову, то он возомнит о себе слишком много. Он решит, что я должен буду вертеться вокруг всю его жизнь! Ты как знаешь, а я не буду баловать ребёнка... - Ах вот как! Карл Иванович...вы дурак! - бросив это в лицо мужу, женщина вышла вон, стуча каблуками. - Ну вот вам разгадка! А я голову ломал: в кого Вилли такой вздорный?.. Тут он как будто успокоился, рука сама потянулась к рому. Устинья растолкала служанку, велела той нести свежую детскую сорочку и смоченное в холодной воде полотенце. На пути в комнату Вильгельма ей попался Мишель: четырёхлетний малыш, худенький и пучеглазый как брат. Правда волосы были чуть темнее. На мальчике были только дешевенькая ночная сорочка, спускавшаяся ниже колена да штопаные чулочки. В руках толстая книжка. - Мишенька! А ты что тут делаешь? - Устинья взяла младшего на руки, поцеловала в макушку - Молился на ночь? - Молился, маменька. - Помолись ещё разочек... - За Вильгельма, маменька? - За Вильгельма. Попроси здоровья брату, будь послушным ребёнком... - Так ведь уже просил, маменька - мальчик улыбнулся - Можно Вилю повидать? Как он? - Сам всё увидишь, Мишель. Ты только за дверью подожди, я позову... Устинья заглянула в комнату. На кровати сидела сонная дочь Устинька-маленькая и тихо мурлыкала колыбельную. На самом деле её имя, придуманное тёткой для удобства обращения с матерью и дочерью, уже давно устарело: Устиньке-маленькой было почти осьмнадцать и в последнее время отец всерьёз озадачился её замужеством. «Не всем как твоей матери посчастливится выскочить замуж старой девой!» - эти слова всегда вызывали багряные пятнышки на щеках девушки, ибо та уже была готова век провести в приживалках. Она была небогата, умна, не считала себя красивой и на молодых людей смотрела больше чем спокойно. Устинька вообще была очень сдержанной, как и подобает воспитаннице Смольного, но в то же время в ней несомненно были видны и недюжинная сила воли, и несгибаемый характер. Доктор пристроился рядом на стуле и нервно барабанил пальцами по ручке саквояжа. Голова больного покоилась на коленях сестры. Мальчик иногда тихо стонал и звал ее. Не касаясь его можно было понять, что жар действительно сильный. Румянец на бледном лице малыша пугающе алел, сорочка на нём хоть выжимай... - Устинька... Устинька, голова болит... - Ничего-ничего - девушка положила новый компресс на лоб братца - Вот видишь, уже легче... - Спасибо, Устинька... - мальчонка глубоко вздохнул - А почему у тебя, сестрица, крылышки за спиной? Мать подбежала к постели и подала знак Мишеньке, постучав по косяку двери. - Вот те на, и у маменьки крылышки! Неровен час полетите - малыш протянул ручку, видимо пытался потрогать крылья сестрёнки - Устинька, если ты улетишь, то и меня с собой возьми... - Виля, ты чего это? - к постели подсеменил Мишенька. - Мишка! - Вильгельм приподнялся с колен сестрёнки и слабо улыбнулся - А ты чего не спишь? - Да я ведь уснуть без книжки не смогу - младшенький примостился на кровать - Ты вчера так и не окончил... Почитать тебе? - Почитай, братец, почитай - Вильгельм устроился поудобней, обнял колени сестры. Мишенька по складам, но очень увлечённо стал читать сказку с того места, где прервался брат. Вилли слушал прикрыв глаза, жар отступал, глазки уже болезненно не слезились. Мальчик не сопротивлялся, когда маменька заботливо обтерла его смоченным в тёплой воде полотенцем, сестрица сменила ему сорочку. Вильгельм уснул почти тот час. Мать расплатилась с доктором, Устинька обняла её. - Бедный Вилли - девушка указала на спящего ребёнка - Как бы это на сердечко не повлияло... - Быть может если поболеет сейчас, то потом легче перенести будет - Устинья Яковлевна глубоко вздохнула - Сбегай, миленькая, к папеньке да скажи что Вилли спит. - Слушаюсь, маменька - девушка бесшумно скользнула к двери. - И вот ещё... Спасибо, доченька. Так заботишься о брате... - Ну что вы, маменька, мне не трудно. Уже после ухода дочери женщина обнаружила премилую картину. Мишель прикорнул в обнимку с книгой, уткнувшись носом в живот братца. Вильгельм зарыл пальцы в волосы брата, дышал ровно. - Ну ещё бы, Виля теперь как печка тёплый - мать бережно взяла младшего на руки и отнесла в спальню. Оказавшись в постели, малыш обнял кончик одеяла. Не прошло и пол часа, как всё поместье погрузилось в сон. Карл Иванович ещё долго сидел за столом в глубокой задумчивости. С одной стороны, он поступил в соответствии со своими принципами. Но с другой... Да, он чувствовал что виноват перед сыном и женой. Вся семья была у постели ребенка, один он повёл себя как бесчувственный камень. Да, надо будет сделать для них что-нибудь... На ярмарку свозить чтоль? Так и не придумав что конкретно сделает и скажет завтра, мужчина погрузился в сон. Устинья же ещё немного посидела у постели каждого ребёнка, включая Устиньку. Обнаружив у дочери на столе Монтескьё, мать глубоко вздохнула. Да, непросто будет с замужеством...