Простите, пока не придумала достойного...

_февраль 1808 года_ - Садись, Вильгельм - Карл Кюхельбекер выглядел озабоченным. Ещё бы, уже время везти мальчика на экзамен в пансион, а тот слишком плохо успевает в арифметике. Вилли больше любил словестность. Её он чувствовал, а арифметику приходилось понимать. Кстати, учил его до сих пор отец, полностью разочаровавшийся в учителях. Он был человеком образованным, но педагогом неважным, как впрочем и любой родитель. Прохождение программы арифметики с сыном было таково: понимает - скорее дальше, не понимает - будем сидеть пока не поймёт, пусть хоть до следующего утра! Порой он даже пренебрегал учебниками, вперед проходил с сыном тему, которую считал более важной, а не прикладное мог вовсе не давать. Как ни странно, эта программа устраивала Виленьку. Лишь изредка в глазах мальчика появлялись слезы. Это когда отец начинал в гневном порыве упрекать сына в непонятливости и смеяться над его внешностью. «Зубы как у мерина, а и тот бы уже понял», «глаза что плошки, а не видят ни крошки» - высказывания в таком духе давно стали частью образовательного процесса, как и отцовский кашель и окровавленный платок. Да, отец уже давно болеет чахоткой. Кашель душит его особенно ночами. Кюхельбекер бодрится, но уже заметно одряхлел. Вильгельм не раз в порыве жалости ласкался к папá, но его грубовато отстраняли. Всё чаще он слышал страшное слово «умрёт», плакал по ночам, горячо молился о здоровье папеньки и... Иногда под покровом темноты прокрадывался в родительскую спальню, дабы поцеловать широкие лоб и ладонь отца. Потому он не хотел пропустить ни одного занятия, так хотелось побыть рядом. Теперь старшим в семье был Виленька. Устинья уже давно вышла замуж и на свой манер была счастлива. В Рождество посылала братьям книжки и самодельные сласти. Оба мальчика скучали по сестре и исправно молились о здоровье её, мужа и (пока ещё будущих) деток. Эпизод сватовства был трогательным: когда отец семейства соединил руки «молодых людей», он позвал сыновей, дабы сообщить радостную весть. Мальчики не сговариваясь бросились к сестре и будто прилипли к подолу её платья. Даже мать не смогла заставить их «оставить невесту в покое», как вдруг... Жених, Григорий Андреевич, подошёл и ,опустившись на корточки и ласково поглаживая мальчиков по голове, сказал: «Любите сестру, молодые люди? Ей богу, я не обижу Устинью». «Дайте слово» - Вильгельм исподлобья взглянул на господина, показавшегося ему добрым, даже весёлым. «Честное слово благородного человека» - мужчина отвёл братьев в сторону, сам сел в кресло и посадил тех к себе на колени. Побеседовав пол часа они сдружились к великой радости будущей супруги господина Глинки. На следующий день мальчики уже бодро тащили в карету сундучок с приданым. «Не забудьте о смородиновом мусе по праздникам. Устинька его любит» - предупредил жениха серьёзный Мишенька, чем вызвал смех взрослых. Но это было так давно, ещё летом. Из дома исчез лучик протеста. Только Устинья могла говорить и делать наперекор, мать лишь следовала её примеру. Теперь всё подчинялось барину, который мрачнел и худел день ото дня. И было от чего. В седьмом году он потерял старшего сына. Фёдор был офицером, удалым двадцати-пятилетним красавцем, буяном, картежником и ловеласом. Впрочем, обыкновенным молодым человеком. Но в семье обрусевших немцев на него глядели как на человека, обеспечащего светлое будущее всему роду. Фёдор был чем-то вроде семейного придания (сам Вилли его видел только раз) и потому ему всё прощали: мать писала полные любви и надежды письма, отец не скупился и высылал ему столько денег, что грех было бы жаловаться. Возможно именно «наш старший» и ухудшил состояние дел и заставлял Карла Кюхельбекера мучиться в расчётах, выгадывая не рубль, копейку. После получения письма о том, что «Фёдор Кюхельбекер моментально скончался 4 февраля от ранения ядром в область брюха», был обнаружен долг на его имя. Небольшой, всего три тысячи, но и он не просто ухудшил, а окончательно подорвал здоровье помещика. В беде главное - найти виноватого. В этой черте Карл Иванович был русским и сам того не осознавая мысленно переложил вину покойника на его младшего брата. От того Вильгельм, доселе не больно ласкаемый отцом, был лишён и того что имел. Вместо того получал упрёки и насмешки. - Да как ты не понимаешь?! - отец семейства начинал терять терпение - Это легчайшая из тем! - Можно я ещё подумаю? - едва слышно прошептал Вильгельм и всхлипнул. На самом деле сейчас он желал только одного: поужинать и спать. Он как ни силился не мог понять действий с числами отрицательными. Зловещий минус ставил ребёнка в ступор, пугал и портил весь пример. Отец злился и стучал пальцами по столу, никак не способствуя мыслительному процессу. - Ну пиши: трижды минус четыре отнять дважды минус пять. Какое действие первое? - Минус четыре на три... Минус двенадцать? - Верно, продолжай... - Минус два... - Какое?! Сколько раз тебе сказано было, жаба ты пучеглазая, что сперва делишь иль умножаешь, а уж потом отнимаешь иль складываешь?! Иль ты меня опять не слышал?! - Слышал. Значит надо минус пять на два помножить... - губки Вильгельма подрагивали. Он терпеть не мог намёков на то, что он туговат на одно ухо. - Ну, дальше! Минус двенадцать отнять минус десять. Посчитай и иди спать... Вильгельм? Плечи мальчика дрожали от плохо сдерживаемых рыданий. Слезы срывались и капали на бумагу. - Я не знаю, папенька - малыш сказал это почти шёпотом, поднял заплаканную мордашку на отца и почти с мольбой выговорил - Два? Тут у помещика ни стало сил сердиться. Он обнял сына, посадил на колени. - Ну что же ты, Вильгельм? Чего ревёшь? - Боюсь - мальчик не поднимал на отца глаз, руками закрывал лицо. - Чего ты боишься? Я ж не бью тебя... - Карл Иванович обнял ребёнка, стал поглаживать по голове. - Дураком остаться боюсь - тут малыш не выдержал, разрыдался. - Ну поплачь, поплачь - мужчина начал гладить нерадивого ученика по спине, пытаясь успокоить - Виль, ведь ты не дурак. Просто устал, вбил себе мысль что не знаешь и не хочешь разобраться. Ну решим этот пример и пойдёшь в кроватку - отец поцеловал сына в макушку. Впервые с его рождения. - Хорошо, папá, о чем разговор - ещё всхлипывающий Вильгельм сел за книжку - Не два? - Ты почти правильно посчитал. Только давай всё-таки проясним. Эврика! - мужчина быстро нарисовал на полях тетрадки смешного человечка - Вот тебе франт. Шляпа, фрак... И трость ему, поганцу. Видишь? - Вижу - Вильгельм с трудом сдерживал улыбку - И что же с ним? - Он в печали - отец нарисовал грусть на лице человечка - Он проиграл в карты двенадцать тысяч... - Богатый. - И не говори, мне бы так - Карл Иванович написал рядом с франтом 12 - Тут бы ему и остановиться. Но нет! Этот паршивец продул ещё 10 тысяч - 10 было вписано рядом - Сколько у него долгу если отдать не может? - 22 тысячи! - Так как... - Проигрыши же считаются вместе... - Хорошо. А франту от этого хорошо? - Нет. А! Так потому минус. Минус двадцать два. - А вот если франт остановится, не проиграет, а найдёт 10 тысяч, то они из долга... - Отнимаются - Виленька записал - «Минус двенадцать плюс десять»... Ну вот, два минуса плюс дают. Получается франту нужно отдать ещё 2 тысячи. Минус два? - Молодец - Карл Кюхельбекер торжественно захлопнул тетрадь и книжку - Я тебе там вписал шесть примеров, сам решишь. - Решу, папенька - Вильгельм подошёл, обнял и поцеловал своего строгого учителя - Спасибо вам, папá... - Ну что за нежности? - Карл Кюхельбекер лишь улыбнулся - Приятных снов, Вилли... - Приятных снов, папенька - мальчик уже бежал с тетрадками прочь из кабинета. Вильгельм крался в кухню. Он проснулся и ему жутко захотелось есть. Хотелось лишь попросить у кухарки варёное яйцо с солью, сущая безделица. Тут он услышал отцовский кашель и посеменил к спальне. Встав у двери, прислушался. Родители не спали, отец от того и закашлялся что возмущённо что-то шептал. - Если он не слабоумный, то просто дурак. Вот что бывает когда рожаешь в сорок... То ли ещё будет. На службе он долго не задержится, это как пить дать, дай Бог чтоб в пансионе задержался... Вильгельм был в полном изумлении. И это говорит отец? - Не говори так! Он много читает, слушать его одно удовольствие - мать поправила Карлу Ивановичу подушки. - А толку? Может ему на площадь идти? Стишки читать да на скрипке играть? Дворянскому сыну! Он простейшего посчитать не может. Благо хоть с физической наукой мы сладили, географию... - Да может ему это и не нужно будет? - Как так «не нужно»?! Очумела ты что-ли? Как, если он даже жениться не сможет! Имущества у него останется - шиш! Вот помру и пойдете побираться. Связей никаких нет, да и физиономией не вышел... Опять от того что родился поздно. - Вильгельм красивый мальчик! Чем он тебе не нравится? - Да уж, Адонис писаный! - этот убийственный сарказм - Глаза навыкате, словно ему кто промеж ног прописал, худой как щепка, бледный - ну точно чахоточный! Патлы отпустил - ни дать ни взять девчонка. Будь он хоть трижды умницей, а коль выглядит как последний дурак им и будет. Зубы скалит он подлино по-дурацки... - Да как ты можешь?! Про собственное дитя... - А почем мне знать что он мой сын? Ведь ты тогда шибко на N заглядывалась. А я по служебным делам отбыл... Нос ведь не мой. Этого Вильгельм уже не слышал. Глотая слезы он сбежал к себе в спальню. Там он упал на кровать и свернувшись в комочек на боку долго плакал в подушку. Затем подошёл к зеркалу и вгляделся. На него смотрел мальчишка с растрепаными со сна пшеничными волосами, которые обрамляли узкое личико, с тонкими, совсем девичьими чертами лица, резко контрастирующими с большими голубыми глазами с массивными веками, придававшими взгляду некую загадочную утомленность, задумчивость. Носик был востреньким, с небольшой горбинкой и не смотря на то, что гармонировал с слабо выраженными скулами, для отца выглядел комично. - Папенька прав. Я уродлив - мальчик опустил глаза, вздохнул, вновь их поднял - Просто отвратителен... Он попробовал робко улыбнуться, но рот его с прекрасными зубами до того напомнил ему оскал пасти лошади, что он даже потупился, будто кто это мог увидеть. Тут раздался стук в дверь. - Мишель - увидев на пороге брата, Вильгельм соскочил с табурета - Ты чего здесь? - Я в кладовку пробрался и тебе - Мишка показал ладонь - Орешков кедровых слямзил. Маменька конечно не разрешает, но ты у нас и так что тростинка и поужинать не успел... В общем кушай на здоровье! - брат высыпал орехи на стол из ночного колпачка. - Какая у тебя сумка модная - оба засмеялись, Вилли набросился на орешки - Спасибо, Миш. Право не ждал... - А ты чего это носом шмыгаешь? - младший поднёс ближе к лицу брата светильник - Ревел чтоль? Ну, говори! Вильгельм шёпотом рассказал об откровении отца. - И не то обидно что прав он, а от того... От того что он не прямо мне, за глаза сказал... - Ну и наплюй! Эка важность. И не прав он, Виля. Лично я тебя считаю очень даже милым. А его придирки... Так их любой отец придумывает наверно. И ты ведь не баба какая, чтобы жениться ловкость надобна, а не физиономия. А ты любую уболтаешь... Ну чего ты ржешь? - Ой, Мишка - Вильгельм вновь вытирал набежавшие, но уже от смеха, слезы - Ну ты скажешь. Спасибо, брат - старший крепко обнял и поцеловал брата в губы. Мишель сначала оторопел от такого порыва нежности, но потом поудобнее обнял плечи брата, чтобы лобзаться удобней... Так они и сидели обнявшись, даже прервав поцелуй. Оба чувствовали тепло родного тела, покой и были счастливы. Братик в ночной сорочке в воображении Вильгельма представал ангелом. Ему 10, а Вилли уже 11. И пусть отец считает сынка уродом, но разве это так, если Виленьку обнимает Мишенька? Скоро они разлучатся, через неделю Вильгельм блестяще сдаст экзамен в пансион Верро и станет учиться, Мишка заменит отцу ученика. Через три недели в Верро придёт известие о кончине строгого наставника и отца. Вильгельм под покровом ночи тихо оплачет своё горе и произнесёт убито: «Упокой господи души рабов твоих: Карла и Фёдора Кюхельбекеров... Ох семья, теперь я у них только остался». В конце рокового письма скромно будет вписано чуть прыгающим подчерком: «Брат шлёт тебе соболезнования и крепкий поцелуй. Учись хорошо, Вилли. Я тебя ждать буду...»