Я скоро умру... В этом нет никаких сомнений. Нет, это не было вердиктом врачей или же каким-то знаком свыше, просто... Пусто. Абсолютно пусто, как внутри, так и снаружи: ни лиц, ни эмоций, что стали бы спасательным кругом. Я никому не нужен, не интересен. Кажется, когда меня не станет - никто не заметит. Ветер всё также продолжит дуть, нагоняя подступающий к порогу мороз хватающей за горло зимы, листья, ведомы чьими-то серенадами, продолжат кружиться в своём последнем танце, падая всё ниже и ниже... Небо будет таким же голубым, земля такой же мерзко-коричневой, а люди такими же противными, эгоистами, гнилыми до мозга костей. Да, так сладко улыбаться, при этом держа тебя за абсолютное дерьмо у нас в крови - все мы одинаковые. Не способны сочувствовать, сказать правду ни окружающим, ни самому себе.
А правда в том, что я трус. Я боюсь смотреть в будущее, хотя, не так... Боюсь, что ничего в нём не увижу. Боюсь сложностей, что настигнут, сверни я с проложенной кем-то мне дороги. Что если вдруг попробую вдохнуть полной грудью - задохнусь от переизбытка кислорода, умерев где-то на краю своей отсутствующей мечты. Мечтать так глупо. Что толку? Идти к какой-нибудь цели? По головам? А кто-то точно так же наступит на твою, двигаясь к обманчивому свету в конце туннеля. Так и рождается эгоизм. Так и гниёт душа. А если не стремиться к чему-либо - заплюют, станут презирать, разочаровано сверлить взглядами и пронзать спину фразочками аля “А был таким хорошим ребёнком”, “Столько надежд подавал”, “Бедные родители”... А родители продолжат топить, пуще окуная в ледяную гладь давно растаявшего ледника “Ленивый”, “Нелюдимый”, “Всем сложно, ты не особенный”. И по-новой.
Я больше не могу спать. Сознание отказывается покидать тело, миллион раз прокручивая всё то дерьмо, что когда-нибудь случалось со мной, все предательства, все обиды, всю не справедливость. Мои косяки, что наступают на пятки с той самой секунды их рождения. Что ж, меня с ними и похоронят, после продолжат их вспоминать. Кто-то выкрикнет, что жаль меня, кто-то “Что о покойниках нельзя плохо говорить”, семейное застолье продолжится. Без меня. Еда будет для них такой же вкусной, алкоголь таким же бодрящим, а лесть такой же сладкой, и никому не будет дела до пустой табуретки где-то в углу стола...
Раньше я плакал. Постоянно. Ночью, зарывшись лицом в подушку, как можно тише, чтоб не разбудить сестру за стеной, или под плеск воды в ванной, на холодном полу, оперевшись о стиральную машину. Тогда внутри оставалась только пустота, но было уже не так больно - чувствовать не приходилось. Теперь стало сложнее - слёзы уже не текут, плакать не получается. Всё, что осталось - лежать, воткнув наушники в оба уха, съедаемый ужасным одиночеством, собственной неполноценностью. Как смешно. Ещё недавно, буквально полгода назад, я с уверенным лицом рассказывал, как презираю суицид, а людей, что на него решились, считаю слабыми, бесхарактерными. Но на деле они больше безвольные - за них всё решено. Я сам теперь такой. Только и думаю о том, какой из способов более безболезненный и... долгий.
Точно... Долгий, потому что хочу, чтоб меня спасли. Знаете, залетели в окровавленную ванную, увидели ещё дышащим, вытащили. Чтоб запястья потом болели, остались шрамы, но чтобы я выжил, жизнь изменилась, появился смысл вдыхать и выдыхать, было интересно смотреть в будущее. Чей-то родной голос разрезал темноту, а тёплые ладони вытащили из пустоты. Как в той, так любимой мной истории: бог, спасающий одинокую душу, дающий ей новое имя и смысл жить, защищая его. Дух служит, божество заботится. Создаётся семья, и уже никто не одинок. Здорово, правда?
По белоснежной коже уже прошлось холодное лезвие, окрашивая запястье алыми красками. Сок вымученной души. С этой болью уходит и пустота. Вот-вот я встречусь с тобой, моим спасителем, моим богом. Забуду тяготы жизни, тот вечный шёпот смерти, покрывающий затылок мелкими мурашками. Я готов, бери меня...
Сердце понемногу замедляет свой ход, кожа бледнеет ещё больше, практически сливаясь с некогда белым кафелем ванной. Страх отступает, ровно так же, как и пустота, приходит лишь непреодолимое желание погрузиться в крепкий сон. Значит ждать уже не долго. Вот-вот он придёт, поможет, укроет в сладком неведеньи. Вот-вот...
Бездыханное тело, распластавшееся на ало-красном кафеле уже остыло. Никто его не спас, и уже вряд ли спасёт. Этот мир потерял ещё одну улыбку...
–Ты всё-таки трус, Юкине...
Чей-то бархатный голос прорвался сквозь пелену, отчётливым ритмом отдаваясь в самый разум. Две холодных, славно лёд, звезды грустно смотрели на тёплую снежинку, затерянную в кромешной темноте. Дрожь чувствовалась в каждой ноте мужского баса. Слышать это было невыносимо.
–Но ты же спасёшь меня? – Словно звон колокольчика, послышался лепет духа.
–... А ты действительно этого хочешь?
–...Не знаю... – Бархатный свет, исходящий от комочка всё это время, понемногу гас, оставляя всего мгновение назад ярко искрящее чудо маленькой точкой в непроглядной тьме. – Наверное да, – не смело.
–Зачем?
–Потому что... я любил жизнь. Прогулки осенними улицами, слякоть плаксивой девицы-природы, особенно вечерами, когда горизонт разбит на мелкие осколки стрелами уходящего солнца, а на престол вальяжным шагом плывёт луна. Люблю эти маленькие, короткие моменты бытия, что для кого-то, наверное, незаметны, но для меня - важны...
–И ты лишился их по собственной дурости.
–Ты прав. Сглупил. Испугался смотреть в будущее, попытаться что-то изменить, перекроить себя и заставить мир играть по моим правилам. Не смог. Не захотел. Легче было пройтись лезвием по запястью, наивно расчитывая, что меня спасут, словно это чья-то обязанность. Но единственный, кто должен был вытащит меня из этого болота - я сам... Жаль, что понять это получилось лишь после смерти, когда ничего уже не исправить...
–...Глупый ребёнок... Теперь уже никто не в силах помочь... Даже Боги...
Голос мужчины утих, утаскивая с собой единственное, что могло перекрыть пустоту того места. Вместе с ним умолк и звон колокольчика.
Этот мир потерял ещё одну улыбку, которую сменила блёклая точка - отпечаток человеческого равнодушия и трусости.
