Паршивый

Александр семенит за высокой фигурой, зарываясь носом в старый, намотанный на шею трижды, шерстяной шарф, и все равно кашляет, даже не скрывая своего недовольства. Он провожает взглядом уже, кажется, десятое сизое облако, которое тянется серебряной шёлковой лентой за Томасом, обрамляя каждую падающую и робко сверкающую в слабом свете уличных фонарей снежинку, которая, будто бы застревает в этой серебряной ленте блестящим блистером. Почему-то именно Джефферсону удавалось сделать даже гадкий, колющий в горле вкупе с декабрьским тоскливым морозом, табачный дым красивым, выглядящим как-то поэтично-грустно, эстетично, как из тех записей в инфантильных подростковых пабликах во вконтакте. Гамильтон закашливается снова, ускоряется, стараясь поспеть за громилой спереди, и идёт сбоку от него, сверля осунувшееся за последний месяц лицо недовольно-требовательным взглядом. Без толку: Джефферсон, как герой какого-то подросткового романа, который Алекс никогда бы не взял в руки, смотрит стеклянным, раздражающим Александра, взглядом перед собой, то и дело прикладывая к губам уже почти истлевшую сигарету; в которой, на вид, остается две-три затяжки. — Сколько можно курить? — Александр разрывает тишину привычно требовательным тоном и, морщась, провожает взглядом еще одно сизое облачко. Две затяжки. — Раньше ты кривился от одного только упоминания сигарет и, как мамуля, забирал их у Мэддисона, а сейчас похож на паровоз времен империи. — Алекс кашляет на легком смешке от собственного остроумного сравнения, пока Джефферсон постепенно замедляется, наконец, отрывая взгляд от запыленной вечерним снегом дороги, переводя его на тлеющий на конце бычок. Он долго сверлит его внимательным взглядом — намного более внимательным, чем смотрел на доску с записями преподавателя — будто бы видя в этом тлении и пепле что-то знакомое, схожее с собой. — Ты меня вообще слыши… — Почему я столько курю? — на удивление Гамильтону Джефферсон реагирует быстро, даже слишком — не дает закончить предложение, зато перефразирует вопрос Александра, точно зная, что тот на самом деле имел в виду, тем самым давая себе немного времени, чтобы подумать. Думать выходит не без труда — Томасу приходится еще раз взглянуть на сигарету и снова потянуть из нее дым, освежая мысли. Голова плывет, больше не давая сфокусировать взгляд ни на чем, кроме тонкого, серого силуэта собеседника. Он четко видит, почти ощущает, как Александр вскипает от такой надоедливой — и присущей Томасу — паршивости, бестактности и напыщенного безразличия к чужим словам, и он усмехается. Томас уже давно наизусть выучил все, что злило Гамильтона, а главное, что заставляло его внимательнее слушать оппонента, чтобы разбить его потом в щепки. Дальше по плану надо бы продолжать говорить, пока внимание приковано к тебе твоими же «усилиями», Джефферсон знает это, но слова предательски застревают в горле, а потом рассыпаются, растворяются, как шипучая таблетка в воде, и Томас мысленно чертыхается. Остается одна затяжка. — Именно, — Александр кривится после выдержанной паузы и сводит брови к переносице, замедляясь вместе с одногруппником. — Почему? Это же отвратительно и только портит здоровье лишний раз, ты сам так говорил. — Юноша разворачивается спиной к повороту между дворами и останавливается окончательно, обрамлённый паршивым оранжевым светом паршивого уличного фонаря, который лениво подсвечивал таким же оранжевым летящих с неба белых мух. На лицо Джефферсона ползёт пьяная улыбка, и он не знает, от табака ли она или от сердца, пропускающего удар. Совсем не романтично. — Такой живой интерес… ты хочешь познать кайф от втягивания в себя этого паршивого дыма? — мало похожая на вопрос по интонации фраза, брошенная в трескучий вечерним холодом воздух, заставляет Александра вспыхнуть и сделать робкий шаг назад, когда Томас подходит ближе, долго смотря в темные глаза Гамильтона; кажется, что-то или кого-то там теряя, или же теряясь окончательно самолично. В голове единственной ясной сейчас искрой вспыхивает глупая, приторно-подростковая идея и не уходит, заставляя Томаса едва заметно зардеть. — Что? Нет! Мне это не нужно! — Александр выглядит как ребёнок, готовый топнуть ножкой от злости, и это заставляет Томаса невольно улыбнуться шире, непозволительно и унизительно близко наклониться к клокочущему и трепещущему то ли от злости, то ли от чего-то еще — чего именно Алекс не хотел и не мог понять — одногруппнику и с удивлением заметить, как тот не силится увильнуть или отвернуться вовсе; но продолжает стоять здесь, под этим паршивым светом фонаря. Томас тоскливо подносит сигарету к губам в последний раз, чтобы задержать дым в лёгких чуть подольше и заставить в горле противно запершить. Джефферсон готов признаваться в любви сумраку российских дворов и переулков, он мог бы, наверное, написать художественное сочинение о том, как эти дворы и переулки честно и преданно готовы скрыть в себе что угодно. Александр не закашливается, когда очередная едкая колкость застревает у него в горле, обрамленная табачным дымом, сейчас почему-то показавшимся приятно-терпковатым и почти сладким; когда Томас накрывает его губы своими, согревая их обоих в этот паршивый декабрьский вечер.