ничего не останется от нас

Люмин чувствует его раньше, чем успевает увидеть силуэт или услышать неторопливые шаги, резонирует со знакомой жаждой — крови, битвы, экстаза на грани смерти, обладания; Чайльд Тарталья, одиннадцатый предвестник фатуи собственной персоной, ощущается как открытая гниющая рана — тошнотворной сладостью и дыханием смерти на губах. Люмин вздрагивает и напрягается, пальцы немеют, сжимаются на эфесе материализованного меча с такой силой, что их сводит судорогой. Клинок вспарывает воздух с тихим свистом — Синьянь удивлённо вздыхает с ним в унисон — и останавливается ровно под подбородком Тартальи, настолько близко, что стоит ему только сглотнуть — и рассечёт кожу; но он даже не морщится и не вздрагивает: — Какая неожиданная приятная встреча, Люмин. — Он улыбается той самой чарующей улыбкой, которая заставляет трепетать сердца юных дев, которая притягивает к себе всех, кто не ощущает от неё гнилостный запах фальши и лжи, как попрыгунья пёстрой расцветкой лепестков приманивает своих жертв. — Не знал, что ты ещё в Иназуме. — А ты как здесь оказался? — рука у неё твёрдая и не дрогнет, хоть несколько часов так простой, но Тарталья ненавязчиво пальцами отводит остриё клинка в сторону. — Как смеешь после всего, что вы сделали? За спиной Синьянь громким шёпотом интересуется у Паймон, кто это такой и откуда они знакомы, Люмин не слушает ответ — Паймон умная, знает, когда нужно придержать язык за зубами и выдумать что-нибудь далёкое от правды; она смотрит в бездонный океан синих глаз, но видит перед собой только узор капитанской формы ополченцев, слышит погребальную молитву жриц Сангономии и приторно-сладкий запах кровоцвета на братской могиле. — Я здесь совершенно случайно. — Не верю, — Люмин рычит, смаргивает иллюзию-наваждение, опускает — но не убирает — меч. У Тартальи вид беззаботного мальчишки, способный одурачить кого угодно — но не её, не после того, как она открытой книгой читала его мотивы во время первых дней знакомства, не после недель совместных походов и разговоров чуть более доверительных, чем с самым верным другом, прикосновений чуть более интимных, чем с самым близким любовником. Люмин видит его на две маски глубже. А ещё Люмин знает цену жизни и помнит поля буйно цветущего ликориса, напившегося крови павших солдат, до сих пор во снах видит измождённое, высушенное старостью и испещрённое морщинами лицо ещё молодого юноши и знак фатуи, отпечатавшийся везде в Иназуме — тот самый, буквально источаемый каждой частичкой тела Тартальи. Знак убийц, которых она не намерена прощать. — Тогда поверь в то, — он серьёзнеет, открывается почти незаметно для других, но отчётливо для неё, — что я не собираюсь вам вредить, и если расскажете зачем вы здесь — помогу. Разве не лучше иметь на своей стороне сильного и опытного соратника? Помедлив ещё несколько секунд, Люмин отзывает меч; Тарталья расцветает, словно довольный щенок — понимает, что это уже значит «да». Его силу и опыт в самом деле нельзя игнорировать. — Мы здесь из-за этого малыша. — Шикигами выглядывает из-за её головы, склоняя в поклоне своё бумажное тельце. Подземелье похоже скорее на лабиринт, кто-то будто намеренно ведёт их строго определёнными коридорами по заранее выбранному маршруту, заводит в одинаковые комнаты, отличающиеся только тем, с какой стороны двери откроются после зачистки, заботливо расставляет под ноги ловушки и гнилые половицы, заставляет проходить испытания со всё более и более опасными монстрами, распадающимися после смерти бумагами печати оммёдо. — А ты неплох, братец. — У Синьянь, идущей впереди отряда с шикигами за плечом, приподнятый боевой дух и хорошее настроение, словно их не закрыли в лабиринте с сомнительным шансом на выход. — Думала, просто бахвалишься, но ты и правда силён. Тарталья умилённо улыбается: — Каждый раз, когда ты говоришь братец, ты сильно напоминаешь мою младшую сестру. — И не только тебе, многие так говорят. За смехом Синьянь — неожиданное доверие к незнакомцу (о котором Паймон успела наплести столько, что вовек не разобраться), возникшее словно из ниоткуда. Люмин это пугает больше, чем само его присутствие здесь — Синьянь открывала ему спину и позволяла идти сзади, болтала о чём-то совершенно неважном: о легендах, как втридорога дерут с приезжих за подорожную грамоту и о том, что желтеющее дерево гинкго осенью в Лиюэ необычайно красиво. И о музыке, конечно, много о музыке, звала на свой следующий концерт — Тарталья обещал обязательно прийти поддержать. Вот если бы она только проверила его своим способом — провела тест музыкой, тогда и… Наверное, ничего бы не изменилось. Братской любви и заботы в нём — хоть утопись, и она бы наверняка перекрыла всё остальное. Когда-то для Люмин это тоже перекрывало всё. — Как, — она ускоряется, подстраивается под шаг Тартальи, хочется закрыть пустоту хоть каким-то разговором, — дела дома? Как Тевкр? — Хорошо, больше не сбегал. Рассказал всем, что встретил тебя, теперь Тоня от его лица (да и своего тоже) в каждом письме интересуется, как твои дела. И спрашивает, когда привезу познакомиться. Люмин замирает на месте — он тоже останавливается, оборачивается: в его глазах хитрый блеск, такой редкий и непривычный, и смешливость в голосе. Он столько раз звал к себе в гости, не перечислить, и надеется, что уж из-за родных она точно согласится. — Аякс… — начинает она, но совсем не знает, как закончить. Я не хочу тебя больше видеть. Я не хочу иметь ничего общего с фатуи. Не хочу знать, сколько смертей и хаоса ты навлёк. Мне больно, мне ужасно больно, Аякс, понимать, что рано или поздно ты тоже сделаешь что-то такое, за что я возненавижу и буду вынуждена… Паймон, зависнув в воздухе всего на мгновение и окинув их внимательным взглядом, улетает вперёд, догоняет Синьянь — при всей своей наивной простоте она всё ещё невероятно умная и понимающая. Двери за ней захлопываются с оглушающим грохотом — Люмин дёргается на звук. — Что за… — Люмин! — голос Паймон приглушён прочными деревянными (и наверняка пропитанными элементальной энергией) дверьми, но даже так паника и страх в нём болезненно отчётливы. — Что происходит? Конечно, было очевидно, что лабиринт живёт своей собственной жизнью даже при участии сил стража-шикигами, но чтобы вот так откровенно разделять их и уменьшать шансы на то, чтобы живыми выбраться… Они с Тартальей обеспокоенно переглядываются. — Что вы видите в комнате? – спрашивает он, прощупывая дверь, словно пытается понять, сможет ли её сломать. Не сможет. Уже пробовали. — Испытание, и другие двери закрыты. Люмин смотрит на него с невысказанным "что нам делать?", при всей своей силе Синьянь там одна, Паймон не сражается, а малыш шикигами ещё не восстановил все силы, и если на них кто-то нападёт… — Не проходите его, подождите, мы найдём другой путь и догоним вас, ладно? — Синьянь отвечает что-то, отдалённо напоминающее «хорошо». Другой путь. Точно. В прошлой зачищенной комнате открылись две двери, наверняка можно найти ещё один проход, но, если лабиринт намеренно пытается их разделить… неизвестно, чего ещё можно от него ждать. — Люмин, будь осторожна. — Конечно, — она старается улыбнуться и не сильно зацикливаться на тревоге в голосе Паймон — они так редко расстаются, тем более в таких опасных условиях, как она должна быть сейчас напугана… — Остаёшься за старшую, присмотри за Синьянь. Обратно они продвигаются молча и в напряжении, в воздухе пахнет затхлостью, гнилью и смертью — Люмин старается дышать через рот, хотя прекрасно знает, что это не поможет, эти ощущения просачиваются через каждую пору на её теле. Потому что Чайльд Тарталья, одиннадцатый предвестник фатуи, источает лишь жажду битвы и смерти, даже большую чем до этого — ужесточённые условия распаляют его ещё сильнее. В его глаза она старается не смотреть. Узкий кишкообразный коридор выводит их в пройденную комнату, оттуда — в ещё одну точно такую же с эмблемой испытания в центре. Недолго думая Люмин тянется к ней рукой — армия монстров-шикигами уже через минуту разлетается дождём изрезанных бумажных печатей. — Ты ранена, — замечает Тарталья, струшивая с рук воду, на которую распались клинки; Люмин пожимает плечом, кидая мимолётный взгляд на распоротую кожу голени: незначительная рана, которая едва ли мешает передвижению. — Пустяки. — Разбитые коленки — это моя специальность, давай, — он кивает в сторону груды прочных на вид ящиков, приютившихся под стеной; Люмин с небольшим трудом из-за боли запрыгивает на них, в конце концов, перевязать рану и впрямь не будет лишним, неизвестно, сколько ещё придётся блуждать по лабиринтам комнат. Тарталья опускается перед ней на колени, осторожно берёт за ногу — через ткань плотных перчаток не чувствуется тепло его рук, но Люмин знает — помнит — что ладони у него горячи так, словно сама сила пиро течёт под кожей, и нежны, как не бывают нежны руки воина. На кончиках пальцев конденсируется влага, прорывается небольшим фонтанчиком, обволакивает и очищает куда более глубокую, чем поначалу казалось, рану, смывает уже подсыхающую кровь и грязь. Люмин морщится, но не отводит взгляд, следит за тем, как бережно движутся пальцы, почти не касаясь кожи; сглатывает. От его прикосновений что-то (не)приятно ворочается внутри. — Есть бинты? — вырывает её из заторможённого оцепенения голос Тартальи, они сталкиваются взглядами. Люмин с запозданием кивает, долго роется в рюкзаке, практически бездонном, прежде чем передать ему свёрток чистой тонкой ткани. Кровь пропитывает первый слой почти сразу же. Вокруг пахнет пылью, металлом и чем-то сладким, расслабляющим. В такие моменты Аякс, в отличие от Чайльда Тартальи, одиннадцатого предвестника фатуи, ощущается солнечными лучами на обнажённой коже, огненным цветком посреди вечной мерзлоты и теплом каминного огня. На самом деле, Люмин не разделяет эти два его состояния на отдельные личности, они существуют одновременно, только яснее проступают какие-то черты: когда Аякс говорит о своей семье — его улыбка это не предвкушающий оскал жадного до битв фатуи, это нежные чувства любящего сына и брата; когда рассказывает о красотах льдистого пейзажа Снежной — тепло его слов перебивает привычный морозный холод присутствия. — Спасибо, — шепчет Люмин слишком громко в устоявшейся тишине; Аякс, завязывая узелки на бинтах, в ответ улыбается, невесомо целует её под колено — так, что в груди болезненно щемит. Он так же перевязывал ей раны во время их совместного путешествия — те, которые сам обычно и оставлял в ходе их дуэлей; они не сражались насмерть и даже не ради победы, они практиковались, снимали напряжение, изливали эмоции и совершенствовались, совершенствовались, совершенствовались. Однажды, сказал как-то Аякс, я завоюю весь мир, брошу к твоим ногам, и мы сразимся за него в последний раз. Жаль, что этот мир для Люмин не значит ничего. Он с такой же нежностью касался её колен, бёдер, плеч и ключиц — всей её, словно она статуэтка из тонкого льда, которую чуть сильнее сожми — рассыплется осколками, или невесомый туманный цветок, обжигающий пальцы холодом. Жаль, что побыть такой хрупкой ей не довелось никогда. Люмин за полуприкрытыми веками наблюдает, как скользят обтянутые перчаткой пальцы выше по её бедру, задирают подол платья, ныряют под шорты — всего на одну фалангу, но и этого достаточно, чтобы она почти бездумно подалась вперёд, навстречу. Достаточно для того, чтобы опомнившись остановила себя признанием, которое не успела сделать раньше: — Я надеялась тебя больше никогда не увидеть. Но вместо недоумения на такую правду Тарталья (Аякс? Она не может разобрать, кого сейчас ощущает больше) только смеётся, поднимаясь с земли, но не отодвигаясь ни на шаг. — И даже не скучала? — Некогда было. — Люмин не смешно — ей хочется вывернуться наизнанку. — Я участвовала в гражданской войне, которую вы организовали и поддерживали, спасала людей, которых вы убивали, на которых вы ставили свои опыты — моих друзей. Улыбка всё-таки сходит с его лица, из и так полумёртвых глаз пропадают последние искорки. — Мне жаль, Люмин, — искренне, настолько, что она даже почти верит. — Их методы часто переходят все границы, если бы на эту миссию послали меня… Их — не наши, как будто он хоть чем-то отличается от остальных предвестников. Лишь на словах, лишь когда он не в роли Чайльда Тартальи, одиннадцатого из фатуи, но на деле… — Разве что-то бы изменилось? — спрашивает она без надежды услышать какой-либо ответ. — Ты бы сделал то же самое по приказу. Вам ведь не достаточно было просто забрать сердце бога, вы хотели устроить хаос, утопить всю Иназуму в крови — хаос вы несёте куда бы ни пришли. — Так было нужно. Мы можем не соглашаться с действиями Царицы, но то, к чему она стремится — нужно всем, и тебе в том числе. Больше, чем ты думаешь. В его словах — знания, которыми он никогда не сможет поделиться, груз охраняемой тайны, линия, которую нельзя пересечь, как бы близки ни были их отношения. Это Люмин тоже понимает, принимает и не настаивает — её секреты едва ли менее значимы. — Никакая благая цель не оправдывает таких средств. — Если даже Царица и хочет мира для всего Тейвата, его полное уничтожение — не будет средством, которое Люмин готова одобрить и принять. — Именно поэтому… Когда мы закончим с этим подземельем, когда ты снова используешь нас в своих целях — сделай так, чтобы мы больше никогда не встретились. Во взгляде Тартальи — ей просто кажется, мерещится в полутьме и бликах вечногорящих факелов — тоска и пустота на одну бесконечность глубже, чем обычно, он поджимает губы всего на мгновение. — Люмин… — Я убила Синьору, ты же знаешь, да? — не совсем правда, но даже без Райден она бы поступила точно так же; Тарталья молчит, не выдаёт удивление ни одним мускулом — конечно, уже давно всё знает. — Я убью Скарамуччу, когда в следующий раз его встречу, и каждого фатуи, который будет пытаться меня остановить или продолжать убивать невиновных и близких мне людей. Даже если это будешь ты. Я знаю, насколько ты предан только одному существу в Тейвате — и эта верность Царице заставит тебя подчиняться до последнего вздоха, как бездушное оружие в её руках, до тех пор, пока глаз порчи не иссушит тебя до капли. Так что прошу тебя, Аякс, пусть твои задания никогда не пересекутся с моими путями, и тогда однажды, когда всё закончится, мы с братом приедем к вам в гости. …попрощаться. Под конец её речь из твёрдой превращается почти в мольбу: все увиденные манипуляции фатуи не позволят ей в обозримом будущем изменить своё мнение. Однажды он сделает что-то такое, что Люмин не сможет простить, и тогда её разорвёт на части, потому что на самом деле убивать его она не хочет. Боится. Тарталья улыбается, глядя на неё сверху-вниз, и с такого ракурса это кажется оскалом самого опасного хищника во вселенной. — Разве ты не точно такое же оружие, которое направляют архонты? Этот вопрос — то, что из всех слов его озаботили только эти — заставляет Люмин недоумённо замереть. Она не выполняет приказы, не служит архонтам как верная собачонка, преследует лишь свою цель и вообще не принадлежит им и этому миру, каким образом она может быть оружием? — Нет. — Но здесь, в Иназуме, ты позволила использовать себя так же, как в Лиюэ, позволила утянуть себя в войну, к которой не имеешь никакого отношения, решать конфликты, совершенно для тебя не важные. Кто же ты тогда, Люмин, если не оружие в руках богов? У неё внутри что-то скрежещет, отзываясь на эти слова. Как бы ей ни была противна эта мысль, но глубоко (или не очень) в душе она знает — Тарталья прав. Тарталья её, как и она его, видит на несколько слоёв глубже, понимает то, что она страшится осознать, даже спрашивать не нужно откуда он всё это знает — чувствует. С момента прихода на эти земли ею пользуются как оружием, свободными руками для работы, за которую никто не берётся, боится браться или не может, незаинтересованным лицом. Палочка-выручалочка-Люмин, универсальный ключ ко всем замкам, восьмой элемент мироздания. Она противится — словам, которые неприятно признавать вслух, хоть они и болезненно резонируют с собственными мыслями; рукам, которые мягко опускаются ей на бёдра. Она противится, хотя и вовсе не хочет. — Я делаю это по своей воле, — последняя отчаянная попытка убедить хотя бы себя. Тарталья смеётся, наиграно-понимающе кивает: — По своей воле бьёшь тех, на кого тебе укажут. — Его взгляд ужесточается буквально за одно мгновение — взгляд одиннадцатого предвестника фатуи. — Нет ничего плохого в том, чтобы быть оружием — все мы оружие в битвах куда более значимых, чем нам кажется. И если однажды руки направят нас друг против друга и ты сможешь меня убить — убей. Смерть от твоей руки в величайшей из битв — самое достойное, о чём я только могу мечтать. Люмин боится вдохнуть — запах гнили и смерти проникает ей под кожу. Его тоже здесь используют, понимает она, как использовали в Лиюэ, глупый мальчик, которым легко управлять — дай подраться, и он мимоходом выполнит всё, что прикажут. Как же мы с тобой похожи, думается ей в десятый-сотый-тысячный раз. Её должны пугать такие слова: человек, к которому она успела прикипеть за месяцы знакомства (и совсем чуть-чуть, немножко, самую малость полюбить) мечтает убить её или умереть пытаясь, но почему-то они принимаются как должное. Как у нормальных пар финальной точкой отношений является свадьба и дети, у них — битва насмерть, ничего странного и удивительного. — Ты правда хочешь сразиться со мной в по-настоящему смертельном поединке? — Люмин заглядывает ему в глаза — стылая гладь морской пучины — осторожно кладёт ладонь ему на щёку — не стали ли чужими ещё такие прикосновения? Тарталья невесомо целует её запястье — за наручем совсем не ощущается тепло прикосновения, выдыхает едва слышно: — Да. — И ты не будешь избегать его, даже если я прошу? — Да. Конечно. Чайльд Тарталья, одиннадцатый предвестник фатуи — последний человек в Тейвате, кто будет избегать сражений, будь это потасовка пьяниц или поединок с многовековым созданием из другого мира. Люмин подпускает его ближе — непозволительно близко для того, кто лелеет надежду её убить — меж разведённых колен, обхватывает бёдрами, тянется навстречу. — Я буду серьёзна, — шёпот на самое ухо, в ласковой нежности жестокие слова. — Если ты встанешь на моём пути, если однажды мы встретимся врагами, если направляющая тебя рука станет препятствием на пути ведущей меня руки, я не отступлю. Я убью тебя, Аякс. Тарталья целует её за ухом, усмехается в волосы — ему нравятся эти слова, распаляют и приводят в раж; в самом его естестве — хаос на грани смерти, бегущее по венам вместе с кровью разрушение. — Буду ждать этого дня с нетерпением. Почему-то именно в этот Люмин осознаёт: она резонирует с ним каждой частичкой своей кожи, чувствует его жажду, стремления и отголоски вибрирующей боли, ощущает металл на языке и тошнотворно-сладкий привкус гнили, пробирающийся под кожу и затуманивающий рассудок. Именно так ощущается Бездна. Бездна, которая всколыхивает внутри лишь желание уничтожать, так что Люмин пытается себя уверить, что у неё получится. Получится убить, если придётся, и осознание этого тянет к нему ещё сильнее: они так давно не виделись, слишком давно, чтобы не отзываться на прикосновения, слишком давно, чтобы не желать их и сдерживаться, и не увидятся либо больше никогда, либо ещё столько же и даже больше, перед тем, как встретиться с клинками друг другу под горло. Кто они такие, чтобы упускать этот шанс? — Хоть что-то… — она облизывает пересохшие губы, ловя на этом движении взгляд Тартальи. — Есть в твоей жизни хоть что-то, кроме жажды сражений? Он повторяет тот же жест — но с её губами и своим языком, целует в уголок губ, щеку, подбородок, улыбается так, что это ощущается кожей; Люмин чуть откидывает назад голову, подставляя доверительно шею, ныряет пальцами ему за воротник. — Семья, — выдыхает Аякс полушёпотом, невесомо скользя по нежной коже поцелуями, замирает на области, где особенно отчётливо пульсирующей кровью ощущается жизнь. — И одна небезызвестная путешественница. Люмин хмыкает со смешком, надо же, какая откровенная лесть, неужели кто-то на неё ведётся (сама же и повелась); единственная вещь, которую она тут же принимается с него снимать — перчатки. Чтобы чувствовать. Ощущать жар его рук по обнажённым бёдрам, на коже, под кожей и как будто в каждом кусочке своего тела, переплетать пальцы в попытке удержать при себе это тепло. Аякс был, есть и всегда будет невыносимо нежен: в осторожных прикосновениях, словно к лепесткам хрупкого цветка, в медленных, тягучих поцелуях, в движениях, туманящих рассудок и выбивающих всякие посторонние мысли, во взгляде бездонного спокойного океана — Аякс поднимает на неё голову, и в его глазах, за обожанием и мутным желанием, читается что-то отдалённо похожее на любовь. От него исходит тепло и вся нежность мира в моменты единения и драгоценной близости, и насколько бы было проще, будь это всегда только тепло. Люмин обнимает его за шею, утыкается носом в волосы. Побудь со мной ещё немного, говорят её прикосновения, побудь со мной таким, пока небосвод Тейвата ещё не рухнул нам на головы. Аякс обхватывает её в ответ объятиями, обещающими никогда не отпускать. Через несколько дней их пути вновь — в последний раз — расходятся.