Исключения

Как дошло до этого, Цзян Чэн старается лишний раз не думать. Все было подозрительно уже когда Вэй Усянь пришел мириться — с целой связкой сосудов Улыбки Императора и почему-то с Лань Ванцзи, — и не стало проще на следующее утро, после того, как Цзян Чэн проснулся в своей постели с ними обоими, и они закрепили примирение еще раз. Тогда они остались в Пристани Лотоса на пару дней, а возвращаясь, с каждым разом задерживались все дольше. На вторую неделю их почти постоянного пребывания рядом Цзян Чэн начинает подумывать о том, чтобы найти им полезное занятие помимо купания в озерах: гулей уже не хватает даже для тренировок ученикам, всех повывели. — У тебя гораздо лучше, чем в Облачных Глубинах, — говорит Вэй Усянь в ответ на прямой и не слишком вежливый вопрос, что они здесь забыли, а руки, жадно шарящие под одеждой уточняют — «с тобой лучше». И Лань Ванцзи кивает, соглашаясь, — лучше. Целуется он на удивление хорошо и жадно для того, кто вечно ходит с каменным лицом, а перехватить контроль у него гораздо сложнее, чем у Вэй Усяня. Тот целует после, юрко забираясь языком между приоткрытыми в попытке отдышаться губами, пока Цзян Чэн разрушает идеальный порядок белых, почти траурных гусуланьских одежд, пытаясь добраться до скрытого под ними тела. Ладонь касается горла, поглаживает, чуть надавливает, заставляя запрокинуть голову, но когда Цзян Чэн собирается дотянуться и до него, Вэй Усянь легко ускользает, даже еще более верткий, чем был когда-то в своем теле. — Вы продолжайте, не отвлекайтесь, — говорит он, пристраивая тощий зад на крышке короба для одежды, привычно тянется к заткнутой за пояс флейте. — Не на той флейте играешь. — Цзян Чэн до сих пор чувствует прикосновения его ладоней на шее, его языка — на губах, и предпочел бы, чтобы там они и оставались. — На другой я тоже могу! Вэй Усянь тут же оживляется, но, несмотря на слова, возвращаться к ним не спешит. Смотреть ему нравится не меньше, чем участвовать. Цзян Чэн фыркает и снова возвращается к поцелуям с Лань Ванцзи, который, по крайней мере, не пытается никуда деться из его постели, и зря времени не теряет: уже успел распустить его пояс и забраться руками под одежду. Твердые ладони проводят по груди, сжимают соски — крепко, так, что еще немного, и стало бы неприятно, но пока очень хорошо. Цзян Чэн знает, куда он смотрит, но это теперь не имеет значения. Здесь он не скрывает шрам — не после того, как увидел гораздо больше их на когда-то идеальной спине. Лань Ванцзи не кажется смущенным этими следами на своем теле, и Цзян Чэн тоже не видит причин стыдиться перед ним своего. Пальцы все-таки касаются давно зарубцевавшейся неровной полосы, но вздрагивает Цзян Чэн не потому, а от тихого стона флейты. Долгий и протяжный, он прокатывается по спине мелкой дрожью, словно рябь по воде. Не раздражает, иначе бы Цзян Чэн это давно прекратил, хотя он бы прекрасно обошелся без этого. Но, кажется, Вэй Усянь в принципе не может смотреть молча, а Лань Ванцзи нравится слушать, как Вэй Усянь играет на флейте. Даже когда в него входит член. Возможно, в такие моменты — особенно. Глядя в потемневшие от возбуждения прозрачные глаза Лань Ванцзи, Цзян Чэн подхватывает его под колено, прижимается твердым членом к паху, обозначая свои намерения, и в ответ Лань Ванцзи кивает, соглашаясь, раздвигает ноги. Цзян Чэна до сих пор продолжает удивлять, насколько легко с ним молча решать то, для чего с Вэй Усянем всегда нужны слова. Удивительнее только то, насколько легко им удалось разобраться с прежними разногласиями — долгими и казавшимися неразрешимыми. Возможно, дело действительно было в Улыбке Императора и общей постели на троих. Или все-таки все они сильно изменились за прошедшие годы. Флейта звучит негромко, почти не отвлекает, пока они стаскивают немногую оставшуюся на них одежду, и вовсе затихает, когда Лань Ванцзи вставляет в себя сразу два скользких от масла пальца, начинает растягивать. Выверенные скупые движения больше напоминают медицинскую процедуру, но Цзян Чэн каждый раз не может оторвать взгляд от все легче входящих в чужое тело длинных пальцев, не замечать, как они движутся внутри. В сочетании с отстраненным, почти равнодушным выражением лица Лань Ванцзи зрелище получается непристойным и возбуждающим, Цзян Чэн понимает, почему замолчал Вэй Усянь. Звук флейты вдруг возвращается, взвивается как-то совсем резко, и размеренный ритм пальцев сбивается. Едва покинув тело, они одним рывком входят по самые костяшки, и Цзян Чэн тяжело сглатывает, встречаясь с бесстрастным взглядом Лань Ванцзи. — Только не призови случайно какого-нибудь гуя! — говорит Цзян Чэн, не оглядываясь, и Вэй Усянь хмыкает в ответ. — Обижаешь, я опытный темный заклинатель, у меня таких случайностей не бывает. — Ты меня понял. Напоминать, что таких опытных темных заклинателей он обычно тащил в подвал, все равно бесполезно: уже говорил, подвал Вэй Усяня сразу заинтересовал, там они уже успели побывать втроем. Цзян Чэн не может сказать, что ему не понравилось, но кандалы и плети вызывают теперь совсем не те мысли, что раньше. Что теперь делать с темными заклинателями, если попадутся, он пока не решил. Вэй Усянь правда, обещал устроить им такое представление, что и думать о темном пути забудут, но это он так говорит, а когда будет нужно, мало ли где окажется… Цзян Чэн почти зло смазывает член, приставляет к растянутому входу, собираясь войти одним рывком, не осторожничая, но в последний момент передумывает. От плавного тягучего движения Лань Ванцзи запрокидывает голову и прогибается навстречу, член обхватывает горячо и тесно, и Цзян Чэн рад, что сдержался. Цзян Чэн берет его почти ласково, входит глубоко и поначалу медленно, сосредотачивается на тихих выдохах, а не на мелодии флейты — не всегда успешно. Когда повторяющийся назойливый мотив начинает ускоряться, явно подражая его ритму, Цзян Чэн все-таки не выдерживает: ругается приглушенно и порывается встать и прекратить это безобразие. Но Лань Ванцзи не дает, обхватывает ногами, вжимая в себя, и вырваться от него невозможно. Цзян Чэн чувствует вокруг тепло его тела, короткие судорожные сокращения мышц внутри и теперь и сам не хочет выбираться из его объятий ради такой ерунды. — Засунуть бы тебе эту флейту… — Стоит обернуться, и Вэй Усянь отрывается от флейты и начинает похабно ухмыляться, явно заготовив заранее подходящий ответ. — Он уже делал это с Бичэнем, — говорит вдруг Лань Ванцзи так невозмутимо, что сразу понятно, насколько сильным было его потрясение, и от удивления Цзян Чэн снова поворачивает голову к нему. — Лань Чжань! Это же было во сне! И тебе тоже понравилось! — Рядом с белой налобной лентой красные уши кажутся еще ярче, выдают его с потрохами, и Цзян Чэн в очередной раз задумывается, зачем он с ними связался: что один извращенец, что другой. И все равно уже не может отделаться от мысли, что тоже хотел бы на это посмотреть. — Чтобы оба к Саньду даже не подходили. Вэй Усянь громко хохочет, раскачиваясь на своем месте так, что кажется, если не свалится с короба, так проломит крышку, а потом снова начинает играть, игнорируя сердитый взгляд Цзян Чэна. Лань Ванцзи упирается пятками в постель, подается навстречу, напоминая о себе, и Цзян Чэн охотно возвращается к прерванному занятию, решив, что с Вэй Усянем он разберется позже: еще немного и, насытив свою тягу к зрелищам, он вернется к ним за удовольствиями телесными. Цзян Чэн до сих пор не решил, с кем ему нравится больше, как именно ему нравится: они оба совсем разные, поначалу даже не понимал, как они вообще сошлись, разобрался только недавно. Вбиваясь в совершенное тело Лань Ванцзи, он хочет и его, и непривычное, но привлекательное тело, где теперь обитает Вэй Усянь — и которое потому улыбается его улыбкой, смеется его смехом, реагирует так же, как прежний он. Он хочет их обоих, полностью и сразу. Цзян Чэн наваливается сильнее, вжимается носом в шею Лань Ванцзи: в первую их ночь вместе он отчетливо запомнил легкий запах сандала, теперь же от его кожи пахнет озерной водой, как от Вэй Усяня, словно духи здешних мест приняли его. Он несильно прикусывает разгоряченное тело возле ключицы, там, где не будет заметно, даже если останется след. — Красиво, — говорит Вэй Усянь, обрывая мелодию на середине такта, и Цзян Чэн резко дергает бедрами от неожиданности. — А еще можешь прикусить сосок, ему нравится, я проверял. Пока он играет, он хотя бы не комментирует. Так что, пожалуй, у флейты есть свои преимущества. Цзян Чэн кладет ладонь на грудь Лань Ванцзи там, где сердце, отмечает громкий быстрый стук. Про то, что слушать надо именно его, рассказал Вэй Усянь, но сидевший тогда рядом Лань Ванцзи кивнул, подтверждая. Многое они поняли друг о друге раньше, за то время, что были вдвоем, но оба явно считают, что ему это тоже нужно знать, раз он теперь с ними — до сих пор у Цзян Чэна ни разу не было повода почувствовать себя чужим. Он тоже мог бы им многое рассказать: о детских и юношеских годах Вэй Усяня в Пристани Лотоса, о том, что успел узнать о Лань Ванцзи за тринадцать лет, пока Вэй Усяня не было в этом мире. Но эти разговоры не для постели, он не хочет нести их сюда — с ними пришли бы застарелые обиды и дурные воспоминания, которые до сих пор не отпустили до конца, и вряд ли отпустят. Он сдвигается чуть ниже и обхватывает сосок губами, сжимает зубы, наконец-то добивается короткого стона — достижение не частое, поэтому особенно ценное. И продолжает еще, слушая новые стоны и сбившееся дыхание, вбиваясь сильнее — снимая его обычную броню так же, как раньше одежду. Он увлекается, не сразу замечает, что флейта в очередной раз замолкла — за секунду до того, как чувствует на своей шее губы и руки, шарящие по телу. — Можно? — спрашивает Вэй Усянь и дует на чувствительную кожу, вызывая мурашки. — Я не буду ничего говорить, правда. — Теперь шею остро и опасно прихватывают зубы, и тело отзывается приятной дрожью. — Ты уже говоришь, — Цзян Чэн выдавливает из себя слова, вбивается с каждым из них в Лань Ванцзи, чтобы он почувствовал то, что сейчас творит с ним Вэй Усянь. Но кажется, это ему тоже нравится. — Скоро перестану. — Он трогает и целует жадно: как всегда, то, что он видит, играя на флейте, разжигает его желание не меньше, чем если бы ласкали его. Но болтать не перестает, конечно. Уже через минуту начинает снова. И если бы только это: пальцы касаются того места, где они соединены, и Цзян Чэн замирает от неожиданности. — Что ты творишь? — Знаешь, я бы хотел когда-нибудь взять его вместе с тобой. — Пальцы, поглаживающие член и натянувшуюся вокруг него плоть, вжимаются чуть глубже, и Лань Ванцзи под ним тихо вздыхает. — Если осторожно, думаю, должно получиться. Пальцы исчезают, и Цзян Чэн не уверен, чувствует ли он облегчение или разочарование от того, что он не продолжил. — И ты так уверен, что он согласится? — Вопрос должен звучать язвительно, но даже ему самому кажется, что они больше похожи на просьбу. — Лань Чжань, ты хочешь? — Да. — И его короткий ответ отдается возбуждением даже более острым, чем слова Вэй Усяня, подталкивает к той грани, дальше которой терпеть невозможно. — Вы оба извращенцы, — говорит он, вбиваясь короткими быстрыми рывками, пока навалившийся горячей тяжестью на спину Вэй Усянь трется об него так и не снятой одеждой, целует плечи, перебирает пальцами их перемешавшиеся пряди волос. — Зачем я только связался с вами. — Тебе это нравится. — Тихий смех щекочет шею, резкие выдохи и размашистые движения бедер Лань Ванцзи, принимающего его с не меньшим напором, сводят с ума. — Тогда кто ты после этого? Цзян Чэн тянет его за волосы, заставляя прижаться к себе еще плотнее, не тратя дыхание на то, чтобы ответить: осталось совсем немного. За тринадцать лет он часто видел Лань Ванцзи на советах и на ночных охотах — и никогда не думал, что биться с ним на любовном ложе окажется гораздо приятнее, чем враждовать. Он знал Вэй Усяня долгие годы, но только теперь понял, что если наматывать его волосы на руку, целовать жадно и порывисто, брать и отдаваться, это никак не испортит прежних дружеских отношений, наоборот, вернет их. И ему нравится продолжать злиться на них обоих, злость только добавляет его любви и жажде остроты. Он изливается глубоко в Лань Ванцзи и сразу поднимается и подхватывает его под колени, подтаскивая ближе. Успевший перебраться с его спины на постель Вэй Усянь восторженно присвистывает: — Все-таки будешь играть на флейте? Может, и мне снова взять Чэньцин, сыграем дуэтом? — Держи его, — говорит Цзян Чэн, и когда Лань Ванцзи ловит снова собравшегося улизнуть Вэй Усяня за руку и роняет на себя, мстительно добавляет: — И сделай так, чтобы он молчал. Цзян Чэн смотрит, как Лань Ванцзи обнимает и целует тут же переставшего вырываться Вэй Усяня, и да, пожалуй, это действительно единственный действенный способ, чтобы его заткнуть. И только убедившись, он опускает голову и касается языком большого, до сих пор крепко стоящего члена Лань Ванцзи. Облизывает и надавливает, собирая терпкий вкус, а потом вбирает в рот, насколько удается, мысленно проклиная внушительные размеры щедро одаренного во всех смыслах Ханьгуан-цзюня. Но то, как вздрагивают бедра под его руками, искупает неудобства. В какой-то момент ему даже начинает нравиться, но потом рядом оказывается чужой язык, и Цзян Чэн чуть не давится чужой плотью, едва успевает отстраниться. — Все-таки отпустил. — Цзян Чэн крепче сжимает пальцы на белых бедрах, но Лань Ванцзи сейчас все равно — ему слишком хорошо, чтобы обращать внимание на такие мелочи. — Лань Чжань просто не может мне отказать. — Вэй Усянь улыбается красными от поцелуев губами. — Вот и продолжай тогда сам. Лань Ванцзи смотрит на него осуждающе, и Цзян Чэн едва сдерживает глупый детский порыв показать ему язык. Вэй Усянь пожимает плечами и наклоняется к члену. И Цзян Чэн готов признать: на этой флейте он тоже играет лучше него. Глядя на его непристойно отставленный зад, Цзян Чэн понимает, что пришло время мести. Вэй Усянь удивленно хмыкает, когда Цзян Чэн закидывает ему на спину полы одежды, стаскивает штаны, и одобрительно стонет, когда на его член ложится ладонь, но от своего занятия не отвлекается. Он и правда уже на грани: сразу начинает толкаться в его кулак, размашисто двигая бедрами. Цзян Чэн позволяет ему недолго, а потом несильно сжимает член — и едва уворачивается, когда Вэй Усянь пытается пнуть его ногой. А потом снова ласкает член, подводя к краю, но не давая кончить. Он собирается продолжать долго — столько же, сколько ему пришлось слушать его дурацкую флейту, но отвлекается на Лань Ванцзи, когда тот вдруг стонет низко и глухо, и, воспользовавшись моментом, Вэй Усянь в несколько рывков доводит себя до пика сам, заливая кулак Цзян Чэна семенем, сглатывая семя Лань Ванцзи, и со смехом падает на кровать — растрепанный, раскрасневшийся и даже в одежде умудряющийся выглядеть непристойнее всех. Цзян Чэн ложится на кровать, втиснувшись между ним и Лань Ванцзи, и Вэй Усянь тут же закидывает на него ногу. — И почему я с вами живу? — говорит Цзян Чэн, ни к кому из них конкретно не обращаясь. — С нами тебе веселее… и приятнее. Не то чтобы он не прав, хотя всего это все равно не объясняет. — А вы почему со мной? — Нам тоже с тобой веселее и приятнее. — Вэй Усянь пожимает плечами, потом вздыхает. — Я не знаю. Я правда тогда просто пришел мириться, не думал, что так получится. Это Цзян Чэн тоже понимает, Вэй Усянь всегда был таким. Ему сложнее понять, когда он сам стал легче относиться к тому, чему раньше не позволил бы произойти. И не только он. — А ты что думаешь? — спрашивает он Лань Ванцзи. — Как это получилось? Вы же в своем клане однолюбы? — Случаются исключения. Пожалуй, так и стоит относиться к этому: как к исключению, необъяснимому, но приятному. Если это оказалось по силам даже Лань Ванцзи, то и у него получится.