Пушкин знает

- Лёш, пожалуйста, - Саша просовывает руки под, кажется, неизменную медово-горчичную толстовку Квашонкина и тянет из шлёвок ремень рыжего. - Что ты хочешь? - тот нагибается ниже, обдавая ухо Малого холодно-пряным дыханием - всему виной Орбит "Корица с мятой". - Прошу, - глаза длинноволосого блестят, метаются, смотрят испуганно, - отхлестай меня. - Сань, - лёшин голос вдруг становится строгим. Не до металлического лязга, но близко к тону препода по матанализу, - ну к чему нам эти игры? Давай по-старинке, только ты, я... - Лёш, мне плохо, - устало выдыхает Саша, - просто выбей из меня это всё и... - Точно этого хочешь? - в тон возвращается сладкость, а пальцы Квашонкина дотрагиваются до сашиного подбородка, слегка поглаживая. - Если я так сказал, значит, точно, - бормочет Малой, продолжая тянуть ремень на себя, - вот ты кулёма, конечно... Рыжий предпринимает попытку поцеловать парня, пока "кожаная змея", стукнувшись пряжкой о пол, падает к их ногам. - Пожалуйста, нет, - Саша неуклюже выворачивается, - просто сделай то, что я прошу. Он сам одним рывком снимает с себя джинсы и опускается на обитую оранжевым вельветом тахту, где у ребят случались и разгоны, и возлияния, и ссоры, и примирения. Последние особенно рьяные, по-итальянски даже как-то. Оглянувшись на окно, будто ища в нём ответа, Лёша до предела наполняет лёгкие воздухом, рвано выдыхает и, собрав волю в кулак, бьёт по сашиной пояснице самым кончиком ремня. - Ай, - коротко отвечает Малой, думая про себя "ты сам этого хотел, вот теперь лежи и бойся своих желаний". - Сань, - Квашонкин тяжёло дышит, поглаживая образовавшуюся красную полосу, - ты уверен? - Лёш, - он начинает закипать и пытается приподняться на локтях, чтобы развернуться и заглянуть рыжему в глаза, - мы вроде не разговоры говорить собирались. - Окей, - обречённо отвечает тот, проходясь по ягодицам уверенными, резкими движениями. Глотая горечь. На какой-то момент в комнате повисает тишина, но не умиротворяющая, а наоборот, гнетущая, хочется скомкать её как тетрадный листок и кинуть в окно, чтобы заглушить разбушевавшееся воронье. - Легче? - шепчет Лёша, беря Малого за плечи и поглаживая их. Саша лежит на животе и думает о жизни. Какой-то чужой и вынужденной кажется эта близость, как будто длинноволосый на диспансеризацию пришёл. - Нет, - откликается Саша. Не отрезает, говорит мягко, но в этих трёх буквах - вся боль от этой нерушимой связи с рыжим, которая, по сути, долгострой. Да, Лёша к нему с нежностью, но неродная она какая-то, вымученная, словно крем-брюле, которое ты любишь, но уже смутузил целый брикет. А тебя им закармливают и не понимают, что не так. Квашонкин садится на краешек кровати, задумчиво трепя волосы Малого. - Дай мне джинсы, - просит Саша, как будто всхлипывая куда-то себе в локоть. Одеваясь, он прибавляет как-то заторможенно: - И сигареты, - Лёша тянется в карман за пачкой "Пэлл Мэлл", - хотя нет. Ещё одному поцелую от рыжего суждено пасть смертью смелых и отважных. Отпечаток мятно-коричных губ остаётся у Малого на кушаке. - Сань, - вдруг зовёт тот, пока длинноволосый уже звенит ключами. И парень убыстряется, как если бы за ним гнался маньяк. - Санюша, - упавшим голосом хрипит Квашонкин, но тот даже не оборачивается вслед. В ушах ещё долго звенят гулкие шаги ботинок с прошипованной подошвой. По лёшиной душе как будто что-то тоже проходится с таким неприятным скрипом, как по плинтусу лестничной клетки. Костя не привык к гостям, но сашиным появлениям, в 99 процентах случаев внезапным, рад всегда. И пока Малой трезвонит так, как будто пытается выжать все соки из дверной кнопки, запахивает халат и поправляет съехавшую чёлку. - Привет, - длинноволосый топчется на коврике, шумно выдыхая воздух через ноздри и обводя взглядом одинокую приветливо мигающую лампочку. - Привет, Саш, - толстые стёкла очков не в силах скрыть тёплую пушкинскую усмешку, - ты, я как понимаю, за солью. Осмотрев, насколько позволяет угол обзора, амбассадора смеющихся глаз, тот уверенно кивает. - Только не сыпь мне соль на рану. - Охохонюшки, как мы заговорили. Заходи, чего мнёшься, приготовлю тебе чай с шиповником. Рубить с плеча не хочется, так что гость признаётся, когда они уже трапезничают на уютном двуместном диване. - Кость, про раны это я серьёзно. - Саш, я же рекомендовал тебе психолога. Почему ты... - Послушай, - он придвигается ближе, вынуждая Пушкина отвлечься от чаепития, - я попросил Лёшу, чтобы он ударил меня, - глаза за очками ожидаемо округляются, - ну как ударил, отшлёпал, только ремнём, потому что гнетёт меня что-то изнутри, хотел через физическую боль избавиться. - А он? - Ломался, но согласился. Мы с ним всегда к консенсусу приходим через три дремучих леса. - А сильно болит? - Ну как...Напоминает о себе. Как жар вот этот после горчичников. - Ну ты сравнил, конечно. Дай посмотрю. Костя поднимается со своего места и раскладывает диван, на который Саша тут же по-хозяйски плюхается. - Так, а кто одежду снимать будет, Пушкин, что ли? - Было бы неплохо, на самом деле. А то мне в ломак. Хозяин квартиры бровью ведёт, но просьбу выполняет. Не бесить же человека, измученного "Нарзаном", точнее, зачатого Тарзаном. Косте смотреть приятно и делать ничего не хочется. Но за лавандовым маслом он всё-таки идёт. - Саш, смотри, слушай, точнее. Я сейчас вотру немного, горсть всего, полежишь и скажешь, как тебе. - Окей, - отвечает Малой, думая, что пушкинская горсть по размеру как его три. Приятно обжигающие ладони проходятся по копчику и спускаются ниже к тазу. А длинноволосому кажется, что он теперь не на диспансеризации, а на съёмках порно. Блин, реально, что у Пушкина за пальцы, его что, Иисус рожал? - Всё в порядке? - спрашивает Костя с какой-то новой ласковостью. - Да...Там...Тоже... - Саша немного напряжённо сопит, стараясь расслабиться, но чувствуя, как внутри всё наполняется какой-то приятной тяжестью. Как будто он был пустым резервуаром, в котором теперь хлещет глинтвейн, переливаясь через края. - Я сейчас спущусь ниже, не переживай, - старший оказывается совсем близко, стараясь не наваливаться сверху. И ловит каждый вздох, каждую реакцию на внешний раздражитель (нет, распалитель), даже малейший спазм. В костиных пальцах всё отдаётся электричеством. Кажется, Пушкину удаётся договориться со своей эрекцией. Ну или хотя бы передоговориться на следующий день. С медицинской точки зрения подходить к вопросу уже не хочется, потому что врач, как известно, не мужчина. Ладно. Выливая на ладонь ещё немного масла, он начинает массировать правое полушарие - немного опасливо и очень осторожно. Не встречая сопротивления и чувствуя на ментальном уровне, что Санечка (как ведущий давно называет его у себя в голове) разогрелся и расслабился, он подключает вторую руку, предварительно смазав об уже задействованную. И сейчас бы впору зародиться умиротворяющей тишине, но из сашиной груди вырывается какая-то почти мелодия, навеянная дико прекрасным сочетанием аромата лаванды и ловких пальцев. - Ещё... - просит он, не капризно, а как-то мечтательно. И Костя молча продолжает, всё ещё пытаясь сложить все набегающие мысли в маленькую коробочку и спрятать в карман халата. Спустя минуту, когда костины движения становятся всё менее настойчивыми, он легонько дотрагивается до лопаток Малого: - Можешь одеться. - Угу, - конечно, Санечка растерял красноречие не просто так. Он сам сейчас как в кофейне на паях, только без кофейни и в рифму. - Или могу ванну тебе наполнить. Она в твоём распоряжении. Как и я. Малой прямо-таки чувствует, как Костя подмигивает. - Кость, - полушёпотом спрашивает Малой (настройки голоса сбились из-за эмоций от неожиданной и такой крышесносной близости), - а ты можешь со мной побыть? - Сейчас? - уточняет мужчина. - Ну...В ванной. - Что ты хочешь, чтобы я сделал? - продолжает уточнять Костя, стараясь, чтобы это не звучало математически строго. - Согрей меня, - спутанная макушка утыкается в плечо. - Для этого не обязательно идти в ванную, - он мягко поглаживает причудливые завитки, - ты же дашь мне прилечь? - А? Что? Да-да, конечно! - маленькая хтонь оживает, а с ней и мир начинает приобретать привычные очертания и краски. - Захочешь перейти к водным процедурам, только скажи, - Пушкин склоняется к его уху, - я могу вот так это сделать, - ведущий щёлкает чародейскими пальцами. Санечка сначала задумывается и даже морщит лоб, а потом заливисто смеётся. - Костя, - парень тянется к нему. "Если бы ты знал, сколько я лет уже Костя, ты бы заплакал", - думает мужчина про себя. А вслух ничего не говорит, просто целует и целует губы, которые только что призывно оказались в двух миллиметрах от него.