Драконье сердце

      Теплый июльский денек пригревал мощную спину, покрытую сапфировой сверкающей на солнце чешуей. В небе, где клубились редкие барашки облаков, галдели чайки. Ветер пропитался морем, от чего драконихе казалось, будто она сейчас на любимом дне. Но иллюзию портило ощущение пылающего плоского камня, который стоял посреди моря. Цунами повела носом, открыла глаза. В мышцах застыл свинец, тяжесть смыкала веки. Но пора было вставать. Её ждут.       Размашистые крылья подняли снопы сверкающих брызг да штормовой ветер, сносящий со своего пути всплывшие на поверхность водоросли. Хвост высек искры, острые когти щелкнули по камню, и вот — Цунами, взмыв вверх, растаяла в небесной лазури.       «Интересно, сколько я продремала? — подумала она. — Солнце в зените, а уснула я, когда звезды только накрапывали. Ага…».       Наверное, никто уже не ждет. Слишком поздно Цунами вылетела. Но все-таки дракониха не отчаивалась: рассекая воздух, она неслась к береговой линии, словно от этого зависела жизнь всей Пиррии, и ускорялась с каждым взмахом. А когда на горизонте отчетливо прорисовались зеленые холмы и вихрастые древесные кроны, стрелою метнулась вниз. Цунами видела, как на сочной траве блестят крохотные кристаллики росы, в густых зарослях носятся зайцы, в цветастом разнообразии природы мечутся пчелы. Но ничто, даже удивительный вид впереди — высоченный тропический лес и ревущие в облаках драконы, — не могли сравниться с чувством, обуявшим Цунами, когда она заметила маленькую радужную, которая сидела в траве и не отнимала взгляда от моря.       «Ждала. Ждала!».       Морская издала приветственный крик, и Ореола задрала голову. Цунами резкими, нетерпеливыми кругами пошла на снижение, приземлилась и бросилась в чужие объятия. Которых не произошло.       У Ореолы были удивительные зеленые глаза, будто дышащие жизнью изумруды. Они светились добротой, несмотря на строгое выражение лица, и хорошо сочетались с мятно-рыжей чешуей. Она фыркнула, негодующе оскалила ядовитые клыки и спросила тоном, не терпящим лжи:       — Где ты была?       — Разлагалась на солнышке, — пожала плечами Цунами. — Прости, я совсем забыла…       — Я стою здесь уже пять часов! — отчеканила радужная, видимо, чтобы синяя дракониха испытала стыд, и да — она его испытала. Как провинившийся перед матерью ребенок. Цунами понурила голову и хотела что-то сказать, но тут Ореола припала щекой к шее морской, и биение её сердце раздалось в груди. Цунами вздрогнула. Издевательская, лучащаяся светом улыбка расползлась от уха до уха. — Ты что, купилась?       — Слушай, ты когда злишься, любого напугаешь, — удивленно глядя на Ореолу, ответила она и положила лапу на её спину. Теперь смех раздирал легкие. — Хоть свои клыки видела? Жуууть! Здесь не то что я — здесь треклятый Мракокрад кучу наделает!       — Ха-ха, — наигранно посмеялась радужная. Её взгляд застыл на Цунами, и улыбка сползла, чтобы вернуться — еще краше, еще нежнее, еще искренней. Сердце в очередной раз сделало кульбит. — Ты ела?       — Нет еще, — сказала Цунами и прислушалась к голосу желудка. — Но, кажется, хочу. Ты обещала принести фрукты, помнишь?       — Помню. Но тебе оставила только одно манго.       — Вот спасибо, Ваше Величество!       Пиррия пылала жизнью: она отражалась в блике солнца на непостоянном море, в каждой капельке росы и взглядах сонных и готовых к новому дню драконов; слышалась в будничных разговорах, начинавшихся с «Как сегодня на работе?» и заканчивающихся с «Нормально, сегодня постриг живую изгородь»; чувствовалась в свежем горном воздухе, густом аромате джунглевых плодов и вонючих грязевых ваннах, которые принимали земляные драконы. Если бы Цунами и Ореола были способны, они вышли из своих тел, чтобы стать одним целым с этим невообразимо сложным и в то же время простым механизмом.       Манго оказалось вкусным, кисло-сладким и сочным. Сок играл на языке, щипал десна и лил изо рта, так что Ореоле приходилось уворачиваться от Цунами — та брызгала точно фонтан.       — Вкуснотища! — кричала морская, уминая фрукт.       — А ты сомневалась? — фыркнула Ореола. — Переселяйся к радужным и быстро привыкнешь.       — Не, это ты переселяйся к нам, в Морское королевство, и будешь пробовать фрукты как в первый раз. Знаешь, что у нас едят? Морские дары. А какие они на вкус? Как море! Как соль и вода!       — Я думала, ты почти не бываешь во дворце.       — Ну да, — пожала плечами Цунами и стерла сок с щеки. — А когда бываю — обжираюсь как не в себя, потому что мамочка считает, будто я сама себя прокормить не могу. А еще эти украшения вечно дарит… — с этими словами она закатила глаза. — Нет, я люблю украшения — какой дракон не любит украшения, если это не Беда? — но их у меня целая гора накопилась… того и гляди, скоро воришки понабегут! А я — представь себе, — не против!       — Лучше бы мне отдала, — дракониха демонстративно переменила окраску и теперь сверкала сплавом льда и пламени — золотом и серебром. Её глаза остановились на Цунами, глаза цвета ядовитых листьев. — Ха! Ты глянь! На мне бы идеально смотрелись все эти браслетики и жемчуга!       — А я не спорю, — улыбнулась морская. — Тебе вообще все идет: и цветы, и драгоценности, и орущие ленивцы…       — Ну, про орущих ты загнула. Пушистику просто часто снятся кошмары…       — А еще у него блохи.       — Нет у него блох!       — Есть. Тебе все говорят, что у Пушистика блохи, даже Солнышко, а она никогда ничего дурного о твоем ленивце не говорит! Даже Потрошитель, хотя что он знает о ленивцах?       — О луны! Иногда ты просто невыносима! — Ореола стрельнула в неё своим истинным королевским взглядом, острым, как копье, и холодным, точно дыхание королевы Глетчер. Она молча высказала все, что думает о Цунами, о её неуместном юморе и нагловатом выражении морды. — Так и хочется тебе губы зашить!       — Но у него правда блохи!       — Даже если есть, наверняка я их передала от тебя, — милостиво согласилась Ореола, наблюдая, как самодовольная улыбочка расползается по лицу морской и тотчас тает, уступая место пока не обретшему форму чувству. До неё наконец дошло, что имела ввиду Ореола. — Моя блохастая принцесска!       — Да я тебя…       — Жирненькая, блохастая да еще рыбой пропахшая, — подмигнула она драконихе, будто делала комплимент. — Любой другой на моем месте испуганно убежал, но мне нравятся твои полоски на теле — они так забавно светятся, когда ты ругаешься на своем морском… вот как сейчас…       — Потому что такие слова даже заядлые бандюганы не произносят! — шутливо оскалилась Цунами. — Ну все, сейчас уйду от тебя. К матушке-королеве, сестрице-дракоманту и бывшему — самому красивому и доброму дракону во всей Пиррии!       — Сейчас расплачусь, — наигранно всхлипнула Ореола и ткнула мокрым носом в её теплую, пропитанную солью и йодом щеку. Дрожь прокатилась по сапфировой чешуе. Узоры на плечах, лапах и крыльях заиграли известную одной Цунами песнь света, точно переливающиеся в свете костра алмазы. Ореола вдыхала её запах, родной, известный с рождения, и не могла надышаться. — Очень-очень жирненькая…       Принцесса чувствовала себя самой счастливой драконихой на планете. Она понимала, что заслужила эти издевки, понимала, что стерпит словесный поток, пока не признает поражение. Раньше, наверное, Цунами спорила бы до тех пор, пока не пересохнет во рту, стремясь доказать, что блохи, наоборот, завелись у Ореолы. Но сейчас… сейчас высокомерная дочь морской королевы могла лишь давиться смехом и щемящей нежностью, боясь сказать что-то по-настоящему обидное в сторону избранницы.       Уже когда Цунами и Ореола валялись на траве и сонно оглядывали молочно-белый шлейф облаков, радужная спросила, тихо, но слышно:       — Ты же не злишься?       — За что? За то, что я жирная, блохастая и рыбой пахну?       Ореола смущенно потупилась, изо всех сил держа чешую под контролем.       — Да не, мне нравится такой быть. По сравнению с тобой — худенькой, красивенькой и прилизанной, ну словно в масле искупалась, — чувствую себя живо и бодро…       — Жаль на тебя яд тратить, — хмыкнула она. — Да, видимо, придется.       Цунами прикрыла глаза, расплываясь под теплыми лучиками дневного солнышка, которые щекотали незащищенный бледный живот. Она была довольна собой. И ничто не имело значения в этот миг: только Ореола, лежавшая рядом, и этот погожий, прекрасный день. Да, она точно самая счастливая, самая везучая. Ни у кого нет такой, как Ореола.       — Цунами?       Каждый раз она сладко дрожала, слыша свое имя, произносимое её голосом. Она таяла от прикосновений мягкого крыла и улыбалась, как дура, когда Ореола меняла окраску, злую алую, счастливую розовую и многие другие комбинации чувств, которые приводили Цунами в восторг. Она разомкнула веки.       Её чешуя тлела такими же яркими, как сотни увиденных ими снов, цветами. Она была маленьким, ловким попугаем с отравой в клыках и острым, будто бритва, языком. Цунами терпеть её не могла. Таких называли «душнилами», они прикапываются к каждому твоему слову и перечат всему, что ты говоришь, даже если это чистая правда. Ореола была такой. Не признавая авторитет Цунами, она повышала веру в себя, веру, которой так ей не хватало. Цунами не понимала этого до момента, пока радужная не стала королевой, а ложь Провидца — достоянием общественности.       Цунами любила вспоминать о тех временах, бегая кончиком когтя по её чешуе. Ореола… что она нашла в высокомерной морской принцессе? Уж точно не красоту и крутые мышцы, как у Потрошителя. Никакими сверхспособностями Цунами не отличалась, за исключением подводного дыхания.       — Ммм?       — Поцелуй меня.       Мордочка радужной драконихи пылала розовым («Она счастлива», — удивленно похлопала ресницами морская), а прикрытые глаза напоминали малахитовые камни. Робость прокралась в её сжавшуюся грудь, и Цунами не посмела даже дышать. Потом, собравшись с силами, осторожно прикоснулась губами к малиновой щеке и вдохнула фруктовый аромат Ореолы.       — Как скажешь.

***

      В драконьем городе было шумно и тесно, но не как в муравейнике, нет. Это был самый обычный город со своей инфраструктурой. Город двигался, менялся. К примеру, Белоречье знало, что дракон Скарабей, живший по соседству с драконихой Лианой, зачастил ходить к врачу, потому что уже трое суток мучился от невообразимой, выжимающей слезы изжоги. Белоречье знало, что Глин, один из драконят судьбы, расположился в самых низах болотистых холмов, ибо туда никто обычно не ходит и, соответственно, никто не потревожит его заслуженный покой. Оно знало, что группа подростков и их хранитель, дракончик Крот, забили камнями брата Глина, Охра, по причинам, за которые в приличном обществе бить не должны. Помимо всего Белоречье знало, что дочь управляющего не погибла на войне, а трусливо сбежала с поля боя — того поля боя, на котором нашла свою смерть Цапля из помета Рогоз.       Странные мысли в тот день посетили Звездокрыла. Будто город, под завязку наполненный коричневыми, иногда с янтарными или золотистыми оттенками, драконами, знает больше всех в нем живущих, и что город далеко не рад, что второй драконенок судьбы ступил на его территорию. Звездокрыл сглотнул вязкий комок тревоги и пошел дальше, черным заметным пятном виляя в потоке бурой чешуи. Мостовая хрустела под его лапами, когти разболелись от холода и влаги, которая ледяными ручьями текла между неровными камнями покрытия. Драконы то расступались, то пихали в плечи и бока, не сходя с заданного пути. У Звездокрыла кружилась голова — он в жизни не видел такого количества глины: глиняных горшков на прилавках, резьбы на красноватых глиняных стенах, глиняных колец, стукающихся с друг другом при легком ветерке, глиняных ванн…       — Эй, осторожнее! — рыкнул на него рослый, покрытый шрамами с лап до головы земляной дракон. — Смотри, куда идешь!       Звездокрыл легко увернулся от удара.       — Простите!       — Да ты посмотри, он же ночной!       Звездокрыл дал деру прежде, чем на него стали оборачиваться. Пролетел мимо грифельной доски, на которой кривым когтем вывели: «Ветеранам наливаем бесплатно», мимо детской площадки, которую в последний раз использовали по назначению много лет назад, мимо чернокаменного здания муниципалитета. Дыхание забилось в легких, боясь вырваться, пока грудь совсем не сдавило. Звездокрыл нырнул в узкий проулок между домами и затесался во тьме. Наконец, справившись с дыханием, дракончик посмотрел наверх: в голубое небо и черные стайки драконов, парящих в нем. Если взлететь, удастся ли затеряться? Тогда он быстрее доберется до Глина и, быть может, по пути встретит Солнышко — её-то точно никто не тронет! Во-первых, Солнышко песчаная, а песчаных, зачинщиков войны, почему-то в Пиррии принимали охотнее, чем интриганов-ночных. Во-вторых, всем её морда известна — ведь это та самая Солнышко, раздобывшая Ониксовый Глаз и остановившая двадцатилетнее кровопролитие! Более того, Солнышко дочь новой королевы песчаных. Кому захочется объясняться перед королевой чужого племени за то, что ты, дуралей, рыкнул не так или наступил на хвост принцессе?       «Нужно рассчитать все варианты, — потребовал глас рассудка. — Отныне нигде, кроме радужного леса, ночным нет места. Но до Глина добраться нужно и как можно скорее! Значит, ты либо полетишь и огребешь в воздухе, либо пойдешь и огребешь на земле».       Звездокрыл вздохнул. Было бы просто замечательно, согласись Цунами полететь с ним. Она может постоять и за себя, и за него, к тому же — она тоже принцесса. Но, увы и ах, Цунами сказала, что прилетит завтра. У неё, видите ли, дел по горло. Как и у Ореолы.       Потупив признаки раздражения, юный ночной взмыл вверх. В прозрачном воздухе висели запахи жареного, пропитанного дымом мяса и сладкой прохлады. Каскады драконов, чьи крылья отбрасывали широкие тени на белое марево облаков, пыльными клочьями разлетались во все стороны от Белоречья. В сиянии солнца они напоминали отражения в темной воде, так что Звездокрыл больше не боялся. Он выправил полет и намного увереннее двинулся вперед. Город под его лапами напоминал спину молодого земляного, по которой струями стекала болотная вода. Нечто подобное приходило в голову, когда Звездокрыл очутился на тайном острове ночных, но тогда это была опаленная и истерзанная чешуя едва живого старика. Воспоминания о вулкане, облеплявшей гортань саже и пышущих смертоносным жаром лавовых реках заставили содрогнуться.       Вскоре Звездокрыл пошел на снижение. Побродив немного, он наткнулся на домик, запрятанный в гнезде из жилистых лиан. Двухэтажный, из поросшего мхом камня, очень старый. Он располагался на пружинистой, вымоченной болотом земле — островок среди моря грязи. Звездокрыл постучал в крепкую дверь из красного дерева. Она выглядела совсем новой и чистой по сравнению с прочим убранством двора. И… на её бордовой, гладкой поверхности расположилась искусно вырезанная голова ворона. Внутри что-то грохнуло о пол, тяжелые лапы, которые могли принадлежать только земляному, потопали к двери.       — Кто там?.. — дверь распахнулась, пронзив полумрак болотной чащи светом множества ламп. Лишь через мгновение стоявшая на пороге тень приобрела лицо старого-доброго Глина с огромной улыбчивой пастью и добродушными маленькими глазками. — Ой, Звездокрыл!       Он кинулся к нему, и крепкие мышцы стиснули Звездокрыла в убийственных объятиях, будто они не виделись сотни лет. Или неделя расставания и была для земляного веком?       — Глин… — несмотря на боль, Звездокрыл положила лапы ему на плечи и прижался к шее. Земляной, кажется, вымахал еще больше, чем в последнюю встречу. Он оторвал ночного от земли, и тот обвис, будто поломанная кукла. — Ты такой… громадный… гык…       — Не пытайся вырваться, — предупредил Глин и шутливо ткнул дракона в нос. — А то задушу!       — Я умру раньше… чем ты… это… сделаешь…       — Глин, но ведь он прав! — из дома выскочила Солнышко, от вида которой пережатое между легкими сердце Звездокрыла сжалось еще сильнее. Она наскочила на Глина, выбирая ночного из лап земляного, и они вместе покатились по грязи. — Ты живой? Звездокрыл!       — Вполне… — блаженно улыбнулся дракончик. Он был весь в комьях влажной земли, глины и травы, но ничуть не жалел. Ведь рядом были Солнышко и Глин. — Во имя трех лун, прекратите меня душить!       Наконец они встали, и Глин по-хозяйски проводил Звездокрыла в свое логово.       Дом был больше, чем казалось на улице. Коридор вел в кухню, гостиную и в третью комнату, откуда пахло лаком и опилками. Глин направился за едой, которая обильно дымилась в маленьких деревянных мисках, а Звездокрыл и Солнышко прошли мимо. Его интересовала третья, закрытая дверь. Он узнавал этот запах. И если ворон на двери навел на верные мысли…       — Глин что, теперь резчик по дереву? — удивленно выдохнул Звездокрыл.       — Сама только что поражалась, — хихикнула Солнышко. — Мы-то все думали, он станет дегустатором… чего-нибудь. Или поваром.       Звездокрыл ничего не сказал. Он оглядывался, принюхивался и не мог поверить. Вот он дома у лучшего друга, дома, о котором Глин мог только мечтать. Здесь пахнет древесиной, краской и вкусной стряпней, гостиная блестит от чистоты и контрастирует с загрязненным полом в коридоре.       — …ты не представляешь, как я счастлива за него! — продолжала Солнышко. — После того случая со змеей он был сам не свой, помнишь?       — Да, прекрасно помню, — кивнул Звездокрыл и погрустнел. Несколько дней Глин провел Песчаном королевстве, изображая неправдоподобную радость от долгожданной победы, а сам каждую ночь плакал — боль в изувеченной лапе была нестерпимой, и драконятам, которые слышали его всхлипы, каждый раз приходилось одергивать друг друга, чтобы не броситься на помощь. Они понимали, что Глин хочет остаться со своими слезами один на один, а позже, утром, делать вид, будто никакой муки не существует. — Помню, как после заварушки с принцессами мы отправились в дождевой лес, где Глин объедался фруктами и учился заново ходить. Помню… помню, как он выл в стиснутые зубы, когда неожиданно споткнулся и всем весом навалился на больную лапу.       — Да, — Солнышко поморщилась, но сразу же посветлела. — Однако ни одной болью был занят Глин. Он загорелся идеей создать академию.       — Ага, было дело. Надо спросить, думает ли он еще об этом.       Песчаная кивнула.       — Если устраивать нечто подобное, то вместе.       «Вместе…».       Это слово повисло в пыльном воздухе как неопределившаяся стрела — куда лететь, кого убивать? Солнышко смущенно потерла шею и отвела удивительно красивые зеленые глаза. Звездокрыл прокашлялся.       — Цунами обещала залететь попозже. Как и Ореола, — сказал он.       — И я им верю, — легко соврала Солнышко, но по лицу было видно, как искреннее она хотела сказать это с убежденностью. — Просто Цунами и Ореола… они… ну…       — Потеряли головы? — подсказал Звездокрыл.       — Точно! Две влюбленные дурехи хотят побыть вместе, так какое мы имеем право их отвлекать?       Звездокрыл не мог не согласиться. Ореола и Цунами давно любили друг друга, но лишь недавно полностью сформулировали четкое мнение об этом. Что они испытывают на самом деле, как с этим быть. Живя в недрах горы, драконята были морально, физически и интеллектуально малы, но, пробыв долгое время на оскверненной войной земле, выросли и многое осознание. Только так Звездокрыл мог объяснить метаморфозы, которые произошли в отношениях двух непримиримых драконих. Они друг друга терпеть не могли, но понимали как никто другой. Обе отважные и решительные, саркастичные и черствые.       Он хотел сказать об этом, но тут раздался голос Глина:       — Вы там как? Не проголодались?       Солнышко сверкнула глазами и взмахом крыла поманила Звездокрыла за собой.       — Уже идем! Умираю с голоду!       Он перевел дух. Ладно, будем надеяться, что Цунами и Ореола вспомнят о друзьях. А сейчас нужно расспросить Глина о состоянии Охра, о больной лапе и новом увлечении.

***

      Сырые моллюски, как ни крути, были лучше обжаренных. Чистый вкус моря, стекающие соки водорослей и соль, пропитавшая нежное мясо — как вообще Беда живет?       Цунами проглотила последнего и, раздавив панцирь, прошлась по берегу. Гладкие, будто вырубленные из скалы побольше, камни торчали из грязного песка. Солнце садилось на горизонте, разбегаясь по воде подтеками морковного сока, и дракониха хмыкнула этой мысли. Прошлась от конца берега, чтобы взобраться на каменистое возвышение. Посмотрела, как накатывающая волна сталкивается с отлогим дном и разрушается в пенистом прибое, обрызгивая её живительными каплями.       Она расправила крылья, задрала голову, чтобы последние лучи дня коснулись её жабр.       — Ты вроде говорила, что ненавидишь морские дары, — раздался насмешливый голос из-за спины. Цунами подпрыгнула от неожиданности и обернулась. Из пустоты, меняя чешую с закатного и серо-белого на привычный «попугаечный» окрас, появилась Ореола. На её лице цвела чертовски раздражающая и привлекательная улыбка. — Ага, испугалась!       — Ничего подобного, — фыркнула Цунами.       — Ты про то, что не любишь морепродукты или про испуг?       — Про то и то! Я люблю морепродукты, просто, бывает, устаю от них.       — Представляю, если я однажды скажу: «Устаю от фруктов»…       Принцесса прыснула. Она уступила местечко Ореоле, и та опустилась рядом, прижимаясь боком к бедру драконихи. Они некоторое время посидели молча, но вскоре, когда надоело бездействовать, стоять вот так, совсем рядом с морем и так далеко, Цунами скатилась с возвышения прямехонько в воду.       Свобода пахла рыбой. Цунами вдохнула её так много, что легкие едва не взорвались, и радостная сладость растеклась по телу. Морская вода расслабила песок под перепончатыми лапами, седая пена скользнула по отточенным скалам, которые, будто зубы, торчали из-под волн. Цунами встала на задние лапы, чувствуя, как напрягаются мышцы спины, и расправила длинные сине-голубые крылья. Ветер задул в них, толкая Цунами в небеса, а она стояла, слушая только себя: запах свободы, звон волн и яркие отблески солнца на морской глади.       — Хорошо позируешь! — крикнула Ореола. — Прям загляденье!       — Попробуй! — позвала Цунами. — Это не так плохо, как тебе кажется!       — Неее, — проворчала она. — После наших приключений в Морском королевстве, вообще ни шагу в воду не ступлю!       Пожав плечами, Цунами нырнула. Достать рыбку-другую не составило труда, и скоро она вернулась, небрежно отряхиваясь как собака. Вскарабкалась на каменный берег, на краю которого все еще сидела Ореола и положила у её лап здоровенную, трепыхающуюся форель. Дракониха отпрыгнула, громко выругавшись, и теперь настал черед Цунами улыбаться.       — Ну хоть на вкус…       — Хватило мне этой рыбы! — отказывалась Ореола. — И вообще, она же ещё дергается!       — А по-моему, ты слишком много времени провела с родичами, — подмигнула ей морская. — Живых не ешь, да и мертвых не станешь. А вот банан в прикуску с ананасом, вот это вещь!       — Верно, — совершенно серьезно кивнула Ореола. Она присела перед рыбьим трупом. Её взгляд вперился в остекленевший, ничего не выражающий взгляд рыбехи. Ткнула в бок, принюхалась. Затем посмотрела на Цунами. Она смотрела на Ореолу с затаенной надеждой, как бы говоря: «Ну давай же, попробуй!».       Королева вздохнула.       — Только ради тебя.       Ореола скривилась, но надкусила серебристую чешую. Глаза Цунами округлились до размеров лун, а потом полезли на лоб, настолько она была удивлена поступком Ореолы.       — Я думала, ты шутишь, — испуганно пробормотала она.       Ореола, не дожевав, сплюнула.       — Лучше бы на корову поохотилась, — сказала она, пятясь от форели, будто от взрывоопасного кактуса. Язык её щёлкал по зубам, вытаскивая застрявшие куски, а слюна то и дело брызгала в разные стороны. — Как ты это вообще ешь?       Цунами пододвинула рыбу к себе прежде чем Ореола заплюет её окончательно и принялась рвать на куски. Ну да, запах моря, вкус моря, запах водорослей, вкус водорослей… к тому же, рыба, судя по странной, рассыпчатой субстанции, заполнившей рот, была беременной. Но ведь вкусно! Однообразно, но вкусно!       — А как ты ешь свои сладкие фрукты? От них же задница слипается!       — Ничего не слипается!       — Слипается, слипается. И вообще все слипается. Прожив какое-то время в радужном лесу, я поняла, что теперь липкая и сладенькая, как мед! Буэ!       Ореола вежливо промолчала. Дождавшись, когда Цунами доест форель, она взмыла в орошённое рубиновыми каплями небо. Её крылья переливались радугой, как осколки льда. Цунами нырнула следом, и её наевшийся живот неуклюже колыхался на ветру.       — Как думаешь, к ночи успеем? — спросила она. Ореола ответила не сразу: серьезно вглядываясь в игру света и тени, она опасалась, как бы кто по ошибке не сбил их. Война закончилась, но не мелкие стычки. Осталось место и старым привычкам: к примеру, вставать с постели от любого шороха, бросаться в бой при виде дракона из вражеского лагеря или докладывать последние новости, даже если твой командир на другом конце страны, а донесения — что ты съел на завтрак и как сходил в туалет.       — Если поторопимся, — Ореола внимательно осмотрела Цунами. — Как я понимаю, окраску не менять?       — Да, пожалуйста, а то я не увижу, подстрелили ли тебя или нет.       — Кто кого подстрелит! Меня, невидимку, или тебя — огромное синее пятно на фоне заката? — парировала Ореола и скользнула вниз, в оранжево-алое море. Цунами нежно улыбнулась и нырнула следом.       Надувшись и потемнев, облака исторгли грозу. Тяжёлый водопад обрушился на их головы, так что скоро путешественницы едва размыкали веки. Дождь заливал ноздри, рот и глаза, стекал огненными струями по горлу и обжигал легкие. Цунами было плохо не из-за дождя — ветер хлестал в лицо и высекал слёзы, а вот Ореола едва ли не тонула в вязком водно-воздушном пространстве.       — Не упадёшь? — перекрикивая бурю, спросила Цунами насмешливым тоном. Но сердце беспокойно подрагивало. Как бы Ореола действительно не упала. Как бы в неё ни шибанула молния. Как бы она не захлебнулась дождём. В ответ радужная зашипела что-то неразборчивое и полетела быстрее.       — Что там, внизу? — раздался её голос у самого уха, и Цунами покорно опустила голову. Под ними, едва различимые, двигалась белая полосочка Алмазной реки и горели огни в разбросанных на её берегах поселений. Цунами описала то, что видит, и они стали аккуратно терять высоту. Две звёздочки — желто-розовая в зелёную крапинку и сапфирово-голубая, — вырисовывали ровную спираль в свинцовых тучах.       Зная, как горда Ореола, она ни разу не спросила, нужна ли той помощь. Цунами было достаточно кружить рядом, иногда подныривая под живот радужной, чтобы, чуть что, подхватить. Ореола не была беспомощной, но даже взрослые драконы, бывало, не справлялись с непогодой, и их относило в сторону — на утыканный острыми скалами берег, в густые мокрые заросли леса или просто вниз, навстречу быстрой, болезненной смерти.       Вскоре их лапы погрязли в топи. Огромные волны, поднятые взмахами крыльев, забрызгали сморщенные от дождя берега, капли грязи заляпали чистую чешую. Цунами громко вскрикнула, когда Ореола испачкала её всегда блестящую голубую шкуру и нагленько заулыбалась.       — Грязь тебе к лицу! — выкрикнула Ореола, а потом получила тиной в рот.       — Вредина, — захихикала Цунами.       Они шли через болото, покрытое мшистыми кочками и рослыми толстыми деревьями, которые прогибались, кривясь в бок, из-за смоченных корней. Радужная отплевывалась, мысленно ругая Цунами на чем свет стоит, пока не заметила, что дождь больше не хлещет по спине. Она даже подняла глаза от увязающих в грязи лап: в небе полыхали молнии, из недр туч рвался шумный ливень, все как всегда. Только проклятущая морская прикрывала своим размашистым крылом.       Оранжево-фиолетовые пятна проступили на её щеках, и она поспешно отвела взгляд от сосредоточенных глаз Цунами. Только буркнула:       — Почему ты вечно мне помогаешь? Я же такая противная…       — Ты ооочень противная, — поправила Цунами. — Просто мне на воду плевать, а тебе, я вижу, неприятно мокнуть.       Обе были смущены, но не признавали этого. Они прошли в молчании до самого порога обветшалого домика. Ореола занесла лапу, чтобы постучать, и остановилась. Сердце её бешено грохотало в груди, и странная, неприятная мысль посетила голову.       «А ведь Цунами была рядом, когда ты пыталась лететь в такую погоду, гордая ты дура», — подумала Ореола и снова уставилась на Цунами. Та нетерпеливо махала хвостом. Потом постучала.       — Мы долго еще стоять будем?       «И никогда по-настоящему не обижалась», — добавила дракониха. Она прижалась к Цунами и стала ждать. Хотелось что-то сказать, ну, к примеру: «Прости, что такая грубая» или «Мне стыдно, что я ничего для тебя не делаю», но слова застряли в горле. Их время ещё не настало, и места им на болоте не было.       Наконец дверь отворилась, и в ореоле золотистого света появилась чёрная, будто обсидиан, фигура тщедушного низкого дракона. Первой мыслью было: «Но это не Глин!». И только спустя мгновение, когда Цунами бросилась в дом, чтобы сломать Звездокрылу рёбра, радужная поняла, кто перед ней.       — Цунами! — кричал Звездокрыл. — Ай! Больно! Да, я тоже люблю тебя!       — А я тебя ещё больше! — рычала Цунами и по-сестрински обхватила его шею. — Ты, случаем, не подрос? Эй, Ореола, наш книгочей возмужал!       — Отпусти его, Цу, — рассмеялась Ореола и с трудом закрыла дверь. Весь пол уже был мокрым. — Ты сейчас убьёшь Звездокрыла!       — Ничего подобного!       — Ори! — Солнышко выпрыгнула из неоткуда и подвалила радужную на скользкий пол. — Я думала, вы только завтра прилетите!       — По факту, уже завтра, — она сняла с себя малышку, не переставая улыбаться. Сильное чувство тепла и любви сжимало грудь: будто домой, в радужный лес, вернулась… или нет. Там сердце не вело себя так странно.       Только рядом с друзьями.       Ореола хотела было что-то сказать и осеклась, когда, осторожно ступая на три целые лапы, по мокрому полу прошёлся Глин. Все застыли. Цунами и Ореола задрали головы, чтобы разглядеть крепко сложённого бурого дракона, которого так давно не видели. Потом Цунами закричала, обхватив массивную грудь Глина, а радужная от всей души пожала ему в переднюю лапу.       — Три луны! — ахнула Ореола. — Ты что, дуб проглотил?       — Можно и так сказать, — рассмеялся Глин. — Нам, земляным, чтобы вырасти, нужно много есть и валяться в грязи. Как видите, и того, и другого у меня в достатке.       — Идём! — толкнул Цунами Звездокрыл. — Мы не думали, что вы пребудете так рано, поэтому ничего не приготовили заранее. Так что давай, ммм, займёмся ужином все вместе?       — Вместе? — скептически спросила Ореола и хитро оскалилась. — Ты отравиться хочешь?       — Нет, поэтому большую часть работы все равно сделает Глин, — хмыкнул ночной.       — Я не против. Люблю готовить! — ответил здоровяк. Цунами потерлась щекой о щеку Солнышко и ответила:       — В таком случае, лучше поторопиться, не то сожру кого-то из вас!       — Ты же недавно ела.       — И? Думаешь, одному Глину можно набивать свой бездонный желудок сразу после третьего обеда? — улыбнулась морская и последовала за огненно-золотым хвостом Солнышко.

***

      За окном пузырилось топкое болото. В густых папоротниковых зарослях, которые на большом расстоянии казались зеленым перистым морем, квакали лягушки. Осока покачивалась на ветру.       Молодой земляной протопал к барной стойке с охапкой фруктов под крылом и, пока он выбирал, какие пойдут на сок, а какие лучше нарезать, радужная снова нырнула в воспоминания. Прикосновение Цунами горело на лапе сладостным пламенем. Было тепло. Было хорошо. Ничто и никто, даже пристальный взгляд Звездокрыла, не могли омрачить настроения Ореолы. Они говорили на самые разные темы, спрашивали друг друга о минувших днях и погружались в прошлое: в дни детства и невероятных приключений.       — А потом я попросил у королевы Рубин разрешение переписать несколько древних записей, — со свойственной ему нудной интонацией говорил ночной. — Я думал, она-то мне не откажет. Думал, она, как Терн, будет разумной, но нет. Долго я в Небесном королевстве не пробыл. Меня выперли и пригрозили, что, если я притащусь к ним снова, Рубин лично шкуру спустит с меня и всего моего народа…       — Н-да, после манипуляций Провидца ночным жизнь не мила, — фыркнула Цунами и тотчас поправилась — Ореола выудила лапу из-под её когтей и смущенно прокашлялась. — То есть, я хотела сказать, в Радужном королевстве им лучше, чем если бы они нашли себе территорию вблизи других королевств. Репутация ночных испорчена и, боюсь, безвозвратно.       Глин обернулся, но лишь на мгновение, и переместился к шипящей на огне кастрюле.       — Забавная ситуация выходит, — заметила Солнышко. — Моя мать пытается оправдать ночных, говоря, что поступок одного не говорит за весь народ. А ведь именно песчаные развязали войну, но их никто ни в чем не обвиняет.       — Предполагаю, это потому что песчаная войну и остановила, — Звездокрыл весело боднул Солнышко в плечо, чем сильно её удивил. — Ну, если серьезно… хм… первое понятно. Терн была влюблена в ночного, а ты сама — гибрид двух племен. Племя ночных ей очень даже близко, точнее, конкретный дракон. А насчет второго… даже не знаю…       И тут Глин грохнулся на стул между ним и Цунами, так что маленькая чашка чая подпрыгнула и вылилась на черного дракончика. Ореола прыснула, протягивая ему салфетку, а земляной с ужасно довольным видом принялся уминать свое ароматно пахнущее творение.       — А может, в задницу эту политику? — встряла морская. — Нам ни за что не понять, почему народы Пиррии винят ночных больше, чем песчаных или кого бы то ни было еще, не понять, почему они так легко ввязались в эту мясорубку. Я даже больше скажу — мы никогда не узнаем, почему драконы не обвиняют конкретно Пламень, Ожог и Огонь или воришек, которые разорили королевскую сокровищницу. Ну и ладно. Мы — не все. Мы знаем правду и знаем, кто заварил кашу.       — Не все поголовно, а лишь четверо, — кивнул Глин. — Но я предпочитаю вообще никого не винить. Это… не имеет смысла. В живых осталась только Пламень, и я сильно сомневаюсь, что она ввязалась в войну из собственных соображений.       — Во-во, — поддакнула Солнышко. — Правильные вещи говоришь.       Стол, за который они сели, был украшен резьбой барокко. Коготь радужной блуждал по лабиринтам идеально вырезанный цветов. Он кружил в розах, уползал в тонкие стебли и вливался в устье кустарников айвы. Глин с удовольствием глядел на дело лап своих, жадно поглощая наваристый суп с жирными пятнами масла на поверхности.       — Эй, Глин, — слова наконец созрели. — А ты как? А то все молчишь и молчишь…       — Я? Нормально. Лапа все еще болит, Охр идет на поправку…       — С Охром что-то случилось? — ахнула Ореола.       — Да, его избили хулиганы. Не сильно. Он парень крепкий и может за себя постоять.       — Подозреваю, тем ублюдкам досталось больше, — улыбнулась Цунами. — Я мало знаю Охра, но уже ненавижу тех, кто это сделал.       — Ты только их не ищи, — попросила Солнышко.       — Не хватало нам оттирать кишки с мостовой, — ухмыльнулась Ореола и тоже принялась за еду.       Глин хихикнул. Беззаботно, по-детски, как при жизни в пещерах. Он выглядел как взрослый земляной, говорил таким басом, от которого создавалось ощущение, что у него в горле вместо голосовых связок барабаны. Он был в том состоянии души, когда взрослое тело смотрит на мир глазами ребенка — на мир политики, мир отношений, мир войн.

***

      Ближе к утру Ореола вдруг вспомнила, как сидели пятеро юных драконов и, впервые попробовав вино, разговаривали. Ореола поставила свежеиспеченный пирог на стол, сняла перчатки с лап и застыла, смотря на ровные мучные борозды, из которых сладко пахло начинкой из питайя. Она вспомнила земляничный дух, голос Солнышко и сыплющиеся с её языка веселые шутки. Тепло, как в тот вечер, приятно растеклось в груди.       «Правда или действие, Звездокрыл?».       «Действие».       «Встань на голову!».       «Ну Солнышко!..».       Глин методично водил ножичком по безжизненному куску дерева. Тихий лязг, будто от рвущейся проволоки, убаюкивал Ореолу. Она задумчиво подула на пирог, села напротив Глина и, испив глоточек горячего шоколада, замурлыкала. Дракончик поднял на неё глаза и надул щеки от удовольствия.       — У меня тут заколдованный кувшин завалялся, — сказал он. — Так что да, это вкус чистой дракомантии.       — Даже не буду спрашивать, кто это сделал, — улыбнулась Ореола, прикладываясь к кружке. — Ему точно влетело от начальства. Дракоманты до определенного момента рождались в Ледяном королевстве и, если не ошибаюсь, могли использовать свой дар лишь один раз.       — Они придумали свод строгих правил, которые сами же и нарушали, — пожал плечами Глин.       Они разрезали пирог, подгоревшая белая начинка обильно вытекла на тарелки. Сахарная пудра, которой Глин щедро посыпал румяные бортики, липла к носу. Дом наполнился молочно-коричными ароматами теплого напитка и фруктов. Под лапами стонали половицы, будто по ним ходил кто-то невидимый — не званный гость, которому хотелось почувствовать капельку домашнего уюта.       За окном медленно светлело. В сумраке, жутком и загадочно-притягательном, летали мелкие светящиеся точки и переговаривались цикады. Осока покачивалась на ветру, таяла фиалка и пестрела огненными плодами морошка. Ореола сделала второй укус, пожевала. В сердце развели рождественский камин.       — Может, пойдешь спать? — предложил Глин. — Скоро утро, а тебе еще возвращаться домой.       «Я уже дома», — чуть не сорвалось с языка.       — Цунами, Звездокрыл и Солнышко дрыхнут без задних ног, — упорствовал земляной.       — Сна ни в одном глазу, — не отрываясь от творящихся на улице чудес, ответила дракониха. Постепенно ночь окрасилась ярко-красным, точно ягоды тиса, рассветом. Примерзшие к небу капли росы стали таять. Скоро запоют петухи, подумала Ореола, и умиротворение расцвело на чешуе бежевыми мазками. Она снова укусила пирог, запила тягучим шоколадом и с наслаждением вдохнула этот неповторимый, ни на что не похожий воздух. — Лучше ты иди. А я еще посмотрю.       Глин скользнул крылом по её крылу, смиряясь и прощаясь, и скрылся в сиреневой тьме.       Скоро они вернутся к обыденности: ночью драконы спят, утром бодрствуют, в течении всего дня делают что-нибудь полезное для своих племен. Скоро они забудут, что при встрече обсуждали отношения королевств и их правителей, поддерживали тех, кого стоит презирать, и осуждали «невиновных». Ореола постаралась хорошенько запомнить этот миг, после чего, незаметно для себя, провалилась в поверхностный сон. Она все еще слышала цикад и чувствовала расползающиеся по лицу солнечные лучи. Она растворялась в звуках, в свете, в фантазиях.       Но легкий, невесомый, как ветер поцелуй вернул Ореолу в дом на болоте. Дракониха раскрыла тяжелые веки и сжалась — влажная прохлада бродила по комнате. Кто-то, наверное, открыл окно. Нечто нежное, как цветочные лепестки, коснулось её лба, и тело затрепетало, скрутив живот и выжимая сердце из груди. Она уставилась в глубину родных глаз. Воздух абрикосовой косточкой застрял в горле.       — Доброе утро, Ваше Величество, — от вида улыбки на сапфировом лице Цунами захотелось расплакаться, столько в ней было незаслуженной теплоты. Она стояла за её спиной и нависала внимательной тенью. — Мы с Глином начали готовить завтрак. Присоединяйся.       — Только не говори, что моллюски, — сказала Ореола. — Не говори, что моллюски.       — Угадала, — издевательским тоном произнесла Цунами. Она отняла теплые лапы от драконихи и собралась уйти, но тут, повинуясь внезапному порыву, Ореола схватила её за запястье и притянула обратно.       Задрала голову, чтобы лучше видеть Цунами — белые полоски на чешуе, рану на шее, вожделенно дрожащие жабры и пылающие сотнями оттенками зеленого очи. Нет, это была не абрикосовая косточка, а обитые шипами виноградные лозы. Они рвали тело изнутри и сводили приятной судорогой. Ореола забыла о дыхании, не имея сил оторваться от разглядывания её красивых очертаний.       Морская застыла, не то ошарашенная, не то заинтригованная. Сделай это, сказала себе Ореола, и подтянувшись, поцеловала Цунами.       Губы со вкусом моря коснулись её рта — желанные, мягкие, даже ласковые. Это была та вспышка, которая ждала, чтобы взорваться, и теперь Ореола чувствовала освобождение после мучительно-долгого ожидания. Словно подведена черта между «до» и «после». Обычный поцелуй. Поцелуй Цунами.       Цунами напряглась и, даже не дотрагиваясь до неё, Ореола это почувствовала и испугалась, что сейчас морская оторвет её от себя, как глупого котенка. Ведь Ореола такая противная и неблагодарная. Все это — ухаживания морской принцессы, легкие, словно мотыльковое крылышко, поцелуи в щеку, несерьезны.       Как можно быть такой глупой? Как можно верить обману?       Сердце Ореолы в ужасе остановилось… Но тут мышцы морской расслабились, а губы ответили на поцелуй едва уловимым движением. Чувство, от которого Ореола долгое время открещивалась, затопило разум вместе со слабым вдохом, пахнущим солеными волнами.       Зубы и когти!       — Я люблю тебя, — прошептала с придыханием Цунами, тёмная фигура в белом сиянии.       — Я тоже тебя люблю, — был ответ. Она провела кончиком когтя по пылающей от смущения щеке драконихи и зажмурилась, сдерживая слезы. Горький всхлип разразился в этой дурманящей, вязкой тишине.       — Это же правда, да?..       Ореола потерлась лбом о её подбородок и постаралась улыбнуться.       — Да.

***

      Дракониха отворила дверь и впустила в чистую, заполненную доверху древесиной комнату немного света. Здесь стояло круглое заколоченное окошко, кресло и много верстаков, забитых опилками и спрятанными в них инструментами. Солнышко тихо ахнула. Ей не приходилось бывать в мастерских резчиков по дереву. Полки ломились от деревянных изделий всех форм и размеров, под ногами иногда хрустели кусочки древесины, а глаза щипало от крошки, витавшей в воздухе.       — Я, вообще-то, рассказывал Беде, как готовить мазь от ушибов, — говорил Глин из кухни. — Но придется еще работать и работать… хотя есть прогресс! Она научилась немного управлять своим даром и смогла целых две секунды подержать марлевую повязку, прежде чем та вспыхнула. А еще…       Солнышко обернулась. Она пальцами побарабанила по краешку стола, и слабое возбуждение заклокотало в груди. Она наткнулась на фигурку дракона, чей таз все еще покоился в куске светлого дерева. Короткая морда, маленький рог на носу и идущий вдоль шеи гребень выдавали в нем песчаного. Потом Солнышко посмотрела на сотни изделий, которые пылились на полках, и её сердце пропустило удар. Среди них она увидела и вырезанную на постаменте деревянную голову с шутовским колпаком и разукрашенной черно-белой мордой, фигурку недовольного иссиня-черного волка с золотыми татуировками по всему телу, трехглазого ворона, сценку из легендарной поэмы о начале войны — как три принцессы обнаружили тело матери и стали спорить, кто займет трон… И дракончиков, которые положили конец той войне. Их было пока четверо, но вот-вот должен был присоединиться пятый. Его Солнышко прижимала к груди.       — Ох! — Глин показался в дверном проеме с двумя мисками в лапах. — Я хотел тебе попозже показать…       — Прости, — Солнышко поставила свою статуэтку и погладила Глина под челюстью. — Я просто удивилась… и… очень рада за тебя.       Её улыбка была искренней, и Глин точно заметил, потому что улыбнулся в ответ, едва не плача.       — У тебя хорошо получается, — продолжила Солнышко. — Рисунок на двери и те фигурки…       — Ты видела, я вырезал на одном из столов драконью морду? — смущенно спросил он.       — Да, — дракониха похлопала его крылом по щеке. — Очень похоже на Беду. Надеюсь, она заметила и оценила.       — Она ни разу сюда не захаживала, — заметил Звездокрыл, который как раз вернулся с утренней прогулки. Его колотила дрожь, а на черной чешуи поблескивали капли грязной воды. — Ууу, ну и холод!       — А ты откуда знаешь?       — Я бывал здесь почти каждый день и ни разу не встречал Беду. А если бы и встречал… что ж, предполагаю, дома бы вообще не было.       — Ты прав, — кивнул Глин. — Мы с Бедой встречаемся в миле от города, на болотистой полянке с редкими деревцами. Я подумал, это идеальное место, чтобы провести время вместе. Беде очень нужно общение, — сразу пояснил он, увидев, как хитро блеснули глаза Солнышко. — Она одинокая. Королева Рубин не пускает её домой, а в других королевствах ей не дадут приюта по той простой причине, что все знают о паладине Пурпур.       — О, — смущенно потупился Звездокрыл. — Это было ожидаемо, конечно…       Сердце маленькой песчаной жалостливо дрогнуло, стоило только представить, как ненужная даже родному племени меднокрылая изгнанница в одиночку рассекает прохладные облака. Сразу, подумав о Беде, Солнышко вспомнила её мать, Кретчет. Светлое настроение, которое может быть после приятного сна, сменилось ледяной тенью грусти. Кретчет оставила Беду во дворце чокнутой королевы Пурпур и убила её брата-близнеца, хотя могла бы, несмотря ни на что, выкрасть детей и обосноваться в Когтях Мира. Она не была бы такой черствой и жестокой, быть может, она даже полюбила бы отданных на её попечение драконят судьбы, как их полюбил Ласт и, возможно, Бархан.       Солнышко попробовала отогнать навязчивые воспоминания и не смогла. Они затопили её сознание, точно прилив — берег.       «Беспомощная коротышка, ни к чему не пригодная», — вот как Кретчет отзывалась о ней…       Наверное, будь судьба благосклонней, она стала намного добрее. С Бедой и безымянным мальчиком под боком.       — Эй, — черная, как безлунная ночь, чешуя Звездокрыла расплывчатым пятном прижалась к ней. — Ну что ты приуныла?       Глин заботливо протянул ей миску с кашей.       — Да так, — Солнышко пожала плечами. — Подумала, какими бы другими были Беда и Кретчет. Как думаете, если бы мы знали Беду с рождения, то любили бы её… то есть, — Глин вопросительно изогнул бровь, и она, вздохнув, выложила всю правду. — Мы все еще не доверяем ей. Да, ты видишь в ней друга, и я пытаюсь видеть также. Думаю, Цунами тоже, хотя все здесь прекрасно знают её отношение к Беде. И вот я подумала, а, будь мы знакомы с рождения, что бы поменялось?       — У нас было бы на одного или на двух драконов в компании больше, — рассмеялся Звездокрыл. — И все какие-то… специфичные.       Солнышко представила это: Беду, поджигающую любимые свитки Звездокрыла, бесхвостую развеселую себя, дрыхнущую на безымянном брате Беды, родившемся без капельки огня, плюющуюся ядом Ореолу, высокомерную принцессу-Цунами, которая, увешенная украшениями, пытается сдвинуть обожравшегося коровами Глина, Звездокрыла, который таскает воду из подземной реки и пытается погасить неожиданный пожар. Настолько абсурдная сцена идеально ложилась на сатирическую карикатуру в какой-нибудь комедии. Она рассмеялась, уткнувшись Глину в плечо и чувствуя, как Звездокрыл дрожит от сдерживаемого хохота — наверное, представил нечто подобное.       — Вместе мы были бы еще более грозной силой, чем сейчас, — подумал Глин и тоже рассмеялся. — Зубы и когти, лучше не представлять!       — Что не представлять? — подобно голубо-алмазному вихрю влетела в комнату морская и, счастливо прыгая в клубах пыли и опилок, спросила: — Что происходит? Почему вы так ржете?       — Представили тебя радужной, — гикала Солнышко, давясь хохотом, и еще пуще рассмеялась, когда Цунами изменилась в лице и грозно прошипела:       — Меня? Как Ореолу? Какой вздор! Фу! Кошмар!       — Кажется, пару часов назад вы держались за лапки и едва ли не пожирали друг друга взглядом, — боднул её носом Глин.       — Ну, может, немножко было, — глаза цвета океанских вод замерцали, и Солнышко, на мгновение перестав кататься по полу, заметила этом расплывчатом мечтательном взгляде нежность, острую, подобно когтям. А потом Цунами дернула головой — разгоняла розовый туман, — и спросила с веселым оскалом: — А можно к вам присоединиться? Звездокрыл, как ты смотришь на то, чтобы на мгновение стать ледяным?       — Чисто гипотетически, быть ледяным не плохо. Они сильные и выносливые при завидном обжорстве, — серьезно рассудил ночной дракончик. — Белые медведи, моржи, тюлени, сплошные калории, но ловкие, как те же радужные. Они не испытывают холода. Способны сливаться со снегом, что делает их не только отличными охотниками, но и прекрасными воинами, если бой проходит на их территории. К тому же, ледяное дыхание чертовски полезно в…       — Его понесло, — буркнул Глин.       — Предлагаю бежать, — шепнула Цунами.       — А мне вот интересно, — ответила маленькая песчаная, возмущенная тем, что друзья никогда не слушали лекции Звездокрыла, а ведь они были очень познавательными. Не будь с ними Звездокрыла, решила Солнышко, они бы дня не прожили на поверхности: кто за кого воюет, кто кому дочь, это осталось бы тайной, так нужной в мире, объятым кровавым пламенем. Где находится море? Кто такие дракоманты? Каких зверей лучше не есть? Что это за змеи, способные прогрызть самую твердую чешую? Никто не знал бы. И сбился с пути, умер, остался в дураках.       Она задумчиво вылизала миску, и когда Звездокрыл закончил, серьезно кивнула.       — Из тебя бы вышел прекрасный ледяной, — сказала Солнышко. — Кажется, ты знаешь о них больше, чем они сами.       — Вот уж не поспоришь, — примирительно добавила Цунами и коснулась хвостом спины Звездокрыла — молчаливо извинилась за пренебрежение. Ночной вздрогнула, поднял глаза на подругу. И смотрел он достаточно долго, чтобы спросить: — Ты чего? Не пялься так, пугаешь!       — Извини, — улыбка расплылась на его лице. — Просто подумал… а, не важно. Где Ореола?       — Спит, свернувшись комочком, — хихикнула морская. — Небось, переняла образ жизни своего ленивца.       Погруженная в дневной сон, маленькая радужная взаправду свернулась милым зелено-оранжевым клубком с редкими вкраплениями голубого на шее. Когда они вошли на кухню, Солнышко с трудом сдержала восхищенный писк — ей сразу захотелось прижаться к Ореоле пышущей теплом золотой чешуей и обнять, будто своего драконенка. Она лежала на столе и ничего не замечала. Ни нависших над ней друзей, ни яростных лучей, которые стеклянная призма разрезала еще на более мелкие светлые нити, опутавшие цветастую чешую.       — Вы можете улететь, а я потом провожу Ореолу, — предложил Глин, не отрываясь смотря на подругу. — До Радужного королевства лететь недалеко.       — Или она проснется уже дома, — сказала Цунами самоуверенно. — Не беспокойся, я её донесу! Она же такая крохотная и худенькая!..       Зведокрыл и Солнышко переглянулись.       — …а еще похожа на крысу. Наглую, маленькую крыску, — добавила она, растерянно потирая шею. — Вчера Ореола назвала меня жирной и блохастой, представляете? Вот, думаю, может, скинуть её в небе…       — Ужасная мысль! — воскликнул Звездокрыл.       — Давайте соберем огромную корзинку и понесем её все вместе, — вырвалось из Солнышко. — Мне нужна большая корзинка.       Цунами улыбнулась и, что уже не удивило всех собравшихся, подошла к Ореоле и пригладила её взъерошенный пурпурный капюшон за ушами. Дракониха издала громкий, совсем не милый храп.       — Она очень быстро засыпает, заметили? Не успеешь сказать «Доброе утро!», как Ори снова спит.       — Совсем недавно она сказала: «Сна ни в одном глазу», — Глин приобнял Цунами широким коричневым крылом. Оба томно вздохнули. — Эта радужная странная даже для других радужных.       — Она необыкновенна, — слова, от которых вздрогнуло сердце, донеслись до Солнышко невнятным шепотом. Но она услышала и испытала ни с чем не сравнимую радость. Радость за тех, кого любишь, когда они находят свое счастье. И маленькую, добрую зависть. Наверное, поняла Солнышко, каждому хочется услышать такие слова.

***

      Игравшие на чешуе блики пробежали по глазам, и Ореола заворочалась, лишь бы не просыпаться. Кто-то хихикнул. Еще кто-то легонько толкнул в ребро. Знакомый запах коснулся носа.       — Некоторые во всю работают, а ты спишь, — послышался веселый голос Цунами. — Ну что за несправедливость?       — А твоя работа — меня будить? — фыркнула Ореола, но глаза не открыла. — Или, может, ты такая же бездельница, как и я?       — Ты такая грубая, аж сердце болит, — теперь она говорила нарочито грустно. — Вот уйду от тебя… к какому-нибудь красавцу-морскому…       Радужная с готовностью разлепила тяжелые веки. Робко просачивавшееся сквозь свинцовые облака солнце грело спинку. Сама Цунами лежала в считанных миллиметрах от её носа, на дырявом тенистом островке под густой тропической кроной. Морская улыбалась, с любовью вглядываясь в черты недовольно сморщенной морды, и Ореола ощутила порыв немедленно броситься прочь. Вопросы хлынули в её сознание: «Где я?», «Почему мы не у Глина?» и прочее. И Цунами заговорила, видимо, увидев удивление Ореолы:       — Глин нас проводил еще в полдень. До этого мы пытались сплести для тебя огромную корзинку, пока не поняли, что зря изводим древесину. Перед тем, как улететь, я пообещала заглянуть к нему через пару дней, завести морепродуктов.       Усиленно думая, радужная осознала себя ужасно тупой.       — А как ты меня дотащила?       — За хвост, — и, увидев с каким ужасом Ореола выпучила глаза, добавила: — На самом деле я какое-то время держалась рядом со Звездокрылом и Солнышком, а потом, отделившись, я взвесила тебя себе на спину. И вот мы здесь — в твоих дождевых лесах. Я наведывалась в деревню, но там все спят.       — А Потрошитель?       Морская скорчила ревнивую гримасу:       — Тоже! В обнимку с твоим братом.       Улыбка разлиновала щеки, и Ореола стала похожей на фламинго. Ей понравилось, как набычилась Цунами, и что друзья несли её ленивое спящее тело, хотя могли бы оставить. С другой стороны, сердце жгло от осознания, что она не попрощалась с ними. Ладно, это же не конец. Ореола выкроит время и навестит Звездокрыла, Солнышко и Глина, вместе или каждого отдельно.       Пышная листва шумела над их головами, раздуваемая чуть прохладным ветром. В этом хоре бесцветных голосов драконе слышался призыв: «Просто лежи здесь и не вставай». Под животом мягкая трава, рядом, увешенное сладко пахнущими плодами, клонится персиковое дерево, которое серебрилось, точно покрытое инеем, а под его тенью распласталась самая лучшая дракониха на свете. Куда, зачем спешить? Можно еще немного полежать, подышать спокойно, зная, что никто не ждет от тебя сиюминутного решения всех вопросов.       Ореола перевернулась, подставив грудь палящим летним лучам. Цунами присоединилась к ней — топаз, переливающийся всеми оттенками голубого, — жадно втянула в себя свежий лесной воздух. Издалека доносились птичий галдеж и рычание ягуара. Маленький ало-рыжий персик прокатился рядом с ними, стукнулся о крыло Ореолы и замер. Она взяла его в когти и, прокусив мягкую бархатистую кожу, стала есть. Сок стекал по клыкам, пачкая подбородок и шею.       — А мне? — умоляюще посмотрела на радужную дракониху Цунами. Сначала Ореола хотела сказать, что она и сама может сорвать себе самых сочных, но не стала. Встала, выплюнула косточку и полезла на дерево, ловкая, как обезьяна. — Только давай побольше!       Первым персиком она попала Цунами в лоб, вторым — в плечо. Потом начался персиковый дождь. Ореола с сожалением посмотрела на небо и с ловкостью, достойной белки, слезла со ствола высокого дерева — качнулась на длинном хвосте, обвившем ветку, зацепилась за мясистую лиану и покатилась, взрыхляя усеянную бороздами кору заточенными когтями.       Морская потирала ушиб и с жадностью уминала свалившиеся на неё угощения. Ореола смотрела на её перемазанный мякотью рот и сдерживала смех.       — Лучше рыбы, — произнесла Цунами. — Однозначно лучше рыбы.       — Не такая уж она и плохая, — вступилась Ореола и наконец рассмеялась.       — Ты точно моя Ореола? А ну-ка назови самого блохастого ленивца по имени! — радужная, зло скрипнув зубами, мгновенно покрылась багровыми пятнами ярости. — Да, это ты.       Закат подступил незаметно: первые его лучи очертили землю плотными, как ткань, тенями, когда, объевшись персиками, драконихи снова задремали на границе яви и забыли о ждущей их возвращения серой реальности.       Наконец Ореола встала с земли, и Цунами схватила пустоту. Было больно осознавать, что еще несколько минут — и они разлетятся, как брызги волн. Морская потянулась за ней, хотя, в отличии от Ореолы, торопиться ей было некуда. Она просто прильнула к шее возлюбленной, расцветшей, как невиданное растение, мириадами оттенков всех цветов, от капелек черного до огненных и золотых. Тревожащий запах заглушил прочие органы чувств, и несколько прекрасных секунд Цунами казалось, что мир состоит лишь из этого.       Ореола положила голову на плечо драконихи и радостно вздохнула.       — Вроде хорошо время провели, — сказала она. — Как считаешь?       Цунами вспомнила сегодняшнее утро и улыбнулась.       — Лучше не бывало.       А потом, обвив её длинный цепкий хвост, блестящий перламутром в наступающей ночи, со своим, пододвинула Ореолу поближе и поцеловала. Она чувствовала когти, уткнувшиеся в грудь, но оттолкнуть Цунами королева даже не пыталась. Было в её быстром движении лапы, скользнувшей по щеке, что-то необъяснимо прекрасное и влекущее, будто Ореола хотела большего и боялась об этом сказать. Цунами разорвала поцелуй и хмыкнула. Радужная не открывала глаз. Она еще какое-то время стояла, пробуя воздух на вкус, и наконец спросила:       — Завтра встретимся?       — Постараюсь.       Сердце затрепетало при мысли, что завтра она снова поцелует Ореолу: под шелестящей розовой листвой, в окружении запахов палевых растений, в воздухе, разрезая облака сильными взмахами, или плавая в прохладной океанской воде.       Цунами думала о своей радужной королеве, которая, щелкнув её на прощание по носу, растаяла в умирающем закате. После наступил чернильный мрак, и мысли непроизвольно влетели в вечные, редко себя проявляющие осколки души, где селилась любовь совсем иного рода — любовь к своей родине. Любовь, которая переполняет дракона от кончиков когтей до рогов, когда с языка слетает слово «Пиррия». Ни «Морское королевство», ни «Песчаное», никакое другое. Пиррия. Только Пиррия.       Пиррия лежала у их лап. Она ждала, когда драконы распахнут огненные крылья души и, взмыв выше искристых звезд, отправятся навстречу неизвестности бесконечных секретов. Возбуждение закололо грудь. Цунами потребовались все силы не упасть, блаженно зарывшись в сочную траву. Глин, Звездокрыл, Солнышко, Ореола… без них картина мира была бы не полной, а карты — пусты.       Она широко улыбнулась. В этот момент луны выступили из-за деревьев, затопив поляну потоками легкого холода и серебра. Цунами сощурила глаза и подумала, что ни одна ночь не была так светла и не несла с собой столько счастья.