Tony Montana

Чимина трясет. Чимина так сильно трясет, что плотный ужин вместе с соджу вот-вот попросится наружу. Глупое сердце то бешено колотится в грудной клетке, ударяясь о ребра, то замирает, предательски поднывая от боли и бесконечной жалости к себе же. Чимин держится из последних сил, старается не поднимать жадный взгляд на сидящего напротив. Ему и без того хватает на сегодня нервных потрясений. Трехчасовая репетиция обошлась ему недешево. Несколько седых прядей в выбеленной шевелюре (только благодаря этому они и не видны) и локальный сердечный приступ в пределах чиминова и без того истощенного до предела организма. Так еще этот чертов ужин, будь он трижды проклят! Вот кто, спрашивается, просил суперзаботливого Сокджина припереться сюда с видом мамочки и кучей судочков? В итоге желудок сводит судорогой, а желание вылететь из тесной гримерки прямиком в уборную, расположенную аккурат напротив, становится почти болезненно необходимым. Однако Чимин упрямо терпит, молчит, сжимает зубы, пока те не начинают жалобно скрипеть, и тычется в новостную ленту в жалкой попытке отвлечься. Пыхтение с противоположной стороны маленького столика слышится отчетливей, кряхтение отвлекает, а хруст кимчи мешает сосредоточиться. Вид с аппетитом жующего Юнги давно уже стал личным кинком для Чимина. Да и вообще все, что связано с ворчливым хёном, приводит тело в состояние боевой готовности в прямом смысле этого слова. И с состоянием этим бороться практически невозможно. Хочется плюнуть на все и броситься в омут с головой. В тот самый омут, который грозит обернуться последним чиминовым пристанищем, его погибелью, его личным адом. Потому что Пак вполне отчетливо осознает последствия, которые неминуемо настигнут его, стоит бросить лишь малый намек на его истинное отношение к Мин Юнги. Да и на взаимность Чимин не рассчитывает, зная, какой Юнги ходок по девочкам. Наблюдает молча со стороны за любовными игрищами милахи Шуги, в которого неизменно превращается ворчливый рэпер в присутствии представительниц противоположного пола. И умудряется же, гад, умело обойти запреты на близкие отношения, оприходовав добрую половину участниц женских групп конкурирующих агентств. И это несмотря на жёсткую изоляцию последних. Находит пути. А Чимину только и остается, что жадно облизываться на призывные улыбки, направленные не на него, да на масленые взгляды, подаренные другим. Это напоминает вечный бег по кругу, чертов фильм на повторе, от которого не можешь оторваться. Он треплет нервы, заставляет выть и реветь до боли в глазах, до хрипоты в горле. Но ты снова и снова включаешь его, чтобы испытать эти ощущения. Пытка, которой сам же и подвергаешь себя, потому что без этого уже не можешь. Как без дозы добротной наркоты, без вливания качественного алкоголя. — Идем, — выдыхает Юнги, поднимая свой костлявый зад с дивана. — Еще пару раз прогоним. — Еще пару раз? — Чимин вскакивает с места как ужаленный. — Еще пару раз? Ты из меня за сегодня уже все соки выжал! — кричит возмущенно, срываясь на визг. И даже не то, что он чертовски устал, привело его в бешенство, а то, с каким видом Юнги произнес это «пару раз». Как будто Чимин — его пожизненный раб. Шуга даже не подумал поинтересоваться, устал ли Пак, охрип ли, пока зачитывал его гребаный рэп, в состоянии ли он поднять руку или ногу. Нет, Юнги это не волнует. Для него самое главное — чертов «Тони Монтана», будь он четырежды проклят. — Знаешь что, хён? — Даже в такой ситуации Чимин не забывает о правилах, хотя ему очень хочется назвать Юнги иначе, козлом, например. — А не пошел бы ты в зад вместе со своим драгоценным треком. Чимин почти бежит к двери, спотыкаясь о валяющийся свой же рюкзак, и чуть не наворачивается прямо тут. Отталкивает успевшего подхватить его истощенное тело хёна и хватается за ручку. — Куда это ты собрался, интересно знать? — не отступает Юн, разворачивая младшего и припечатывая его спиной к двери, но внезапно отшатывается, словно ему неожиданно дали под дых. — Собрался свалить отсюда на хер, — шипит Чимин. — Потому что мне надоело! Задолбало, что ты видишь во мне робота, которому не нужен ни отдых, ни хотя бы слова поддержки. Задолбало, что ты относишься ко мне, как к какому-то отбросу, и ждешь, что я в ногах у тебя буду валяться и сыпать благодарственные речи только за то, что Его Величество Шуга снизошел до моей скромной персоны и позволил прикоснуться к прекрасному. Да и ты меня задолбал, если честно. Последние слова Чимин практически выплевывает в перекошенное от недоумения и возмущения лицо Юнги. Тот даже не находит что ответить. Просто позволяет младшему выскользнуть из гримерки и молча пялится ему в спину, пока та не скрывается в лифте. И все это время, как и по дороге домой, Юнги так и не может понять, что вдруг случилось с их чудесным приветливым ЧимЧимом, их пушистым мишкой, который вечно лыбится так, что у смотрящего на него скулы сводит от концентрации милоты на квадратный сантиметр тела. Возвращается домой Чимин далеко за полночь. Едва попадает ключом в замочную скважину и приземляется на задницу, пытаясь снять плотно зашнурованные кеды не развязывая. У Тэхёна всегда получается, а вот Чимину никак не удается. Он шипит, потирая ушибленную гордость, заключенную сегодня в пятой точке, и раздраженно дергает за кончик ярко-лимонного шнурка. Шлепая босыми ногами по полу, направляется к лестнице, намереваясь подняться в свою комнату, роняет на ходу стул, спотыкаясь о него в темноте, сыплет ругательствами, но упорно двигается дальше. Голова с каждой секундой тяжелеет, а выпитый виски, которым Чимин полировал потребленный ранее соджу, покачивается в желудке, поднимаясь волнами тошноты. Пак останавливается у подножья лестницы и чертыхается. Восемь ступеней, поворот и еще семь. Ровно десять шагов до комнаты, и тело упадет в объятия любимой кровати. Путь совсем небольшой, однако пьяному вдрызг Чимину он кажется непреодолимым. Пак заносит ногу и делает шаг. Еще один. Хватается рукой за поручень, чтобы удержаться, потому что голова идет кругом, а перед глазами все плывет. Ступени, стоящий на самом верху фикус в огромном бежевом горшке, лицо Юнги со сведенными к переносице бровями. Стоп! Чимин одергивает себя и жмурится. Открывает глаза, надеясь, что увидит только лестницу и ненавистный фикус, о широкие листья которого он цепляется каждый раз, когда поднимается или спускается по лестнице. Но нет, лицо хёна все еще маячит перед глазами. — Явился? — шипит Юнги, подхватывая тонсена под руку и пытаясь затащить пьяное тело наверх. Но внезапно это самое тело начинает отчаянно сопротивляться, вырываясь и злобно шипя. — Да успокойся ты, — одергивает младшего Юнги и сильнее сжимает предплечье. — Перебудишь всех. — Не трогай меня, — бросает злобно Пак и все же выдергивает руку из цепкой хватки. — Угомонись уже. — Юнги, не задумываясь, отвешивает подзатыльник и подныривает под руку Чимина, крепко обхватывая того за талию. Младший внезапно затихает и позволяет довести себя до комнаты, затолкать внутрь и даже стянуть куртку. Но едва руки Юна цепляют край футболки, дабы снять ее, Чимин снова отчаянно сопротивляется, брыкаясь и взвизгивая. — Да что происходит?! — не выдерживает Юнги, резко отпуская Чима, и отступает на шаг назад. Тело Пака не справляется с силой земного притяжения и опускается на пол, стукаясь затылком. — Твою ж мать, — злобно тянет Юн, наклоняясь и подхватывая Чимина под мышки. — Поднимайся уже, алкаш недоделанный. То ли Юн слишком резко дернул Пака на себя, то ли желудок младшего все же утомился от чрезмерного количества алкоголя, плескавшегося в нем, но внезапно Чимин громко икает и цедит сквозь зубы: — Мне плохо, — еще один ик вырывается из его горла, — меня сейчас… — Только не тут! — пронзительно шипит Юнги, собирает все свои силы, пусть и кажется, что их не очень-то и много в костлявом тощем тельце, подхватывает с пола младшего и несется по направлению к ванной со своей ношей, которая в эту минуту ощущается не тяжелее подушки, набитой перьями. Юн едва успевает подвести Чимина к унитазу, как тот падает на колени и тело его извергает все то, чем его напичкали, включая заботливо приготовленный Сокджином ужин. — О боже, — устало шепчет Юнги, срывает с крючка махровое полотенце и смачивает его под напором холодной воды, после чего заботливо прикладывает ткань к шее жалобно всхлипывающего Чимина. Так проходит минут десять, в течение которых Пака еще два раза тщательно выворачивает наизнанку, а Юнги все так же кружит вокруг него, то прикладывая мокрое полотенце к шее и пылающим щекам, то подавая стакан с холодной водой, то заботливо убирая со лба влажные прилипшие пряди. Наконец, Чимин падает на задницу и откидывается спиной на стену, устало прикрывая глаза. Вид у него сейчас не то что не особо привлекательный. Таким не девочек со сцены очаровывать, а непослушных детей пугать перед сном. Слишком бледное лицо и темно-фиолетовые синяки под глазами, пересохшие, потрескавшиеся губы и сиплое дыхание, рваными толчками вырывающееся из саднящей глотки. — Давай в душ, легче станет, — ворчит Юнги, наклоняясь, и тянет с младшего футболку. Тот покорно поднимает руки, позволяя себя раздеть. У него даже протестовать сил не осталось, не то что сопротивляться. Джинсы постигает та же участь — они летят в корзину с грязным бельем вместе с носками. Юн несильно толкает Чимина в спину, заставляя шагнуть в душевую кабину, и, к удивлению Пака, заходит следом, предварительно выдавив на зубную щетку пасту и протянув ее Чиму. Пока младший вяло елозит щеткой по зубам, распространяя по рту сильный ментоловый вкус, Юнги тщательно растирает бледную кожу жесткой губкой, пока та не становится ярко-розовой. Мин пыхтит, бурчит себе под нос что-то неразборчивое и не сразу замечает, что Чимин уже не просто терпит, а подставляется под его руки, покрытые пушистой ароматной пеной. Упершись ладонями в кафель, прогибает спину и едва не мурчит довольным котенком, смешно отплевываясь от стекающей на лицо воды. Юнги тяжело сглатывает, ловя себя на мысли, что происходящее не просто нравится ему. Каждое движение тугих мышц под светлой чиминовой кожей отдается болючим ударом в районе солнечного сплетения, и от этого становится трудно дышать. Он отбрасывает губку на пол, стирает с ладоней пену о собственные джинсы и пулей вылетает из душевой кабины, бросив напоследок: — Дальше сам, алкаш малолетний. Вот уже час Юнги мечется по своей студии зверем, загнанным в клетку. Он пытался работать, но без толку: в голове так сильно шумит, что ни текста не разобрать, ни музыки не услышать. А стоит замереть хоть на минуту, и все — картинки полуголого тонсена под струями воды лезут в сознание, словно ночные кошмары, без разрешения протягивая к нему свои костлявые лапы. Юнги вообще не понимает, что произошло. Видеть других участников в нижнем белье вполне естественное явление для них, особенно учитывая условия, в которых они вынуждены переодеваться во время концертов. Однако, видимо, тогда ему просто было не до созерцания тел мемберов. Да он никогда и не ловил себя на таком постыдном занятии. И тут вдруг откуда ни возьмись такая неловкость. Юнги насильно усаживает себя в кресло и цепляет наушники, все же решая поработать. Времени остается совсем немного, а трек все еще сырой. Палец нажимает кнопку на пульте, и в наушниках раздаются первые электронные ноты. Они дрожат, сменяют друг друга, сливаясь в напряженную мелодию, проникающую в самое нутро. Постепенно добавляются биты, приправленные хрипловатым, слегка шепелявым голосом, и Юнги морщится. Ему не нравятся третья и восьмая строчки. Надо бы переписать. Уверенным движением подтягивает к себе микрофон, глушит дорожку с уже записанным голосом и пишет по новой, после чего переслушивает несколько раз и вырезает необходимые куски, вставляя их вместо удаленных. Так незаметно пролетает еще час, в течение которого партия Юна почти полностью переписана, а пустые места во второй части трека заполнены записанным накануне голосом Чимина. Останется только свести все дорожки вместе и отрегулировать окончательный вариант. Но доделывать трек сегодня не хочется точно. Глаза начинает печь, будто в них насыпали песок, а головная боль, усилившись в разы, остро отдает в висках. Юнги решает, что продолжать работу в таком состоянии не следует, нехотя выползает из студии, запирая дверь на три оборота ключа, и почти на ощупь двигается по коридору к своей комнате, но ноги сами несут дальше. Он минует свою дверь, чтобы замереть у следующей. Почти прислоняется ухом к покрашенному в белый дереву и, затаив дыхание, прислушивается. Ни звука. Юн вообще не понимает, что делает здесь. В любую минуту может высунуться сонная мордаха кого-то из мемберов. И как тогда он будет объяснять, что делает глубокой ночью под дверью их рисового пирожка? Рассудок гонит Юнги прочь, но рука сама тянется к дверной ручке и, повернув ее, толкает дверь. В комнате тихо и темно. Войдя внутрь, Юн бесшумно прикрывает за собой дверь, отрезая пути к отступлению. Остается только вперед, туда, где, скрутившись калачиком, сопит Чимин. Шуга делает несколько шагов и останавливается возле самой кровати, смотрит сверху вниз на тонсена, водит затуманенным от разыгравшейся с новой силой головной боли взглядом по бледным щекам, приоткрытым розовым губам, покрытому испариной лбу и прилипшим к нему выбеленным прядям. А в голове набатом долбятся слова Чимина, брошенные в гневе несколькими часами ранее. И не столько слова, сколько то, каким тоном они были произнесены. Горечь, обида и даже, наверное, ненависть. Неужели он, Юнги, и правда относится к окружающим потребительски и смотрит на них с высоты собственного превосходства? Он никогда не обращал внимания на то, как разговаривает с мемберами или стаффом, но вынужден признать, что не церемонится ни с кем. Такой уж он по характеру: ворчливый, не склонный к сантиментам. Все, что представляет для Юнги ценность в этом мире, — даже не он сам, а его музыка. Тексты, где выпестовано и выстрадано каждое слово, мелодия, где у каждой ноты свое предназначение. И неважно, сколько бессонных ночей Юн потратил на создание каждого из своих треков, сколькими часами отдыха пожертвовал, чтобы они появились на свет. Важно, что они есть. А он — просто инструмент, благодаря которому мир слышит посыл. До сегодняшнего вечера Юнги ни разу не задумывался над этим. И только слова Чимина, брошенные ему в лицо как ворох полусгнивших осенних листьев, заставили его остановиться и поразмыслить о собственной жизни. Шуга опускается на корточки рядом с кроватью, протягивает руку и отодвигает со лба влажные пряди. Чимин смешно морщит нос и водит им из стороны в сторону, словно ежик. Юнги усмехается бессознательным действиям тонсена и ведет подушечкой пальца по переносице, задерживаясь на самом кончике носа на несколько секунд, скользит по щеке вниз, к подбородку, обводит его контур, отмечая, что кожа Чимина мягкая и гладкая. Почти такая же, как у Наён, с которой Юнги общается особенно тесно в последние несколько недель. От подобной мысли почему-то скручивает живот болезненным спазмом. Юнги отдергивает руку и, резко поднимаясь, выходит из комнаты, но к себе не идет. Вместо этого покидает дом, ловит по дороге такси и едет все к той же Наён. Пятнадцать минут на машине, по пожарной лестнице до третьего этажа, вторая дверь слева по коридору, и вот уже Юнги жадно шарит ладонями по девичьему телу, целует податливые губы, наматывает на кулак длинные шелковистые волосы и глотает хрипловатый стон. Теплое после сна тело извивается в его руках, податливо прогибается в спине, длинные ноги обхватывают талию, подаваясь навстречу желанию. Юн не медлит. Не тратит время на то, чтобы избавиться от одежды, просто расстегивает джинсы и чуть стаскивает их вместе с трусами. Девушка негромко смеется над нетерпеливыми действиями Юнги и шепчет: — Мы же только вчера виделись? Что с тобой, малыш? Мина передергивает от слащавого прозвища, но он ничего не произносит вслух. Опрокидывает девушку на спину, быстро натягивает презерватив и резко входит в разгоряченное тело. Рывок, еще один и еще. И вот Наён уже не до смеха. Она часто дышит, царапает ноготками кожу на спине, отчего Юнги злится и вбивается в девчонку остервенело, будто пытается наказать за наглость. Утыкается в изгиб тонкой шеи, вдыхая аромат женского тела, смешанный с изысканным парфюмом. Однако стоит ему прикрыть глаза, и под веками отпечатывается совсем иной образ. Не стройной темноволосой красотки, а тонсена с выбеленными растрепанными волосами, прижатого к стене в крохотной комнатке для отдыха. Юн замирает, приподнявшись на выпрямленных руках и нелепо моргает, глядя на Наён сверху вниз. Девушка мягко улыбается и пытается притянуть Юнги к себе, но желание вдруг пропадает, просто растворяется, как будто и не было его. Юн переворачивает девчонку и ставит на колени, входит, надавив ей на спину и заставив прогнуться, практически лечь грудью на сбившуюся простынь. Входит и сразу же ускоряется. Однако двигается скорее по инерции, чем по желанию. Возбуждение затерялось где-то между репетицией с Чимином и созерцанием его же в душе. Все тело будто пробивает электрический разряд при одном лишь воспоминании. Юнги плотно жмурится, вызывая в памяти вид разгневанного Чимина перед тем, как тот сбежал, оттолкнув. — Стой, Юнги, — тихо скулит Наён, с трудом поворачиваясь и утыкаясь ладонью в живот парня. — Погоди, — уже чуть громче, но безрезультатно. — Мне больно. Юн не реагирует. Перед глазами маячит картинка — Чимин в душевой. Капли, стекающие по светлой коже, россыпь родинок под левой лопаткой и чертово «Never mind» на ребрах. Юнги кончает, запрокинув голову назад и продолжая насаживать Наён на свой член, пока последние капли спермы не вытекают в презерватив. Выходит, стаскивает резинку, скручивает ее в узел и бросает в мусорку у кровати. — Господи, что на тебя нашло? — обиженно тянет Наён, поднимаясь и надевая шелковый халат. — Ты никогда не делал мне больно, а сегодня будто бы с цепи сорвался. Девчонка направляется в душ под безразличное: «Прости, трудный день», а когда возвращается, Юнги в комнате уже нет. Он исчез так же внезапно, как и появился. Всю следующую неделю участники не могут понять, что происходит с их очаровательной булкой Чимином. Мальчишка рычит, бросается на всех по поводу и без оного, огрызается на замечания старших, а Юнги и вовсе игнорирует настолько откровенно, что за столом во время завтрака бедному Шуге приходится по три раза просить его передать соль, а в итоге тянуться через всю столешницу самому. Тэхен и Чонгук, как самые смелые, пытаются выведать у Пака, в чем дело, но тот лишь отгавкивается и уходит от ответа. Старшие же наседают на Юнги, но он просто не знает, что им сказать на вопрос: «Какой птеродактиль покусал их ЧимЧима?» — Мы репетировали «Тони Монтана», а потом он вдруг послал меня. Еще и напился после, — растерянно отвечает Шуга и, более того, сам верит, что все именно так и было. А зудящее на задворках сознания воспоминание о сверкающем взгляде Чимина, наполненном вовсе не усталостью, а чем-то более сильным, живым, старательно отгоняет. Нет, он не будет думать о том странном пламени, охватившем его тело в ту ночь, не будет думать о нежелании заняться сексом с Наён, не будет думать о Чимине под струями воды. Не будет! Не будет! Не будет! Но почему-то снова и снова оказывается перед дверью комнаты тонсена посреди ночи, после того как уставший покидает студию, но не решается войти. Стоит какое-то время, прислонившись плечом к косяку и пялится на дверную ручку, боясь прикоснуться к ней, будто обожжется до дыр на коже. Пролетает еще неделя. Подготовка к концерту идет полным ходом, а «Тони Монтана» так и остается недоработанной. Менеджеры донимают расспросами об окончательном варианте номера, а Юнги нечего ответить, он даже заикнуться боится при Чимине, чувствуя, что тот пошлет далеко и надолго. На сцене людно, всюду шныряет стафф, заканчивая последние приготовления к саундчеку. Погода вовсе не способствует хорошему настроению, будто бы отзеркаливая внутреннее состояние Юнги. С самого утра не переставая льет дождь, небо плотно затянуто серыми тучами без малейшей надежды на просвет. — Парни, осторожно! — кричит кто-то из персонала, тщательно работая шваброй. — Сцена мокрая, скользко. Не убейтесь! Шуга подавляет отчаянное желание сделать наоборот — выпереться на сцену и убиться. Вот это была бы смерть! Про него так бы и сказали: сгорел на работе. Точнее, сломался. Но нет, с некоторых пор Юнги чувствует ответственность за свои действия. И нет, не потому что по контракту предусмотрены огромные неустойки. В первую очередь, Юн осознает свой долг перед компанией и остальными участниками. Ну и хочет еще немного пожить, чтобы успеть сделать то, что не дает спокойно спать по ночам уже которую неделю. Только вот решиться слишком сложно. Да Юнги и не уверен, что когда-нибудь осмелится. — Парни, давайте прогоним «Fire», — командует громкий голос, и участники выползают на сцену с микрофонами в руках. Это завтра они будут бодро скакать и орать до срыва голосов, а сегодня ими владеет лишь одно — желание закутаться в теплые куртки и отсидеться в каком-нибудь темном углу, чтобы никто не заметил. Ритмичная музыка наполняет пространство, а через несколько тактов к ней присоединяются сдержанные голоса. — Тэхён, Чимин, поработайте на центральную камеру, — раздается голос у парней в мониторах, и ребята послушно двигаются на центральный сектор сцены, устремляя внимание в объектив. — Юнги, ты проснешься сегодня или так и будешь изображать статую? Двигайся хоть немного! Кто-то из парней хихикнул прямо в микрофон, Юн недовольно фыркнул, остальные проигнорировали голос координатора, продолжив работать. — Так, готовимся к дэнс-брейку. Все в центральный сектор. Работаем, мальчики! — Ау! — кричит в микрофон Чимин, обозначив момент вступления в хореографию. Парни синхронно начинают двигаться, и только сам Чим, поскользнувшись на мокром полу, летит вниз, распластываясь звездочкой. Музыка смолкает, координатор, напротив, матерится так, что у парней в ушах звенит от его голоса. Мемберы толпятся вокруг Чимина, пытающегося подняться. Протягивают к нему руки. И Юнги с заботливым выражением лица и неприкрытой тревогой в глазах в первую очередь. Но Чимин отталкивает его и хватается за Тэхёна. Чонгук подтягивает Пака, обхватив сзади за талию, а когда понимает, что хён не может устоять на ногах, просто поднимает на руки и несет за кулисы, где стонущего Чимина перехватывают парни из стаффа. Он и раньше падал на сцене и не только, но сегодня грохается особенно удачно: острая боль пронзает спину от копчика и до шейных позвонков. Врач, регулярно дежурящий за кулисами, проводит быстрый осмотр, диагностирует ушиб и рекомендует сделать рентген. Саундчек продолжают без Чимина, которого увозит скорая. Как Юнги дорабатывает до конца, он не сможет сказать, даже если ему устроят допрос с пристрастием. Передвигается по сцене, зачитывает свои партии, но делает это на автомате, совершенно ничего не испытывая, кроме тревоги за Чимина. А как только переступает порог дома, почти бегом бросается к комнате Пака. Остальным остается лишь гадать, что происходит в их маленькой и некогда довольно дружной семье. — Можно войти? — не дожидаясь разрешения, Юнги просовывает голову внутрь, а не встретив однозначного сопротивления, входит сам и прикрывает за собой дверь. Чимин лежит на кровати в одних шортах и специальном корсете, который надевают на него всякий раз, когда он не слишком осторожно сталкивается с землей. В руке младшего телефон, от которого тот отлепляет удивленный взгляд и утыкается им в Юнги, нелепо переминающегося с ноги на ногу у самого порога комнаты, не решаясь пройти дальше. — Что сказали в больнице? — тихо интересуется Шуга, все же поборов охватившую его панику. — Сказали, что жить буду, — вновь переводя взгляд на телефон, отвечает Чимин, и голос его звучит не особо дружелюбно. — Я серьезно, — чуть громче и злее бросает Юнги, подходя совсем близко и глядя на тонсена сверху вниз. Хотя нет, он не просто смотрит. Он буквально пожирает его глазами. Мог бы — съел целиком, настолько аппетитно выглядит Чимин в этом чертовом корсете, под которым только гладкая кожа. И Юнги до безумия хочется провести по ней пальцами, всей ладонью, языком. И это пугает его до чертиков и сверкающих искр из глаз. — Можешь хоть раз нормально ответить? — рычит он, выплескивая свою злость на ничего не понимающего Пака, вскинувшего на него недоуменный взгляд. — Если так переживаешь за своего «Тони Монтану», то успокойся, — в тон хёну отвечает Чимин. — Зачитаю, никуда не денусь. — При чем тут «Тони Монтана»? — не выдерживает Юнги и срывается почти на крик: — Я просто спросил, что сказали врачи! Или считаешь, что мне плевать? — А разве нет? — Чимин садится на кровати слишком резко и, сморщившись от боли, пронзившей хребет, снова откидывается на матрас. — По-моему, тебе всегда плевать на все, кроме твоей драгоценной музыки. Юнги растерянно хлопает глазами и злится на себя еще больше, потому что вот такой Чимин, яростно выплевывающий слова ему в лицо, со сверкающими от гнева глазами вызывает в нем совсем уж не дружеские чувства. Такого Чимина до отчаянья хочется придавить к кровати собственным телом и вгрызться в яркие губы. Такого Чимина хочется… Просто хочется. До ярких пятен перед глазами и до головокружения. И Юнги пугается до чертиков собственных желаний, а потому трусливо сбегает в свою нору, где проводит несколько часов, записывая новый трек, прибавив громкость практически на полную мощность, надеясь, что музыка в наушниках заглушит внутренний голос, истошно орущий и требующий вернуться туда, к Чимину. Несколько раз Юнги порывается отправиться к Наён, однако останавливается у самой двери, так и не решаясь покинуть комнату, потому что не туда несут его мысли. И тело. Юнги не понимает, что с ним происходит. Не может прочитать собственные ощущения. А точнее, не может принять их. Потому что ни черта они не правильные. Потому что нельзя хотеть своего тонсена, с которым прожил бок о бок столько лет, с которым спал когда-то в одной комнате. С которым жрал из одной миски. И с которым делил одну ванную комнату. Лучше бы Юнги не вспоминал об этом. Становится только хуже, потому что в памяти вновь всплывают картинки с мокрым Чимином. И от одного этого в штанах организуется болезненный стояк, с которым Юн расправляется в считанные минуты. Дрочит, позорно опустившись на колени, и так же позорно кончает с именем тонсена на губах, после чего скручивается тут же, на полу, даже не вытерев сперму, и воет от безысходности и ощущения собственной ущербности.

***

— «Тони Монтаны» не будет, — загробным голосом говорит Юнги звукорежиссеру. — Поставь что-нибудь другое. — Что другое? — возмущается мужчина. — За два часа до концерта ты сообщаешь о смене номера, и что мне с этим делать? Можно было вчера сказать? — Значит, нельзя было, раз не сказал, — ворчит Юнги и уходит. Ему плевать, что за спиной его опять будут называть злобным карликом. Ему плевать, что люди сейчас будут с ног сбиваться, пытаясь внести изменения в программу. Ему плевать, что он снова доставляет кучу проблем. Но он так решил. Затыкая уши наушниками и прибавляя громкость на полную мощь, он врубает самые жесткие треки Агуста Ди. Вот самая лучшая терапия. — Не понял, — растерянно тянет Чимин, глядя на перечеркнутое название трека и написанное сверху «Seesaw». — Что за херня? — вскакивает с кресла, не обращая внимания на недовольное ворчание девушки-стилиста, и несется к звукорежиссеру. — Это что? — тычет сет-лист в лицо Сынхо и злобно скалится. — Какие к черту «Качели»? — Юнги сказал, — мямлит тот, но Чимин разворачивается на пятках, не дослушивая, и летит на поиски гребаного Мин Юнги, изрыгая проклятья в его же адрес. — Вы определитесь сначала, что петь будете, а потом уже мне мозги имейте! — кричит вдогонку Сынхо, отчетливо понимая, что его все равно никто не слышит. Юнги обнаруживается в темном углу за сценой, где тихо и куда практически никогда не заглядывает стафф. Тут стоят мусорные баки, и сюда уже снесли весь ненужный хлам в виде коробок и упаковочной пленки, на которую и уселся Шуга. — Ты решил окончательно добить меня? — шипит Чимин, присаживаясь на корточки и тыча Юнги в лицо уже изрядно потрепанным сет-листом. — Я не для того пахал месяц, срывая голос до хрипоты, чтобы ты в последний момент передумал! — Я не… — И при этом даже не соизволил поставить меня в известность, — договаривает Чимин, не обращая внимания на попытку Юнги оправдаться. — Хотя о чем это я, — хмыкает Пак. — Это же вполне в твоем духе — наплевать на всех и сделать так, как хочется твоему гребаному величеству! Чимин комкает многострадальную бумажку со списком песен и швыряет прямо в лицо Юнги, растерянно хлопающего глазами. Лучше бы он этого не делал. Бумажка, прилетевшая Шуге аккурат промеж глаз, будто бы срывает тормоза. Мин ловит запястье Чимина и до боли сжимает в своих пальцах. Резко дергает на себя, да так сильно, что Чим не успевает сориентироваться и кулем валится прямо на Юнги, а уже в следующее мгновение оказывается опрокинутым на спину в огромном ворохе пленки с пупырками — антистресса хоть отбавляй, вот только воспользоваться им Паку никто не дает. Юн наваливается сверху и ловит губами ругательство, которое успевает выкрикнуть Чимин, прежде чем рот ему затыкает чужой язык, наглый и жадный. У Чимина голова идет кругом от запаха Юнги: острого, терпкого, с едва заметными нотками кофе и сандалового дерева. Он пробирается в нос, раздражая рецепторы, пьянит, пропитывает кожу. Настырные губы терзают его собственные, зубы прикусывают чуть ли не до крови, а наглые руки уже шарят под рубашкой, сминая кожу, вдавливая с такой силой, что синяков не избежать. И Чимин срывается. Проворно расправляется с застежкой на джинсах Юнги и лезет внутрь, где горячо и влажно. Мин от неожиданности охреневает и отрывается от пухлых губ, чуть приподнимается и утыкается поплывшим взглядом в тонсена под собой. В голове шумит, хотя трезвый рассудок все еще пытается прорваться сквозь толстый слой ваты, в которую превратился не только мозг, но и весь Юнги. В теле словно не остается ни единой косточки, одно сплошное желе, плавящееся от возбуждения. А Чимин уже чует вкус победы и несется теперь на всех парах вперед, не думая о последствиях. Даже если после хён изобьет его до полусмерти. Даже если больше никогда не заговорит с ним и не посмотрит в его сторону. Плевать! Хоть один раз. Хоть на несколько мгновений увидеть в черных глазах не равнодушие, а бурю эмоций. Юнги морщится, плотно зажмуривается, пытаясь бороться с пламенем, охватившим все тело и сжигающим дотла, но ощущение теплой ладони на возбужденной плоти рушит преграды еще до того, как Шуга успевает их выстроить. И он сдается. Позволяет себе сорваться с отвесной скалы и полететь в бездонную пропасть. Уже не соображает, что делает, просто поддается потаенным желаниям, прорвавшимся наружу. Лезет в штаны тонсена и обхватывает ладонью его член. Шипит, вгрызается в губы, двигает бедрами резко, несдержанно и с глухим стоном кончает в руку Пака, пачкая его и свою одежду. Чимин отстает всего на несколько секунд, выгибается в спине и кончает, поджимая пальцы на ногах и тяжело дыша в рот Юнги. — Это что было? — хрипло шепчет Мин спустя минут пять, в течение которых медитирует в темный потолок, лежа на спине со спущенными штанами и касаясь чужой руки своей. — Тебе научное название сказать или можно по-народному? — хмыкает осмелевший Чимин. Юнги молчит, но в голове отчаянно бьется мысль: что будет дальше? Как теперь смотреть в глаза Чимину? А тот словно читает эту самую мысль, потому что произносит чуть слышно: — Мы потом обязательно поговорим. И неважно, хочешь ты того или нет. Но сейчас я бы больше о другом волновался. — О чем же? — хрипло шипит Юнги, игнорируя первую часть фразы, потому что стыдно до алеющих кончиков ушей. — Как перед стилистами оправдываться, — пожимает плечами Пак. — И еще как сообщить Сынхо, что мы все же исполним «Тони Монтана». — Но… — И никаких «но», — обрывает его Чимин. — Я не для того пахал на износ, чтобы ты теперь слился. — Ладно, — покорно соглашается Юнги, поворачивается и утыкается взглядом в Пака, пристально изучая его профиль. — При одном условии. — Тебе не кажется, что ты не совсем в том положении, чтобы условия ставить? — фыркает нагло тонсен, поворачиваясь и скалясь в широкой улыбке. — Ну да ладно, что там за условие? — Эту ночь мы проведем вместе. И никаких разговоров, — краснея и бледнея, давит Юнги, поражаясь собственной смелости. Чимин хмыкает, поднимается и приводит в порядок одежду, насколько это возможно. И лишь спустя несколько минут тянет, кривя губы в снисходительной улыбке: — Если бы ты не был слепым мудаком, хён, давно бы понял, что я только этого и жду. И разговоры — последнее, что меня волнует.