Ночные крыши

      Серое октябрьское небо становилось темнее с каждой секундой. Ветер дул холодный, неприятный, от него хотелось спрятаться, но Люмин не двигалась с места — сидела на краю крыши, свесив ноги, слегка болтая ими в воздухе. Здесь, в одиночестве, дышалось легче, а мерзкое чувство, что липло к ребрам и стекало по позвоночнику, на короткое, но такое нужное мгновение отступало, оставляя после себя пустоту. Любые чувства приглушались, можно было не чувствовать ничего, погрузиться в свою апатию. Люмин позволяла себе расслабить плечи и челюсть и разжать кулаки только здесь, на крыше многоэтажного дома, куда переехала всего месяц назад.       Она часто задавала себе вопрос: как так получилось? Как она оказалась в такой ситуации, как пришла к этому страшному отсутствию чувств и желаний? Чуть больше полугода назад она закончила университет, получила идеальный диплом, и несколько компаний, о работе в которых она когда-то мечтала, прислали ей приглашения на собеседования, предлагая хорошую должность. У нее были друзья, была любимая девушка. Все было отлично, и Люмин строила грандиозные планы на будущее.       Месяц спустя у нее была работа мечты, любимая девушка сделала предложение, а друзей стало только больше. Люмин же не получала никакого удовольствия от работы и уволилась, в предложении отказала, расставшись с возлюбленной, а общение с друзьями сначала свела к минимуму, а после и вовсе прекратила. Она закрылась в своей квартире, избегая социум, могла не есть сутками, а потом наедаться, как в последний раз, и то не спала вовсе, то проводила во сне более десятка часов. Не хотелось ничего: ни понимать, что случилось, ни спасаться из этого болота безразличия, что безжалостно тянуло ее ко дну.       Люмин понадобилось еще два месяца и пинок вернувшегося со стажировки Итэра, чтобы взяться за себя и обратиться к врачу. Она посещала психотерапевта три раза в месяц, исправно пила таблетки, начала учиться рисовать, записалась на танцы, купила абонемент в спортзал и работала во фрилансе. Со стороны казалось, что ее жизнь налаживалась, Итэр и его возлюбленный, Сяо, с которым Люмин, вроде как, подружилась, не скрывали своей радости за нее, и только она сама знала, что ничего не менялось.       В какой-то момент захотелось сбежать: куда-нибудь далеко, где не будет никого и ничего, даже ее самой. Но от себя не убежишь, как ни старайся. Тогда Люмин и решила подняться на крышу. Идея казалась глупой — она же все-таки не героиня какого-нибудь сериала, — и она рассмеялась бы от ее нелепости, но не могла заставить себя выдавить даже легкий смешок. Однако, придя один раз, Люмин стала проводить на крыше каждый вечер, иной раз задерживаясь до самого утра, провожая закат и встречая рассвет нового дня — такого же бессмысленного и пустого, как любой другой последние несколько месяцев.       Этот вечер ничем не отличался от прошлого. Люмин закончила очередной проект, получила деньги, которые тут же отправила хозяйке квартиры, и, равнодушным взглядом окинув полную грязной посуды раковину, оделась потеплее, чтобы подняться на крышу. Погода испортилась еще утром, телевизор обещал усиление ветра и дождь, но Люмин это не останавливало: вдруг холод поможет почувствовать что-то новое, что-то, помимо въевшейся под кожу апатии?       Глядя на бескрайнее серое полотно и тяжелые тучи, на расстилающийся впереди город, горящий огнями фонарей, машин и вывесок, Люмин балансировала на грани двух одинаково сильных желаний. Казалось таким простым просто закончить эту пытку — лишь один шаг отделял ее от вечного покоя, от полного освобождения. Но в воспоминаниях всплывал яркий образ: белозубая улыбка, звонкий смех, пшеничные волосы, которые Люмин всегда расчесывала с особым трепетом и нежностью, и теплые руки, что держали ее собственные, без слов обещая всегда быть рядом, — Люмин ни за что на свете не смогла бы лишить счастья единственного родного человека.       Вздохнув, она опустила взгляд на хаотичный поток людей: кто-то возвращался домой, кто-то прогуливался по городу с любимыми, кто-то бесцельно брел по улице, вероятно, надеясь найти свой смысл. Люмин тоже надеялась. Но надежда эта была такой слабой, тлела в груди маленькой искоркой, которую никак не удавалось зажечь ярким пламенем. И с каждым днем Люмин все больше отчаивалась разжечь этот огонь, продолжая тонуть в своем безразличии.       За спиной хлопнула железная дверь. Люмин бросила взгляд через плечо: позади оказался молодой человек с очаровательными рыжими волосами и легкой улыбкой, что словно приросла к его лицу. Он махнул рукой, приветствуя, но Люмин поспешила отвернуться, ничего не ответив. Меньше всего ей хотелось общения, и она уже принялась составлять план побега, который будет выглядеть как можно более непринужденно.       Молодой человек тем временем подошел ближе и сел рядом, тоже свесив ноги. Люмин заметила, как он крутит в руках небольшую коробочку, прежде чем вытащить из нее сигарету. Чуть приподняв руку с сигаретой, он тихо спросил, не против ли она, и Люмин в ответ лишь махнула головой, пожав плечами. Ей не было никакого дела до того, чем будет заниматься этот человек, она вообще уже почти дома, в своей кровати, с ноутбуком и сериалом — единственным, что помогает ей почувствовать хоть что-то.       — Ты ведь здесь не чтобы прыгать, да? — спросил вдруг незнакомец.       Люмин проследила взглядом, как дым соскользнул с его губ, прежде чем тихо хмыкнуть.       — Я бы предпочла что-то более оригинальное и романтичное, — она покачала головой, вновь посмотрев перед собой. — А ты? Просто покурить вышел?       — Можешь не верить, но да, — парень тихо хихикнул, и Люмин на короткое мгновение захотелось услышать этот звук вновь. — Ко мне приехали младшие брат с сестрой, не хочу, чтобы они видели меня с этой дрянью.       Люмин только кивнула, не зная, что ответить. Ей не стоило даже пытаться поддержать этот разговор, надо было просто молча уйти и спрятаться в безопасном коконе своей квартиры. Но вопреки ожиданиям чужое присутствие не принесло никакого дискомфорта: что он был, что его не было, Люмин чувствовала все то же самое, поэтому не сдвинулась с места, осталась. В конце концов, незнакомец вышел только покурить — сигарета закончится, и он исчезнет тоже, осыпится пеплом в ее воспоминаниях о тихом вечере.       — Ты живешь здесь? — молодой человек заинтересованно посмотрел на нее.       — Я не хочу новых знакомств, можешь не стараться, — Люмин вздохнула, даже на секунду не взглянув на собеседника.       — Хорошо, — парень кивнул.       Люмин уловила его улыбку.       — Но ты не против, если я останусь? Я буду молчать, даже не заметишь меня.       — Мне все равно.       Он действительно молчал, даже дышал так тихо, почти неслышно. Скурил четыре сигареты, но не уходил — смотрел вдаль, на укрывшийся покрывалом ночи город. Люмин за проведенные рядом пару часов несколько раз пришлось прикусить язык, чтобы не спросить, почему он все еще здесь, разве его не ждут, разве он не должен вернуться домой, к семье. Она не должна спрашивать, ей не должно быть это интересно. В конце концов, крыша не была ее личным владением, у нее нет права прогонять его.       Люмин ушла первой. Молодой человек вежливо попрощался и проводил ее слишком мягкой улыбкой, но она вместо ответа только махнула рукой, надеясь, что этого будет достаточно — она ведь не собиралась с ним как-либо сближаться и с самого начала дала это ясно понять. Люмин вернулась домой, завалилась в кровать, скинув лишнюю одежду, и сняла сериал с паузы, намереваясь досмотреть за эту ночь оставшиеся два сезона.       Следующие три дня Люмин могла бы назвать себя продуктивной. Она просыпалась в семь утра, как по будильнику, наспех приводила себя в порядок, тратила полдня на заказы, а вечерами шла то на уроки танцев, то на ужин с Итэром и Сяо. Один раз она даже нашла в себе силы выбраться в торговый центр и немного походить по магазинам: купила ароматические свечи и масла для ванны, новый набор посуды, пару книг, которые, скорее всего, будут просто пылиться в углу на полу, рядом с кучей даже не распакованных романов, и теплый пушистый плед, который был ей совершенно не нужен, но выглядел чрезмерно привлекательно.       К концу третьего дня, как раз после походов по магазинам, начался внезапный и резкий спад активности. Люмин пришлось соврать о делах Итэру, который предложил сходить в новый китайский ресторан вместе с ним и Сяо, и отказаться от большого проекта, который мог бы принести ей много денег, но который она никак не смогла бы закончить за отведенные двадцать четыре часа в таком состоянии. Бросив свои покупки на диван, заваленный кучей других вещей, Люмин переоделась в любимый поношенный свитер и штаны, которые стащила у брата еще два года назад, и, утеплившись курткой и шарфом, направилась на крышу. Последние дни она сюда не приходила: не было ни времени, ни потребности — сегодня появилась необходимость.       Открыв тяжелую железную дверь, Люмин на мгновение замерла, заметив на краю уже знакомую фигуру. Молодой человек сидел к ней спиной, и от него поднимались в воздух едва видимые клубки дыма — снова курил. Люмин хотела было уже развернуться и уйти, вернуться сюда позже, но почему-то, вопреки зову разума, закрыла дверь и прошла вперед, занимая свое любимое место, свешивая ноги над бесконечной высотой многоэтажки.       — Красавица, снова ты, — парень тихо усмехнулся, посмотрев на Люмин.       Она вопросительно вскинула брови. «Красавица»? Если днем ее еще можно было назвать таким образом, хоть и с натяжкой, то в таком виде она в последнюю очередь подходила определению красоты. Поэтому она лишь фыркнула, ничего не сказав, и перевела взгляд вперед, на город, на снующих по улицам людей. Еще недавно она была частью этого непрерывного потока, сливалась с толпой, жила, как любой другой человек. Теперь она чувствовала себя чужой, потерянной: ей словно не было места здесь, в этом мире.       — Сегодня снова без настроения? — молодой человек снова подал голос, все также не сводя глаз с Люмин, что старалась спрятаться за шарфом, обмотанным вокруг шеи до половины лица.       Она снова проигнорировала.       — Честно говоря, ты заставила меня понервничать, — он тихо хмыкнул с глупой улыбкой на лице, словно его совсем не задевало чужое безразличие.       Люмин громко вздохнула. Она не хотела ни с кем разговаривать и, тем более, заводить знакомства, да еще и в такой ситуации. Но какое-то нелепое любопытство упрямо подталкивало ее узнать, о чем этот чудак говорит, и что-то еще — что-то странное и необъяснимое — также упрямо убеждало ее, что с этим человеком можно и поговорить. Этот разговор ведь ни к чему не обязывает ни ее, ни его — они расстанутся так же легко, как и встретились, и просто забудут друг о друге, как о любых других случайно встреченных людях.       — Что ты имеешь в виду? — спросила она, бросив беглый взгляд на собеседника.       Тот явно оживился от будто бы долгожданного внимания и засиял непонятно счастливой улыбкой.       — Я тебе тем вечером не поверил, сидел с тобой, чтобы убедиться, что ты здесь просто так, — объяснил он.       Люмин тихо фыркнула в подобии смеха и покачала головой.       — Я эти три дня приходил сюда каждый вечер и целыми днями мониторил новостные порталы, чтобы убедиться, что ни одна красивая блондинка не совершила самоубийство.       — Я же сказала, что предпочту что-то более оригинальное, — Люмин снова посмотрела на него, пожимающего плечами в ответ. — Даже если бы я и сделала это, какая разница? Ты даже имени моего не знаешь.       — И что с того? Мы это можем исправить, — он улыбнулся шире. — Меня вот зовут Тарталья.       Люмин снова вздохнула. Отчего-то казалось, будто они моментально станут слишком близки, если она позволит этому парню просто узнать свое имя. Но пугало ее вовсе не это, а искреннее желание представиться, ответить взаимностью на чужое внимание. И по каким-то невообразимым причинам она не нашла в себе сил подавить это желание.       — Люмин.       — Тебе подходит, — Тарталья задумчиво кивнул. — Ты действительно… словно светишься.       Тихо фыркнув, Люмин покачала головой. Ей часто говорили, что выбранное имя очень подходило ей, и когда-то она в это верила. Когда-то она действительно светилась, как полуденное солнце, грела окружающих в тепле своего смеха. Но та Люмин осталась в прошлом, которое теперь кажется таким далеким и будто даже ненастоящим. Люмин сегодня больше не светила: она давно погасла и обратилась в холодные хлопья пепла, рассыпавшись по миру эхом своего когда-то радостного смеха.       — Тебе не нравится говорить об этом, да? Я больше не буду, — Тарталья улыбнулся и на мгновение отвернулся, чтобы потушить сигарету. — Если хочешь, я могу вообще больше не говорить сегодня.       — Мне все равно, — Люмин с деланным равнодушием пожала плечами.       — Хорошо, — он кивнул, вздыхая.       И замолчал. Люмин на самом деле не ожидала, что он сделает это. Хотя за их непродолжительное знакомство он не сделал ничего, чтобы заставить ее сомневаться в нём, он также не выглядел как человек, который способен долго молчать. Но, к удивлению Люмин, Тарталья с уважением отнесся к её неозвученному желанию побыть немного в тишине, и это пробуждало в ней давно забытое чувство и желание попробовать довериться.       Они провели вместе больше часа: просто сидели рядом, смотрели на город, и лишь пару раз Тарталья тихо уточнил, не замерзла ли она. Люмин не было холодно, и давно ставшее привычным чувство одиночества тоже угасло, оставив после себя лишь горькое послевкусие. Это было так странно, но Люмин не боялась этих новых и незнакомых ощущений; напротив, она была рада, что хоть что-то наконец смогло пробиться сквозь лед, что сковывал ее эмоции последние месяцы.       Когда город затих, погружаясь в сон, Люмин позволила себе первый раз после их короткой беседы взглянуть на Тарталью. Она впервые смогла рассмотреть его: растрепанные светло-рыжие волосы, бледная кожа, острые скулы, всегда немного поднятые в намеке на улыбку уголки тонких губ — нельзя было отрицать, что он привлекательный. Где-то в отдаленных уголках сознания даже мелькнула мысль, что, будь Люмин в лучшем состоянии, она вполне могла бы и влюбиться в него. В своем же нынешнем состоянии Люмин могла только признать чужую красоту и вновь отвернуться, встретив чужой смеющийся взгляд — яркий, глубокий, как бескрайний океан, способный в одно мгновение утащить на дно.       В ту ночь Люмин ушла с крыши вместе с ним: он придержал для нее дверь, пропустив вперед, поймал за руку, когда она в темноте споткнулась на лестнице, и проводил до квартиры, чтобы убедиться, что Люмин никто не навредит — они оба знали, что один из жильцов дома злоупотреблял алкоголем и мог быть опасен для остальных. Тарталья пожелал ей спокойной ночи, легко коснулся губами тыльной стороны ладони с хитрой улыбкой на лице и поспешил уйти, прежде чем она пришла в себя и собралась отвесить ему затрещину.       В ту ночь Люмин вернулась в свою квартиру с глупой улыбкой на лице и, чувствуя остатки чужого теплого дыхания на руке, завалилась в постель, вскоре засыпая впервые за долгое время крепким спокойным сном.       Каким-то образом их вечерние встречи на крыше стали ежедневными. Днем Люмин работала, смотрела новый сериал, выходила на танцы и в спортзал, иногда ужинала с Итэром. А вечером одевалась поудобнее и потеплее и поднималась на крышу, где её уже ждали непривычно теплый взгляд синих глаз и мягкая улыбка. Бывали дни, когда они сидели несколько часов в тишине, и лишь изредка он позволял себе тихо и осторожно узнать, не холодно ли Люмин. А бывало, что Тарталья болтал часами без умолку: о семье, о работе, о глупом лучшем друге, который никак не может признаться в чувствах, о собаке, которую пришлось оставить в доме родителей, — а Люмин слушала его и улыбалась, так легко и нежно, почти как тогда, когда ее имя еще подходило ей.       Люмин почти не говорила о себе: немного об учебе, о работе во фрилансе, про брата-близнеца с его чрезмерной заботой, да и все на этом. Она не обмолвилась ни словом о том, что внутри нее что-то словно треснуло и сломалось, рассыпалось щепками, что острыми концами вонзаются куда-то в душу. Но Тарталья точно безо всяких слов мог видеть это: то ли в потускневшем взгляде, то ли в дрожащих руках, то ли в фальшивом спокойствии в голосе — видел ее насквозь, замечал каждое слабое место, но отчего-то даже не пытался нанести удар. Он осторожно выбирал каждое слово, следил за каждым своим движением, взглядом и даже вздохом, не позволяя себе ничем задеть чужое хрупкое сердце. Люмин это чувствовала постоянно, ценила его заботу, которой не просила и в которой не нуждалась, и старалась отвечать взаимностью, оставаясь внимательной к нему и его словам.       С Тартальей было отчего-то очень легко. Тяжелый груз, что лежал на её плечах, исчезал на те короткие мгновения, что они были рядом, и Люмин чувствовала, как медленно возвращается то, что казалось давно и навсегда позабытым — светлые улыбки, тихий смех, уверенность в голосе. Она снова стала открытой в прикосновениях: обнимала в жесте приветствия, дружески толкала в плечо, давала обработать порез на пальце после неудачной попытки приготовить что-нибудь для нового знакомого. В один из вечеров она, не слушая долгую лекцию о вреде курения, забрала у него из рук только зажженную сигарету — ей не понравилось: она закашлялась, даже не успев затянуться, а Тарталья лишь рассмеялся, звонко и радостно, как маленький ребенок. В другой вечер они молчали: она лежала у него на плече, он держал её за руку, чтобы согреть, и они вместе смотрели, как догорают последние лучи холодного ноябрьского солнца.       Только, возвращаясь в свою пустую и холодную квартиру, Люмин снова накрывало безжалостными волнами одиночества. Снова тянуло на крышу, к нему, к его теплу, к его красивым улыбкам, заразительному смеху. Хотелось прикоснуться, послушать нежный голос, позволить чувству ненужности раствориться в его заботе. Она привязалась к нему, не сдержав данного себе обещания, и жалела о дне, когда дала слабину и все-таки ответила на его попытку разговорить ее. Если бы только она была умнее, если бы только не шла на поводу мимолетного желания ощутить себя нужной кому-то просто так, не из чувства братского долга… Люмин так хотелось бы обернуть время вспять, остановить себя от совершения этой ужасной ошибки, остаться в своем хрупком мире одной.       Вместо этого Люмин каждый вечер поднималась на крышу, где он уже ждал ее, и купалась в теплом свете его улыбок, которые наконец становились все более искренними. Он открывался ей, как и она ему, и эта взаимная привязанность пугала тем, во что может превратиться однажды. Но Тарталья заливался звонким смехом, от которого в уголках синих глаз проступали слезинки, и любые сомнения отходили на второй план. Что бы там ни было впереди, чем бы ни обернулись эти ночные встречи, Люмин больше не могла остановиться: после долгого пребывания в цепких лапах холодного безразличия ей удалось наконец вспомнить, каково быть обычным человеком, способным на чувства, плохие или хорошие.       Ноябрь тем временем сменился декабрем, и Люмин с каждым днем чувствовала себя все хуже. Работы стало гораздо больше, и ей приходилось силой заставлять себя выполнять заказы через слезы — хотелось все бросить, но счета сами себя не оплатят. Итэр уехал вместе с Сяо в Шанхай до конца месяца, поэтому она вновь заперлась дома, покидая пределы квартиры только ради непрекращающихся встреч с Тартальей и походов к психотерапевту, который на каждом приеме настоятельно рекомендовал взять перерыв и как следует сосредоточиться на восстановлении — Люмин это благополучно пропускала мимо ушей.       Субботним вечером в середине декабря Люмин почувствовала, как что-то вновь сломалось где-то внутри, под ребрами, что неприятно ныли от боли. Слезы текли по щекам против воли, руки дрожали, а привычный рой мыслей в голове вдруг взорвался, оставляя после себя звенящую пустоту. Сдерживая громкие всхлипы, она хлопнула крышкой ноутбука, не заботясь о том, сохранится ли ее кропотливая работа над очень большим проектом с хорошей оплатой, и стремительным шагом направилась прочь из квартиры. Сначала хотелось убежать вниз по лестнице, на улицу, где можно затеряться в толпе, остаться просто тенью, о которой никто больше не вспомнит, но ноги сами собой понесли ее на крышу.       Стоя на самом краю, Люмин хватала ртом порывы холодного ветра, трепавшего наспех накинутый на плечо широкий шарф, и, прикрыв красные от нескончаемых слез глаза, пыталась успокоить сбившееся после рыданий и бега дыхание. Один маленький шаг отделял ее от долгожданного покоя. Один маленький шаг — и больше ничего не будет тревожить ее истерзанную душу. Это совсем не оригинально, нисколько не романтично, и она говорила, что ни за что не сделает это так просто и обыденно, но… Если это положит конец этим бессмысленным дням, этой бесполезной борьбе с собой и своими демонами, то какая, в конце концов, разница?       Собственные мысли вызвали смех — хриплый, болезненный, смешавшийся со слезами, что все еще струились по холодным щекам. Люмин покачала головой и поддалась чужим теплым рукам, потянувшим ее назад, дальше от края. Обернувшись, она прижалась к Тарталье, что немедленно заключил ее в крепкие объятия, мягко касаясь губами виска. Телу стало тепло, в голове — пусто, и только лишь сердце билось все так же сильно, отдавая глухим стуком в ушах. Люмин постепенно расслабилась, успокаивая безрассудный порыв, и облегченно выдохнула, когда неприятное чувство, что липло к внутренностям, наконец растаяло и испарилось под нежными прикосновениями горячих рук на спине.       — Спасибо, Аякс, — Люмин крепче сжала руки, обернутые вокруг сильного торса, и удобнее уложила голову на чужом плече.       Было неловко использовать это имя — так Тарталью звали в семье, частью которой Люмин не была, — но он сам однажды позволил ей использовать его, и она хотела верить, что действительно имеет на это право.       — Тебе не за что благодарить меня, — Тарталья мягко провел рукой по ее голове.       — Нет, на самом деле есть, за что, — Люмин немного отстранилась, чтобы заглянуть в его глаза, в отражении которых была она сама — разбитая, уставшая. — Ты представить себе не можешь, как вовремя появился в моей жизни. Я едва не потерялась в себе, но ты… напомнил мне, что еще не конец, что я могу выбраться из этого. Поэтому спасибо, Аякс.       — Люмин, — за тихим шепотом последовала ласковая улыбка, и теплая рука коснулась щеки, стирая фантомные ощущения от уже высохших дорожек слез, — я хочу, чтобы ты сама напомнила себе об этом, чтобы продолжала бороться для себя. Ты заслуживаешь своей любви.       Не найдясь с ответом, Люмин снова опустила голову на его плечо. Тарталья тихо усмехнулся и постарался укутать ее в куртку и шарф, чтобы спрятать от холодного ветра. Говорить больше не хотелось и не требовалось — все важное и нужное уже сказано и понято в прикосновениях. Они просто остались стоять на месте, в объятиях друг друга, и позволили себе на время забыть обо всем, что выходило за рамки их маленького мира, сотканного вокруг тихими вздохами и нежными касаниями друг к другу.       Со временем стало легче. Конечно, выбраться из этой клетки, где Люмин была заперта уже не один месяц, после одного разговора было невозможно, но железные прутья тихо затрещали — работы предстояло еще много, но первый шаг был наконец сделан. Люмин очень гордилась собой: в квартире стало чище, горы грязной посуды были вымыты, работа давалась немного легче, появилось желание вернуться к занятиям по танцам, а один из романов наконец дождался своего часа и был прочитан. Впервые за два месяца знакомства она решилась встретиться с Тартальей не на крыше: они вместе прогулялись по торговому центру, закупились всякой мелочью, он помог ей выбрать новые брюки, а потом пригласил поесть в Макдональдсе — и Люмин впервые за долгое время испытала искреннее удовольствие.       К концу декабря, когда до Нового года оставалась всего пара дней, Люмин снова утратила былой энтузиазм, но Тарталья вновь оказался рядом. В тот вечер он пригласил ее к себе и предложил вместе попробовать испечь пирог по фирменному рецепту его бабушки. Пирог тогда подгорел, но сладость джема и приятное тепло в груди от хорошей компании с лихвой компенсировали маленькую неудачу. На ночь Люмин осталась у него, и они до самого рассвета смотрели их любимую франшизу, а потом уснули прямо на диване, в объятиях друг друга.       Новый год встречали вместе. Итэр и Сяо из-за проблем с работой не успевали вернуться, и Тарталья, узнав, что Люмин остается одна, пригласил ее провести праздник с ним и его семьей. По взволнованному взгляду, бегающему по ее лицу, было ясно, что на положительный ответ он даже не надеялся, но Люмин, уставшая от постоянных отказов в удовлетворении своих желаний, согласилась. Семья у Тартальи была очень хорошей: родители и старший брат приняли ее тепло, а двое младших в ту же ночь дали ей звание лучшей подруги. После семейного ужина и пары часов за настольными играми, Тарталья повел ее прогуляться — они кидались друг в друга снегом и танцевали под его нелепое пение, окруженные белыми хлопьями.       Пересматривая фотопленку на телефоне, Люмин впервые задалась вопросом, что было между ними на самом деле. Они никогда не звали друг друга друзьями, они ими и не были. Тогда было ли это чем-то большим? Люмин не могла ответить. Единственное, что она знала наверняка, — рядом с Тартальей ей дышать легче и улыбается она искренне. Потерять его теперь было страшно, и Люмин упорно гнала прочь тревожные мысли: если бы Тарталья мог оставить ее, разве смотрел бы на нее этим взглядом?       «Люмин, ты что, влюбилась?» — едва ли не первый вопрос вернувшегося Итэра, пришедшего навестить сестру вместе со своим возлюбленным. Люмин опешила и вопросительно уставилась на брата, что продолжал рассматривать ее лицо так, словно впервые видел. Было неясно, что он там разглядел, но ответ ему, в конце концов, не потребовался — он только махнул рукой и улыбнулся, обнимая Люмин за плечи и уводя ее вглубь квартиры. И пока он делился историями их небольшого путешествия на родине Сяо, Люмин слушала вполуха, погрузившись в мысли.       В самом деле, она что, влюбилась? Конечно, сердце ее вовсе не было каменным, да и Тарталья был человеком, в которого легко влюбиться, но Люмин не думала, что способна на романтические чувства в настоящий момент. Еще много лет назад, разорвав очень неудачные отношения, она убедилась: чтобы встречаться с кем-то, оба должны быть в состоянии не только брать, но и отдавать взамен. И в то время, как Тарталья давал ей — заботу, поддержку, повод улыбнуться, — она могла только брать и корить себя за невозможность ответить.       Итэр и Сяо ушли, вечер последовал за ними, уступив место ночи, а мысли о возможной влюбленности продолжали крутиться в ее голове, мешая уснуть. Люмин ворочалась в постели, гуляла по пустой квартире в поисках покоя, пыталась отвлечь себя телевизором и бессмысленными танцами под любимые песни, вышла на балкон, чтобы отрезвить голову свежим воздухом, но ничего не помогало. Куда бы она ни посмотрела, о чем бы ни пыталась думать, все равно возвращалась к нему — и это начинало почти раздражать.       Завалившись в постель, смятую и холодную, Люмин взяла телефон и открыла чат с причиной внезапной бессонницы. Несколько раз набирала и стирала сообщение, блокировала телефон. Отвлекалась на социальные сети, снова пыталась написать, но вновь откидывала телефон в сторону. Что она вообще собиралась сказать ему? О чем она могла спросить?       Экран телефона загорелся, вибрация оповестила о новом уведомлении. Люмин нехотя взяла его в руки и резко подскочила, увидев, кто именно решил написать ей. Аякс 2:49 Я видел, как ты несколько раз пыталась что-то написать. Что-то случилось, Люмин?

Люмин 2:50 Нет, все в порядке! Прости, я не хотела вводить тебя в заблуждение. И почему ты не спишь?

Аякс 2:50 Не могу уснуть. Полагаю, у тебя та же проблема. Может, скоротаем время вместе?       Люмин тихо застонала, прижав телефон к груди. Больше всего на свете ей хотелось увидеть его, но точно также она боялась этой встречи. Ночь часто развязывает язык — Люмин это хорошо знала, и это знание пугало ее. Что, если она не сдержится? Что, если задаст ненужный, неправильный вопрос? Что, если скажет лишнего и навсегда потеряет его? Люмин ни за что не должна было допустить этого, но…

Люмин 2:53 Придешь ко мне?

      Тарталья пришел. Растрепанный, в пижаме, с коробкой печенья и ягодным чаем. Люмин встретила его в таком же виде, провела на кухню и включила чайник. Села на подоконник, подвинув горшок с цветком, и посмотрела на ночного гостя. Такой Тарталья — уютный и домашний, с мягкой улыбкой — отлично подходил ее слабо освещенной кухне. Складывалось чувство, словно он всегда здесь и был, словно здесь ему — им — самое место.       — Как прошла встреча с братом? — Тарталья перевел взгляд с чайника, который гипнотизировал последнюю минуту, на Люмин.       — Хорошо, — она пожала плечами. — Он весь вечер болтал, а мы с Сяо терпеливо слушали. Но, честно говоря, я скучала по нему и по его пустой болтовне тоже.       — Теперь сможете видеться чаще, — Тарталья улыбнулся, и Люмин согласно кивнула. — Может, как-нибудь сходим куда-нибудь с твоим братом и его парнем?       — Двойное свидание? — хмыкнула Люмин, усмехнувшись.       Это должно было быть просто шуткой, но что-то странное мелькнуло в синем взгляде полюбившихся глаз, и она не сомневалась, что ее собственные отражали эту эмоцию.       Ничего не говоря, Тарталья поднялся со стула и подошел ближе к Люмин, встав между ее ног. Не было ничего нового в том, чтобы находиться в личном пространстве друг друга, но что-то ощущалось совершенно иначе, непривычно, но так правильно, что Люмин даже не думала о попытке отстраниться. Тарталья взял ее руки в свои, нежно и очень осторожно, и подтянул к своей груди, подойдя еще на полшага ближе, пока Люмин завороженно смотрела на его лицо, подсвеченное светом луны и города.       — А ты бы согласилась пойти со мной на свидание? — тихо спросил он, чуть крепче сжав ее руки.       Люмин даже не пришлось думать над ответом:       — Я бы согласилась.       — В таком случае, — он улыбнулся, и одна из его рук ласково коснулась ее бледной щеки, — я приглашаю тебя на свидание, Люмин.       Люмин, улыбнувшись, только кивнула, смущенно отводя взгляд. Кухню наполнил его мягкий смех, и он утянул ее в объятия, прижимая к своей груди.       Конечно, выбраться из этой клетки, где Люмин была заперта уже не один месяц, было все еще невозможно, но железные прутья надломились, впуская в ее сердце робкую надежду — работы предстояло много, но еще один шаг был сделан.