Имя

      Он не видит призраков. Никогда не видел. Да и призраков-то у него, признаться, нет. Есть особенные люди, которые почему-то живут не с ним, а в ином мире, хоть для него они нужней воды и воздуха. Особенные, как Эма. Ему всегда было интересно, нуждаются ли так же и они в нём, находясь Там, пока он еле тянет изо дня в день без них Здесь. Наверное, не нуждаются, раз всеми силами оберегают его, предупреждают каждую неприятность и не дают спокойно покинуть это отвратительное, серое, пыльное Здесь.       Здесь среда. Здесь солнечный день. И собрание назначено ровно на пять. Майки никогда не опаздывает, но ему кажется, что именно сегодня опоздает в первый раз.       Вспоминается Хината, хоть о ней он старался не думать вообще вот уже несколько месяцев. Получалось с трудом, день его начинался с мыслей о ней и завершался её улыбкой, которую он представлял перед сном, в середине дня он мог кое-как отвлечь себя делами. Самым страшным для Майки стало то, что Хината всегда была Здесь в отличие от Эмы, которой Здесь просто не существовало. Это всё-таки сложно — скорбеть о человеке, который составляет всю твою жизнь, но до которого ты не можешь дотянуться. Хината жила в одном с ним городе, была счастлива замужем за Такемичи. У них всё получилось, вышло так, как мечтал Такемичи и вроде бы мечтала Хината. Майки сделал вид, что мечтал об этом тоже, он ведь был хорошим другом. Иногда какой-то злой Майки внутри него говорил, что она наверняка тоже лишь делала вид, что с Такемичи она не счастлива, а с ним, с Манджиро Сано, была бы. Порой злой Майки пускался во все тяжкие и подсовывал фантазии о том, что у них дом, семья, пикники по выходным, возможно, ребёнок…       Нет, такого не может быть.       На свадьбе, конечно, он не присутствовал даже больше не из-за того, что появляться лишний раз на людях не стоило. Скорее испугался — вдруг сотворит что-то непростительное, например, подойдёт к Хинате перед самой церемонией и скажет ей, что хочет, чтобы она ему, Майки, дала свою клятву, а она — о, ужас! — согласится. Поэтому вместо своего никому не нужного присутствия отправил открытку и чек. Чек им обоим, а открытку лично Хинате, подписал своей рукой. Потом корил себя и надеялся, что она не сильно тосковала, потому что его тоска и бессилие изрешетили получше, чем сотня выстрелов от каждого врага. Он не спал, вспоминая её, пока она не спала с другим. Хината теперь чужая, не его. Его она никогда и не была. Просто он её себе придумал. Майки приучил себя думать так, приучил себя вспоминать о ней как можно реже. А вот именно сейчас почему-то вспомнил.       — Духота какая, дождь будет, что ли, — вполголоса говорит Коко, лениво обмахиваясь тонкой пластиковой папкой, а потом обращается к Санзу: — Включи кондиционер, и музыку какую-нибудь.       — Не надо, Здесь должно быть тихо, — отзывается Майки. — Не нужно музыку.       Потому что страшно, страшно не услышать…       Майки смотрит в тонированное окно и видит там пустоту и смерть — как предчувствие. И у той, и у другой тёмные глаза, его глаза, равнодушно взирающие с отражения на бледное лицо человека, пока ещё живого. Или просто случайно дожившего до настоящего момента. Но скоро будет пора. Туда пора, где он не лишний, а свой, где он нужен. Отчего-то именно сегодня, именно в эту среду должно произойти то, что подтолкнёт его в нужную сторону. Майки кажется — он не только видит тайный знак, он ещё и тайные слова слышит. Смерть молчит, а пустота говорит голосом Эмы… Сначала шепчет быстро-быстро, ни слова не разобрать, а потом всё чётче и громче, так что Майки слышит конкретный адрес, слышит и запоминает его. Хочется, чтобы Эма сказала хоть что-то, кроме адреса, но нет… она не говорит. Умолкает на секунду, а затем кричит о том, что нужно срочно-срочно-срочно-срочно туда.       Срочно. Сейчас. Скорей. Лети. Надо. Ждут. Нужен. Будь Возьми. Стань.       Иначе…       Пожалеешь.       Ты.       Ты. Ты. Ты. Ты. Ты.       Пожалеешь.       Такого давно не было. Очень давно, с той самой Рождественской ночи много-много лет назад, когда его направлял голос брата. Мощно, громко, давяще, а сейчас ещё и больно — до судорог в конечностях, до пульсации в висках, до холодного пота градом по груди и спине.       — Поворачивай обратно.       Санзу мешкает, чуть сбавляет скорость, но разворачиваться не собирается.       — Не успеем ко времени, глава.       — Я сказал, поворачивай!

***

      Коко сидит с недовольной миной, но высказать недовольство вслух не решается, шуршит своей папкой, обмахивая лицо, хоть в салоне и так уже не жарко; шуршание бесит. Санзу переписывается с кем-то, быстро набирает текст, похоже, очень длинный, потому что тихое щёлканье не прекращается; щёлканье тоже бесит. Майки просто ждёт, не сводит глаз с колышущегося края зонтика около соседней кафешки. Этот зонтик словно машет ему на прощание. Вот-вот что-то будет.       Ему и готовить себя ни к чему не надо, он давно готов, просто ждал, чтоб позвали. И вот наконец позвали, потребовали, чтоб приехал именно по этому адресу. Странный сюрприз, долгожданный подарок.       Эма…       Он, всего лишь мысленно произнеся её имя, хочет улыбнуться, но улыбка сама собой превращается в болезненную гримасу. Майки не расстраивается, он знает, что Эма всегда всё поймёт, особенно про него. Пока она была рядом, можно было не бояться ничего в этом осточертевшем Здесь. Её уже давно нет, и он боится даже себя самого, особенно себя самого.       Вот бы ты сейчас была со мной и сказала…       — Дойду до магазина, скоро вернусь.       Коко открывает дверь, но выйти не успевает, потому что мимо на огромной скорости проносится грузовик, таранит синий автомобильчик, который почти свернул на эту самую улицу, и впечатывается в стену.       В ту же секунду мир для Майки теряет цвет, звуки пропадают, и он, заранее зная, кто именно находился в синей машине, всё равно идёт, чтобы посмотреть. Санзу за ним, хватает, пытается увести обратно, потому что кругом люди, сразу слишком много людей, и есть те, которые снимают катастрофу на телефоны, и явно на фото и видео попадёт человек, который, как сомнамбула, идёт к покорёженному автомобилю. А потом этого человека узнают.       В автомобиле двое. Их уже нет. Лица есть. И месиво из железа и мяса.       В автомобиле двое.       Майки кричать не может, и слёз у него нет. Он знал, что умрёт сегодня, но не знал, что таким образом.       В автомобиле двое.       Такемичи и Хината.       Нет, трое.       Такемичи, Хината и кто-то ещё.       И кто-то ещё…       И кто-то ещё…       Нет!       Кто-То-Ещё.       Кто-То-Ещё пищит в детской люльке на заднем сидении. Убережённый неумелым ангелом, у которого не хватило ума спасти родителей, но хватило жестокости оставить в живых ребёнка, Кто-То-Ещё надрывается изо всех сил, сучит ручонками и дёргает ногами, возится в скомканном белоснежном пледе. Белоснежном, как на шее у Хинаты косынка, что теперь заляпалась кровью. Кто-То-Ещё напуган шумом, напуган тряской и ударом, но чудом цел и невредим. Майки смотрит на Кого-То-Ещё, а Кто-То-Ещё на него даже не обращает внимания, он просто очень испугался, и самому Майки это странно, потому что он понимает — у них двоих сейчас целый мир рухнул в лице Хинаты, вот только он это уже увидел, понял и даже осознал за секунду, а Кто-То-Ещё пока нет. Кто-То-Ещё вообще пока ничего не понимает. Майки тянет руку к люльке, его колотит крупной дрожью, зубы стучат.       — Скорей, скорей! — Кричит Санзу и, видя, что без младенца его босс не уйдёт, пробует отстегнуть люльку от сиденья.       Не получается.       Майки хочется исчезнуть, не видеть Хину мёртвой, не видеть её ребёнка, себя не видеть и не знать. Но он вытаскивает Кого-То-Ещё из люльки и бежит к машине, садится на заднее сиденье и кивает Санзу, который уже за рулём.       — Это ребёнок? Зачем здесь ребёнок? — Спрашивает Коко, оборачиваясь и глядя в упор на свёрток на руках Майки.       — Кто-То-Ещё, — одними губами произносит в ответ он.       Санзу резко разворачивает машину и гонит прочь, а Майки слышит взрыв и смотрит назад.       Всё.       Хинаты нет. Хината горит за спиной, а Майки уверен, что горит она у него внутри, его самого попутно превращая в пепел. Дунешь — рассыплется. Рассыпался бы, если бы не ребёнок на его руках.       Держать Кого-То-Ещё почему-то невероятно тяжело, хоть весит он не много. Он маленький и живой, он постоянно шевелится и кричит. Он слабый, он требует внимания, требует ласки и заботы, а Майки совсем не знает, как следует вести себя с младенцем, но решается — укладывает его на свои плотно сжатые бёдра головой на колени и пытается кое-как удержать его ручки своей рукой, неловко проводит ладонью по тельцу ребёнка и тихонько шипит, пытаясь унять крик. Но Кто-То-Ещё вдруг взвизгивает громче, и Майки пугается, что сделал ему больно, отдёргивает руки, закрывает ими лицо, сам сжимается и отворачивается, лишь бы не навредить. Понимает, что и колени его ходят ходуном, задыхается, боится детского крика, который не может прекратить, боится трупа Хинаты, который всё ещё там, в той машине горит и одновременно жуткой картинкой застыл перед его взором, за закрытыми веками.       — Кто-То-Ещё? — Шепчет Коко, округлив глаза, а Санзу пожимает плечами, мол, лучше не спрашивай, сам видишь, тут и так пиздец творится.       Он во все глаза глядит на младенца, а Майки даже повернуться к тому не может. У него всё ещё трясутся руки, всё ещё мало воздуха в лёгких, он всё ещё видит мёртвых Такемичи и Хинату. Всё ещё слышит крики Кого-То-Ещё, который потихоньку успокаивается из-за того, что Коко отвлекает его свёрнутым в узелок носовым платком да осторожным поглаживанием через плед — он сам не знает, зачем делает это, скорее, из жалости. К младенцу, не к Майки. Кто-То-Ещё немного затихает, и Майки на секунду забывается и расслабляет колени.       — Эй-эй-эй, ты чего, босс! — Коко, который так и сидит вполоборота, успевает поддержать головку ребёнка. — Надо осторожнее, давай я возьму, а ты отдохни.       Майки, встрепенувшись, сгребает свёрток с младенцем в руки, прижимает к себе, отворачивается, волком глядит на Коко и на Санзу, который прилип к зеркалу заднего вида и на дорогу почти не смотрит. Он сминает узловатыми пальцами мягкое детское покрывальце, чует телом уютное тепло младенца, слышит едва уловимый тонкий запах, утыкается носом в жидкие волосики на макушке и вдыхает, успокаивается.       — Не смей… не смей трогать Кого-То-Ещё! Никто не смеет трогать Кого-То-Ещё. Вы навредите ему. Я знаю, что делаю. Я знаю, что делаю!       — Конечно, знаешь, — соглашается Коко, отворачивается, толкает Санзу, чтобы тот следил за дорогой, но иногда украдкой поглядывает на Майки и на младенца.

***

      — Останови, — приказывает Майки, когда они проезжают мимо парка.       — Прямо здесь?       — Да. Нам нужно подумать.       Майки не понимает, в какой момент «я» превратилось в «мы», и почему подумать нужно именно «им», а не «ему», ведь Кто-То-Ещё думать не умеет. Он пока умеет просто быть, ему достаточно этого умения для того, чтобы его оберегали.       Как жаль, что с возрастом это умение теряется.       Он бредёт по парку, и младенец начинает плакать ещё громче, так что многие обращают внимание на странного молодого человека в чёрном, который сам вот-вот упадёт, но несёт кричащего ребёнка, небрежно завёрнутого в светлый плед. За ними на расстоянии в несколько шагов следует Санзу. Майки знает, что на него все смотрят, есть даже такие — качают головой и поджимают губы, думают наверняка, что перед ними наркоман или сумасшедший. Но он не может сказать, что у них с Кем-То-Ещё просто никого нет, поэтому они оба превратились в чужих некрасивых детей, никому не нужных, плачущих впустую.       Кто-нибудь, а?..       Хоть кто-нибудь?       — Может, Вам помочь? — Спрашивает девушка, не побрезговавшая остановиться рядом.       Майки теряется, он видит, что у неё есть коляска, а в коляске тоже ребёнок, что на согнутой руке у девушки болтается полупрозрачный пакет, в котором лежат апельсины и пара пачек с печеньем. Решает, что она не злая, и Кому-То-Ещё не навредит.       — Простите… простите, да… я не знаю, что делать. Моя сестра… сестра сегодня умерла и оставила мне… вот… а он плачет, и я…       Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. Помогите мне.       Прошу.       — Ох, какое горе, — девушка скромно поглаживает его по плечу и смотрит на личико младенца, — такой малютка и уже без мамы. Его покормить, наверное, надо. Он давно ел? У вас есть что-то с собой? Может, готовая смесь в бутылочке? — Она смотрит ещё раз на Майки, у которого в руках только ребёнок, и понимает, что спросила зря. — Ничего-ничего, у меня всё есть. Пойдёмте, здесь недалеко местечко, где никто не помешает.       Она забирает у Майки ребёнка и взволнованно поглядывает на Санзу, который, стоя в сторонке, следит за каждым её движением, опасливо оборачивается на него ещё и когда они идут вглубь парка — там под одним из раскидистых деревьев есть деревянный стол со скамейками, а чуть подальше веранды, где играют в настольные игры.       Прекрасная, добрая, счастливая девушка. Прекрасный и счастливый ребёнок её лежит в коляске, укутанный розовым пушистым одеялом и материнской любовью. У него даже есть мягкая игрушка-динозаврик. А у Кого-То-Ещё нет ничего и никого. Даже еды своей нет. Девушка достаёт из сумки бутылку со смесью, пару раз встряхивает, гладит младенца по головке и подносит соску к его рту. Пока Кто-То-Ещё ест, она смотрит только на него и говорит тихо-тихо слова такие нежные — «сладкий», «зайчик», «лучик», «конфетка», а ещё особо болезненное «мама будет», которое в душу Майки не летит белым лепестком, а падает ледяной глыбой.       Мама будет.       Майки вдруг приходит в голову мысль оставить ребёнка этой красивой милой девушке, которая явно позаботится о нём лучше, и уйти. Отправить ей денег, купить большой дом, чтоб ей с Кем-То-Ещё было удобно и хорошо. Но он тут же одёргивает себя. Хина не простит. Кто-То-Ещё не простит. Он сам себя не простит. Никто не простит.       Она подходит к нему и передаёт сытого и спящего младенца.       — У Вас замечатель…       — Спасибо, я Вам благодарен, — Майки не позволяет ей договорить, произносит эту благодарность таким бесстрастным тоном, хоть сам готов на коленях ползать перед этой девушкой за то, что она покормила и успокоила его ребёнка.       Моего?       Он берёт младенца, аккуратно и плотно завёрнутого в плед, и идёт прочь.       Ему сложно нести Кого-То-Ещё так, чтобы тот не проснулся, нужно постоянно поддерживать голову локтем или ладонью, постоянно смотреть на него, постоянно думать о том, чтобы не опустились руки, ведь раньше в них не было ничего столь ценного. Это отвлекает. Майки садится на скамейку у пруда, легонько двигает плечами, укачивая младенца, и сам раскачивается из стороны в сторону, потом откидывается на спинку и закрывает глаза.       Медленно течёт время, удлиняются тени, садится солнце, плещутся в пруду мелкие рыбёшки, вдалеке дети играют на площадке. Майки словно в забытьи теряется, реагирует только на редкую возню младенца. Он до сих пор не верит в смерть Хинаты, потому что держит сейчас её маленькое продолжение. Отвезти бы это продолжение к её родственникам или их с Такемичи друзьям (бывшим друзьям Майки), они точно знают, как поступить. Отвезти, убедиться, что Кого-То-Ещё приняли и о нём позаботятся, а самому покинуть Здесь вслед за Хинатой, потому что смысла оставаться дальше нет. И плевать, что Там и Такемичи будет тоже, Там это уже буде не важно.       Да, так и нужно поступить. Вот только кому отдать Кого-То-Ещё?       Майки долго перебирает в памяти людей и попутно то, что было у него с ними связано, и в итоге решает, что не хочет возлагать ни на кого из них такой груз. У них своя жизнь, да и Кому-То-Ещё будет лучше расти в семье, с бабушкой и дедушкой, с родным дядей.       Он поднимается со скамьи, стараясь не потревожить младенца, и направляется к выходу, хочет сказать Санзу, что нужно узнать адрес Наото Тачибаны, чтобы заехать и оставить ему Кого-То-Ещё, но слова сами застывают на губах.       Нельзя.

***

      — О, это же то самое место, боулинг, — говорит Коко, указывая на верхний этаж старого торгового центра, — вот времена были, когда-то мы собирались там. А вид с крыши просто потрясающий. Как-нибудь надо зайти, вспомнить прошлое.       — Чего его вспоминать, прошлое в прошлом, — усмехается Санзу.       Майки тоже смотрит на разбитые панорамные окна. Да, он в своё время часто бывал там, как и остальные члены группировки. Только неизвестно откуда взялось ощущение, будто с этим местом его связывает что-то ещё, и красивым видом он любовался совсем не просто так.       — Идём сейчас.       — А… ребёнок… — Коко вопросительно вскидывает брови.       — Кто-То-Ещё идёт с нами.       Майки помнит даже путь на крышу — по железной лестнице, плохо закреплённой, так что каждый шаг по ней отдаётся скрипом и громыханием.       Коко медленно проходит по широкой бетонной балке на крыше и тянет руки в стороны, будто пытается обнять весь город и все горящие цветными огнями высотки. Санзу задумался о чём-то. Майки смотрит по очереди на них, потом на Кого-То-Ещё, шлёпает к краю и наблюдает за людьми далеко внизу, потом переводит взгляд в ту сторону к горизонту, откуда тянется по небу густая, сдавливающая и без того тёмное ночное небо, чернота, где посверкивает молния изредка да рокочет гром.       Майки представляет, как прощается с Кем-То-Ещё. Его руки опустеют, его сердце будет вывернуто, и сам он станет лишним, неважным, и ни единой частицы Хинаты не останется уже с ним. Он страшится этого и понимает заранее, что без Кого-То-Ещё не сможет, что голос Эмы не просто так его направлял. Вдруг Эма была уверена, что именно Кто-То-Ещё сможет спасти её брата?       Не отдам тебя.       Но что мне делать с тобой?       Он хочет закричать, нет, завизжать во всю глотку, чтоб слёзы рекой и голова трещала, чтоб задыхаться от собственного крика и каждым словом давиться. Но он знает, что тогда растревожит Кого-То-Ещё, а утешить его сам потом не сможет, поэтому шепчет, словно молитву, не слышно, только губами:       — Эма, где ты? Дракен, чёрт тебя дери, я знаю, что ты с ней, скажи, чтоб откликнулась. Где вы? Где вы все, люди, которые знают, что делать? Хина, ты же тоже теперь там. Зачем ты оставила мне Кого-То-Ещё? Зачем ты не осталась с ним? Кто-То-Ещё погибнет без тебя, и я погибну. Ты бросила нас одних, Хина, зачем? И на кого? Хина… Эма… Вы все вместе, все есть друг у друга, но не у нас. У нас с Кем-То-Ещё никого нет. Всё теперь против нас. Как нам быть? Как нам выжить? Нет, чёрт, нет… У нас не получится. Как мы выживем без вас двоих? Я спрашиваю, как мы с Кем-То-Ещё выживем? Заберите нас к себе, мы не нужны никому тут. Кто-То-Ещё беспомощен, а я беспомощнее даже, чем он. Вы сделали нас с Кем-То-Ещё жалкими сиротами. Хина… Эма… Жестокие… Вы — самые жестокие ангелы из всех существующих. Пусть вас никогда не пускают к людям. Пусть никогда больше не будет ангелов среди людей.       Он зовёт своих мертвецов, потому что нет сил. Проще было позвать живых: тех живых, которые сейчас с ним, на этой самой крыше, или тех живых, что были всегда рядом, всегда под рукой, которые сейчас всё ещё ждут собрания, не смея разойтись по делам, ждут его, главу и повелителя, ждут указаний. А указаний у него нет, у него есть лишь просьба о помощи, которую он хочет высказать, но почему-то не может. Не может именно этим людям. А вдруг бы они помогли?       Должен сам.       Как прожить всю жизнь с Кем-То-Ещё? Как принять эту ответственность за него? Как распределить её на каждый день своей собственной жизни?       Можно всё исправить. Можно исправить прямо сейчас, и Майки точно знает, как именно — положить младенца на пол, а самому с разбегу сигануть. Он снова смотрит вниз и не боится за себя. Но внезапно ему становится страшно за Кого-То-Ещё. Кто-То-Ещё ведь его уже видел. Кто-То-Ещё, возможно, даже привык к его рукам, к его ужасным убивающим всё живое рукам. Кто-То-Ещё уже потерял сегодня навсегда руки родных отца и матери, так можно ли лишить его и других рук, которые, пусть один вечер, но носили его, защищали и пытались успокоить, как могли? Это Майки на роду было написано терять всех самых нужных людей. А у Кого-То-Ещё должна быть иная судьба. Самые важные люди обязательно будут рядом. Самый важный человек.       Самый важный человек.       Я.       Я — самый важный человек?       Ему стыдно даже думать об этом, не то, что произносить вслух. Но он решается и говорит:       — Я — важный человек. Я — важный человек. Я — важный человек.       Он отходит от края с самым сложным решением в жизни — отдать каждый свой взгляд Кому-То-Ещё, отдать бессонные ночи Кому-То-Ещё, отдать прикосновения усталых своих рук тоже ему. Кто-То-Ещё заслужил, чтобы о нём заботились.       А я заслужил тебя, Кто-То-Ещё.       — Мы с тобой выживем. Мы поможем друг другу.

***

      Ни один из собравшихся даже взглядом не показывает раздражение из-за того, что глава не просто задержался на несколько часов, но ещё и явился с визжащим младенцем на руках. Его слуга при нём, с объемным пакетом в руке. Хмурый Коко заходит следом и присоединяется ко всем остальным.       Глава садится в кресло и оглядывает присутствующих. Непроницаемые лица — они вообще человеческие? Чувствует, как его собственное лицо перекашивает от головной боли, как руки немеют от того, что Кого-То-Ещё он с них не спускал так долго. Майки кладёт младенца на колени и сгибается над ним, ухватившись за край сиденья.       — Есть какие-то важные вопросы, которые не могут потерпеть до следующего дня? — Наконец спрашивает он, поднимая голову.       Выслушивает доклады один за другим, и, хоть каждый из них заканчивается оговоркой «Но это можно решить потом», всё равно даёт указания. Ребёнок надрывается, а у Майки вид такой, будто он в следующую секунду либо умрёт сам, либо перестреляет всех присутствующих, поэтому никто не смеет ни слова сказать поперёк, ни переспросить.       Он раздумывает ещё и окончательно убеждается в том, что готов забрать у Кого-То-Ещё прежнюю жизнь, обрубить все его связи с семьёй, готов оставить эту частичку Хинаты себе.       — К завтрашнему вечеру нужны документы на этого ребёнка. У него должна быть моя фамилия, отцом должен быть записан я. Дата рождения пусть останется… сегодня.       Повисшую тишину нарушает Ран — его как будто ничто не удивляет, в отличие от Коко, который сидит с раскрытым ртом.       — Мы сделаем. Всё будет в лучшем виде. Только имя скажи.       — Что?       — У ребёнка будет фамилия Сано, — терпеливо, как для умалишённого, проговаривает он. — А какое имя?       Майки теряется, вглядывается в сморщенное красное от плача лицо Кого-То-Ещё, будто тот должен сейчас сам назваться.       — Завтра… завтра утром я скажу. Все свободны, — он подворачивает угол детского пледа, совсем размотавшегося, и идёт к уборной. — Санзу, за мной.       В туалете Майки кладёт младенца на столешницу возле раковины, осторожно вытаскивает из-под него плед и пытается расстегнуть крошечные пуговицы и снять одёжки с Кого-То-Ещё, который сейчас явно нуждается в том, чтобы его помыли. У Майки и так ничего не получается, ещё и крик младенца отдаётся как будто внутри черепа.       — Давай я, — выдыхает Санзу, швыряет рядом пакет с необходимыми вещами, купленными в супермаркете на обратном пути, включает воду на полную и начинает стаскивать ползунки. — Если что, я не нянька, дальше всё будешь делать сам или наймёшь кого-то.       — Он плачет, — еле выдавливает из себя Майки, и звучит это как оправдание.       — Они всегда плачут. Помню, Сенджу горланила так, что во всём квартале было слышно. День и ночь. День и ночь. Я уж думал было придушить её подушкой, — он криво улыбается, но на шутку его слова совсем не похожи.       — Почему не придушил?       — Выросла, — он с громким неприятным звуком отрывает клапан у пачки с салфетками, потом кое-как освобождает ребёнка от подгузника и оборачивается к Майки. — Слышишь, тут такое дело… Это девчонка.

***

      Оказавшись в своей комнате, Майки всё ещё не верит в то, что он не один — с ним теперь всегда частичка Хины, маленький безымянный Кто-То-Ещё. Девочка Кто-То-Ещё.       Он стоит у двери и крепко держит младенца, боится хоть пальцем лишний раз шевельнуть, чтобы не разбудить. Не смеет и шага сделать, только глядит в окно, за которым дождь шуршит тихонько.       Майки осматривает спальню и понимает, что ребёнка и положить тут некуда. Шагает осторожно из угла в угол, ищет место, но в итоге решает, что для Кого-То-Ещё это плохо. Вот он может не спать сутками, а Кто-То-Ещё должна спать побольше и даже во сне чувствовать, что рядом родной человек.       Обязан, теперь просто обязан делать всё для Кого-То-Ещё.       Завтра у неё будет своя кроватка, а сейчас Майки, удерживая одной рукой ребёнка, другой сворачивает своё одеяло жгутом, складывает, устраивает его там, как в гнезде, а сам ложится рядом и обнимает. Подтягивается ближе, насколько это возможно, чтобы не потревожить сон. Но она, наверняка уставшая от своих криков за весь день, всё так же сопит, поэтому Майки подползает вплотную и крепко прижимает к себе тёплый одеяльный кокон, утыкается лицом в плед, которым ещё утром живая Хината укутала маленькую дочь.       — Как тебя назвать, Кто-То-Ещё Сано? Как же? Как тебя звала Хина? — Он вдруг чувствует, как глаза начинает щипать, хочет отстраниться, но остаётся на месте, позволяет плечам чуть подрагивать да слезам сразу впитываться в плед. — Я дам тебе такое имя, чтобы ты была счастлива. Только… только не сейчас. Утром.       Он понимает, что для него Кто-То-Ещё будет миром, радостью, домом, семьёй, любовью, сердцем, жизнью, заботой, небом, опорой, весной, солнцем, запасом сил и вдохновением. Другие же будут видеть в ней рычаг давления, особый способ победить непобедимого Майки.       — Не победят, они не победят меня. Ты веришь мне, Кто-То-Ещё Сано? Они не победят нас с тобой. Я никому не дам тебя в обиду. Никогда.       На самой границе сна он думает о том, может ли он хоть чему-то научить Кого-То-Ещё, и в конце концов решает, что может.       Вода в море синяя, потому что в ней отражается небо.       «Зайчик» начинается на «З», а «арбуз» на «А», и он сладкий.       Руки перед едой мыть обязательно.       Весной обманчивая погода.       Самая вкусная лапша — в той кафешке недалеко от школы. Интересно, есть ли она ещё там? Надо бы узнать.       Надо бы узнать. Свожу тебя туда, когда чуть подрастёшь.