Море тому виной

      Сумерки окрашены цветами раненой, мертвой плоти, когда Леголас находит в себе смелость поднять голову к небу и солнцу, в памяти возрождая тонкие и липкие напевы молитв. День медленно разлагается в ночь — гнилую ночь.        Старым, тлеющим и полным щекочущей пыли пледом на плечи опускается усталость; щиплет в глазах и свербит на грани сознания. Леголас считает до десяти и обратно, но сбивается кровит сладким ядом мысль, что уж поздно, состоялась их встреча, в ничто обращая его топкое, тяжелое забытье в одиночестве. Поздно: он ранен, отравлен, разбужен. Мгновение Леголас замирает, пьяненный чувством собственного вырванного сердца, дрожащего в руках, прежде чем липкая кровь сменяется резкой и чистой холодностью стали.        Венозная синева мрамором отдает: нож для писем заточен многим лучше, чем положено. Леголас смеется хрипло и измученно, обожженный воспоминанием о старой рыжей луне, мраморе гроба и вязи золотых рун имени. Он в который раз думает, что предпочитает быть похороненным в земле черной живой, нежели найти последний приют в молчаливых усыпальницах под дворцом.        Леголас любит жизнь и не любит думать о смерти — не столь важно своей иль чужой. Он, однако, чувствует ее холодное, вересковое и колючее дыхание за спиною и смеет надеяться на то, что король соизволит исполнить последнее его желание, ибо отец этого никогда не сделает.        У Леголаса в груди, под клеткой ребер, в приторной сладости цветов задыхаясь сердце едва бьется; блеклые лепестки, кровью поцелованные, во рту горчат пеплом и шуршат в горле, а бабочки, тихо ломая крылья, умирают и гниют в легких, ни единого вздоха сделать не позволяя.       Леголас тонет.       Отец похоронит сына; королю же придется ужиться с мыслью, что наследник посмел пойти против его воли и позволил себе такую ужасающую слабость как смерть.        Из зеркала на него смотрит, прищурившись, кто-то чужой и незнакомый; Леголас, с легким, сонным ужасом находит в своих чертах жесткие и плавные — отцовские, видит себе не принадлежащие проблески в глазах, отчего-то выцветших и свои краски потерявших окончательно; видит-видит-видит. Видит все: что прежде не желал замечать, что хотят видеть в нем другие, что сам всегда боялся разглядеть.        Леголас теряет себя.       Он видит, но почти не боится — смысла в этом нет. Он видит и не узнает.       Леголас улыбается, наблюдая, как у отражения губы ломаются в уродливом подобии усмешки горькой, в ответ мысли, что, должно быть, забавно было бы разбить сейчас зеркало, раня в кровь руки, и кривым осколком поддеть чужую, широкими стежками пришитую к лицу маску, срезая ее с кожей вместе.        Он этого, разумеется, не сделает — отец, к несчастью, не поймет, а вызвать теперь его гнев едва ли благоразумно. Впрочем, есть ли разница?        Леголас помнит: их всегда было и останется лишь двое. Остальные истлеют, растворяются и, в конце концов, умрут; это не страшно, король давно его к мысли этой приучил. Двое.        Он, отец и король — трое. Королевству нужен государь, ему — не нужен отец, в своей лихорадочной, искривленной и в проклятом безумстве красивой привязанности чрезмерно опасный.        Его король нонче заскучал, что грозит смертью. Леголас знает: совсем скоро придет время, когда его одного станет недостаточно для насыщения чужого жадного голода. Этого он боится; без страха нет пути храбрости, теперь ему необходимой.         Сквозь него прямо сейчас проплывают, холодными пальцами сердца касаясь, обрывки снов: сад белоснежных цветов, буйно цветущих из трупов, сожженная призраками его собственной ревности башня, отцовскому сердцу столь дорогая, — не дороже ли сына всегда была? — и король, глядящий холодно и насмешливо. Его отец дышит им; его король находит его существование занятным и в высшей степени занимательным.        Леголас не против. Однако он проиграет, ведь огонь не был тем, что отец готов был ему позволить.        Его отец, безусловно, простит ему что угодно — стоит лишь вспомнить правильные слова и в достаточной мере правильно посмотреть: видеть все вовсе не обязательно, — что угодно... Но не то, что он станет просто лишь Леголасом, без чужих черт, теней и отблесков.       Ведь его король готов сыграть с ним — ради этого и из-за этого. Ведь его отец, безусловно, любит его. Ведь оба незнакомца, живущие в едином теле, давно уж утопили своего сына Ей во славу и себе во имя.       Леголас гниет в шаге от черты смерти.